2+2

Эротические сны снились Чонвону теперь почти каждую ночь. В течение дня он не позволял себе думать на эту тему — ему казалось, что Джей каким-то образом может догадаться, что происходит у него в голове. Но ночью контролировать себя он не мог, и всё, что он так тщательно пытался прогнать из своей головы днём, обретало форму ярких картинок, сопровождавшихся пугающе реальными ощущениями, за которые с утра было стыдно. Едва ли этим снам стоило удивляться, ведь он по-прежнему хотел Джея, хоть и боялся это показывать. К тому же Джей был всё время рядом. Он прикасался, обнимал и целовал Чонвона, пусть и совсем целомудренно. Его запах окружал Чонвона, дурманя, буквально сводя с ума, — Чонвон чувствовал его на себе, на своих волосах и руках. Этот запах проникал в его сны, и он же был первым, что Чонвон чувствовал по пробуждении. В его снах был не только Джей — иногда в них появлялись Хисын с Джейком, хотя Джей снился чаще всего. В одну из ночей они приснились ему все трое сразу, в горячечно сладком, невозможном сне: Хисын с Джейком удерживали его запястья, прижимая к кровати — мягко, ласково, но совершенно не давая сопротивляться, а Джей в это время спускался поцелуями по его обнажённому телу и совсем скоро должен был дойти до низа живота… Чонвона разбудил собственный стон. Он тут же испуганно зажал себе рот, не зная, не слышал ли это Джей, но в соседней комнате было тихо, и он успокоился. Его тело пылало как в лихорадке, и руки сами собой потянулись огладить живот и грудь под футболкой, но он заставил себя остановиться. Обняв себя за плечи, он попытался снова уснуть, но сон не принёс облегчения, вместо этого выдав новую порцию смущающих видений. Ему приснилось, что он встал с кровати и прокрался в комнату Джея, где юркнул к нему под одеяло. Всё ощущалось так реально, словно происходило на самом деле, только страха он не испытывал. Во сне он принялся ласкать Джея, гладя его под футболкой и бесстыдно трогая между ног, пока Джей не перевернул его на спину и не прижал его руки к подушке над головой, удерживая с той же нежной неотвратимостью, что и Хисын с Джейком в прошлом сне… Чонвон проснулся в нестерпимом возбуждении. Ещё не придя в себя, он скользнул рукой себе в трусы и торопливо сжал член. Удовольствие, которое он испытал от этого, было таким болезненно острым, что он едва не закричал. Он зажал себе рот подушкой, и это было как раз вовремя, потому что следом пришёл оргазм, такой долгий, такой сладкий, что он забыл обо всём, в том числе и о спящем за стенкой Джее. Наутро, сидя на подоконнике и наблюдая за тем, как Джей готовит омлет с какой-то зеленью, Чонвон гадал, слышал ли он что-нибудь ночью. Джей вёл себя как ни в чём не бывало, но это ничего не значило: он умел владеть собой. Весеннее солнце светило Чонвону в спину, горячими лучами оседая на голой шее, и он, по-кошачьи щурясь, то и дело проводил пальцами по коже, отмечая, как она понемногу нагревается. Он старался запомнить, что и как делает Джей: до какого состояния обжаривает зелень, как взбивает яйца и сколько кладёт соли, хотя и подозревал, что, когда он сам попробует это повторить, у него получится совсем не так, как у Джея: он забудет посолить, или не успеет вовремя выключить, или, может быть, вообще напутает и положит не ту зелень и тем самым всё испортит. Готовить Чонвон не умел. Дома он питался бутербродами из того, что находил в холодильнике, а если ничего не было, то ел шоколадные хлопья, которые были всегда, заливая их молоком, если оно было, или всухомятку, если нет. Джей говорил, что он так испортит себе здоровье, и теперь, когда они жили вместе, пытался приучить его к более нормальной пище. Он спрашивал у Чонвона, чего бы ему хотелось, и готовил всё, что он просил, — всё, кроме одного. — А можешь сварить кофе? — спросил Чонвон нерешительно. Джей замер с лопаткой в руке и мягко сказал: — Я уже заварил чай. — Я… — Чонвон запнулся, но потом всё-таки досказал: — Я ненавижу этот чай. Он пахнет аптекой, и я чувствую себя больным. Джей удивлённо обернулся, и Чонвон, поймав его взгляд, добавил: — Я так устал чувствовать себя больным. Его голос предательски зазвенел на конце фразы, и на мгновение он испугался, что сейчас расплачется или… или с ним случится что-то ещё, он понятия не имел, что. Но ему удалось сдержаться, хотя это и ощущалось как балансирование на натянутом над пропастью канате. — Я не знал, что этот чай тебе настолько противен, — тихо сказал Джей. — Если бы ты сказал, я ни за что не стал бы заставлять тебя его пить. — Поначалу он мне даже нравился, — вздохнул Чонвон. — Но я же понимаю, почему ты это делаешь, и иногда… — он нервно сглотнул, — иногда я начинаю чувствовать себя так, словно нахожусь в комнате с мягкими белыми стенами. Нахмурившись, Джей резко отвернулся — Чонвон видел только, как напряглись его плечи и спина. Чонвон молчал, не зная, что сказать, пока Джей заливал зелень смесью яиц и молока. Потом сделал ещё одну попытку объяснить свои чувства: — Джей, одна чашка кофе не убьёт меня. Тебе не нужно беспокоиться обо мне так сильно. Тем более что кофе я уже пил с Хисыном. Джей чему-то усмехнулся. Постепенно его поза стала более расслабленной, и когда он снова посмотрел на Чонвона, на его лице была уже привычная улыбка. — Хорошо, кофе так кофе. Признаться, я по нему тоже очень соскучился. — Здорово, — Чонвон захлопал в ладоши, вдруг почувствовав себя ребёнком, выпросившим у взрослых какое-то очень вредное, но вкусное лакомство. Джей пил крепкий чёрный кофе с половинкой ложечки мёда. Чонвон, напротив, разбавлял свой кофе молоком так, что молока там становилось больше, чем кофе. Раньше он ещё и сыпал туда много сахара, но теперь, беря пример с Джея, заменил сахар на мёд — так оказалось гораздо вкуснее. Они сидели за кухонным столом друг напротив друга, и Чонвон медленно, наслаждаясь каждым глоточком, пил свой кофе и невольно любовался Джеем: тем, как ложилось солнце на его смуглую кожу, как топорщились со сна его волосы и как между бровей появлялась тонкая резкая складочка, когда он о чём-то задумывался, однако стоило ему посмотреть на Чонвона, как эта хмурая гримаса тут же сходила с его лица. В очередной раз пересекшись с ним взглядом, Чонвон рассмеялся. — Что? — спросил Джей, подперев подбородок ладонью и теперь уже намеренно буравя его взглядом. Улыбка на его губах, тем временем, становилась заметнее с каждой секундой. — Ничего, — сказал Чонвон. — Просто я очень счастлив быть с тобой. Джей притворно прищурился, отчего стал так похож на хитрого котяру, что это вызвало у Чонвона новый приступ хохота. — А я-то как счастлив, — промурлыкал Джей. Это всё было правдой, и счастье обволакивало Чонвона, словно солнечный свет, но было и что-то другое, ночь внутри, с гоняющимися друг за другом тенями — сумбуром переполнявших его чувств, для которых он не находил названия и которые пугали его своей силой. Ему казалось, что он был всё время на пределе, и, вопреки тому что он сказал Джею этим утром, любая неприятность могла полностью лишить его равновесия и заставить потерять над собой контроль. Но каждый раз, когда это должно было вот-вот произойти, находилось что-то другое, что удерживало его, какая-нибудь мелочь, вроде запаха кофе или воспоминания об объятиях Джея, милого сообщения от Хисына или мысли о скором лете. Чонвон только боялся, что однажды не найдётся того, за что можно уцепиться, и тогда ничто не спасёт его от падения в пропасть. Раньше, у себя дома, он справлялся со своими невыносимыми чувствами нанося себя порезы. Но теперь, у Джея, он не мог себе этого позволить — это казалось неуважением к Джею, не говоря уж о том, что Чонвон боялся даже представить его реакцию на новые порезы. По ночам, когда сопротивляться кипящему в груди хаосу становилось сложнее, чем днём, он начал царапать свои бёдра, впиваясь ногтями в кожу до кровавых полос, не таких глубоких, какие оставлял нож, но кривых и гораздо более уродливых, и однажды, когда боль от царапин показалась ему слишком слабой, почти смехотворной по сравнению с тем, что он испытывал, Чонвон впился зубами себе в руку, чуть пониже локтя, с такой силой, словно хотел откусить кусок плоти. Это помогло, но на руке остался огромный тёмно-фиолетовый синяк, в котором слишком явно прослеживались следы зубов, и теперь ему приходилось носить кофты с длинными рукавами даже дома. Джей не должен был этого видеть — синяк наводил на мысли о болезни или даже о чём-то худшем, о чём-то вроде потери человеческого облика. Чонвон говорил себе, что такое не должно повториться и что он должен перестать царапать себя. Но как заставить себя действительно прекратить, он не знал. Ему было нестерпимо стыдно, но хуже всего было то, что и стыд не заставлял его остановиться — наоборот, он был ещё одной из причин сделать это снова. Очередное солнечное утро сменилось дождливым днём. Сидя на паре по истории, Чонвон мельком взглянул на сбегающие по окну капли и вдруг вспомнил, что где-то дома у него была весенняя ветровка — лёгкая, но непромокаемая, приятного оливкового цвета, с удобным капюшоном и как раз для такой погоды. «Я хочу сегодня съездить домой. Забрать куртку и, может, ещё кое-что из вещей», — написал он Джею. «Может, завтра? Сегодня у меня репетиция с группой, а завтра я смог бы сам тебя свозить», — ответил Джей. «Нет, я лучше сам. Не уверен, что быстро найду то, что мне нужно, и не хочу, чтобы ты ждал». Джей начинал писать ответ несколько раз, а Чонвон в это время придумывал, что возразить, если он напишет, что ему нетрудно подождать или что-нибудь в этом духе. Но, к его удивлению, в финальном сообщении было только: «Ладно. Напиши, если наберёшь столько вещей, что за тобой всё-таки нужно будет заехать» — и подмигивающий смайл. Чонвон улыбнулся — и на мгновение сам удивился тому чувству нетерпения, которое охватило его при мысли о возвращении домой, пусть и недолгом. Что там, дома? — спросил он сам себя. Он знал, что мать всё ещё в больнице, а отец — непонятно где, но точно не там. И всё же ему хотелось туда вернуться, и дело явно было не в забытой куртке. Чонвон не бывал дома ни разу со дня побега — всё самое нужное ему принесли Хисын с Джейком, а если чего-то из одежды не хватало, Джей давал ему свои вещи: до сих пор это казалось проще, чем прийти туда, где всё возвращало к мыслям, от которых он пытался убежать. Хисын рассказал, что когда они приходили за его вещами, одежда в его комнате валялась на полу — должно быть, её разбросала мать. Чонвон не стал расспрашивать о деталях, но теперь, подходя к двери квартиры, вдруг представил, что увидит в ней что-то страшное, может быть, найдёт её разгромленной или увидит следы крови. Эта мысль, впрочем, не заставила его повернуть назад, и едва зайдя внутрь, он понял, что ничего такого здесь не будет. Квартира встретила его ощущением покинутости, как будто он сбежал отсюда годы назад и с тех пор никто здесь не жил. Разувшись, он прошёл по комнатам, стараясь ступать неслышно, в глубине души боясь потревожить царившую здесь тишину. Всё оставалось так, как он видел в последний раз, только дверь в кладовку кто-то (наверное, отец) аккуратно прислонил к стене. Подойдя к своей комнате, он остановился на минуту, но потом робко заглянул внутрь. Его одежда, которую он оставил на стуле, комом лежала в изножье кровати, а гардина была сорвана с креплений, один её край лежал на шкафу, а другой упирался в спинку кресла, но, помимо этого, всё выглядело нормально. Чонвон сделал шаг вперёд, и тут же в ступню ему вонзилось что-то острое. Ахнув, он взглянул под ноги: на полу лежал осколок его любимой жёлтой кружки, которую он оставлял на тумбочке. Он оглядел комнату, но больше осколков не увидел — видимо, кто-то их уже убрал. Всё равно он стал ступать аккуратнее. Он не помнил, где видел ветровку в последний раз. Он поискал в шкафах и в куче одежды на кровати, но не нашёл её. Тогда он начал перебирать вещи по второму кругу и снимать всё с плечиков, на случай, если бы она висела под чем-то. Он заглянул в ящики комода с футболками и носками и даже на верхнюю полку шкафа, где хранилось только старое одеяло. Ветровки не было нигде. Чонвон сел на край кровати, пытаясь сообразить, где ещё она может быть. Может, в кладовке (он неосознанно передёрнул плечами)? Или мать случайно забрала её в свою комнату? Его охватило чувство беспомощности, преувеличенное, даже абсурдное, если вспомнить, что речь шла всего лишь о ветровке, про которую он до сегодняшнего дня вообще не вспоминал, но оттого не менее мучительное. Чонвон устало потёр лицо руками, и ему показалось, что он сейчас расплачется, но в этот момент он всё-таки вспомнил, где она должна быть: он собирался её постирать и положил в корзину с грязным бельём, да так там и оставил. Он вздохнул с облегчением: снова нашлась мелочь, которая спасла его. Ветровка одиноко лежала на дне корзины. Достав её, Чонвон рассеянно огляделся, думая о том, в какую сумку или пакет её положить, и вдруг его взгляд остановился на дверце стиральной машины, в которой что-то лежало. Отложив ветровку, Чонвон присел на корточки и открыл дверцу. На него сразу же дохнуло запахом затхлости и плесени. Должно быть, мама включила стиральную машину, а потом… — подумал он, и ему снова стало грустно. Он сходил на кухню за мусорным пакетом. Натянув его на руку, Чонвон взял слипшееся в ком бельё из машинки и стряхнул его внутрь пакета. Там оказалась его чёрная футболка, домашние штаны и несколько пар носков. Он хотел было уже завязать пакет, но заметил прилипший к барабану ещё один носок. Стараясь не дышать затхлым запахом, он подцепил носок двумя пальцами и быстро забросил его в пакет. На ощупь он оказался чуть влажный и какой-то странно мягкий, словно должен был разложиться прямо у него в руке. Прикосновение к нему оставило на коже неприятное ощущение, и Чонвон, едва сдержав рвотный позыв, бросился отмывать руку. Ощущение не проходило, хуже того, ему начало казаться, что запах затхлости прилип к нему, впитавшись в одежду и волосы. Он тёр и тёр руки с мылом, уже перестав понимать, зачем это делает, пока навалившееся на него чувство бессмысленности любых действий не заставило его остановиться. Автоматически выключив воду, он устало опустился на пол ванной и скользнул взглядом по пакету. Испорченные вещи, слипшиеся в один грязный комок, — это так напоминало то, что он чувствовал внутри. Он попытался подумать о чём-то, что должно было поддержать его. Он вспомнил, как обнимался с друзьями и грелся их теплом, но сейчас мысль об этом только сделала хуже. Стоило ему подумать о них, о доброте Джейка, о чистоте Хисына, о внутренней силе Джея и его стремлении к совершенству, как его тут же охватило чувство, что ему не место рядом с ними. Внутри него скрывалось что-то уродливое, что душило его и проступало на коже царапинами и этим ужасным синяком. И он никак не мог с этим справиться. Подтянув колени к груди и обхватив их руками, Чонвон разрыдался. Ему казалось, что внутри него что-то рушится и падает в пропасть. Это было больно, но в этой боли крылось и облегчение: ему больше не нужно было делать вид, что всё в порядке. Не нужно было держаться или притворяться перед самим собой, и только теперь он понял, какой невыносимо тяжёлый груз он нёс в себе всё это время. Он не знал, как долго он плакал. Слёзы не останавливались, даже когда эмоции притупились и им на смену пришло внутреннее онемение, и только когда он почувствовал себя полностью опустошённым и обессиленным, рыдания постепенно затихли в его груди. Чонвон просидел на полу ещё какое-то время, уткнувшись лицом в колени, потом медленно поднялся на ноги и долго умывался холодной водой. Ему стало лучше, но голова гудела и казалась такой тяжёлой, что он покачнулся на ногах. Вытерев лицо полотенцем, он автоматически прихватил с собой ветровку и вернулся в свою комнату, где рухнул на незаправленную кровать. Его охватило спокойствие — непривычное, холодное, словно его душа застыла в неподвижности. Отсюда не хотелось никуда уходить. Нащупав в кармане брюк телефон, Чонвон взглянул на время — Джей с Хисыном уже должны были закончить репетицию и разойтись по домам. Он не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы разговаривать с Джеем, да и не представлял, что ему сказать. Он решил подумать обо всём этом завтра, а пока — просто соврать. «Я останусь сегодня у Хисына», — написал он, зная, что Джей точно не рискнёт вмешиваться в их с Хисыном отношения, а самому Хисыну сегодня почти наверняка не придёт в голову пообщаться с Джеем и тем самым случайно раскрыть ложь Чонвона. «Хорошо, — ответил Джей через какое-то время, но потом прибавил: — У тебя всё в порядке? Куртку нашёл?» «Да, всё хорошо. Куртка оказалась в корзине для грязного белья». «Приготовить завтра что-нибудь особенное к твоему приходу?» Чонвон долго смотрел на это сообщение, чувствуя, как снова покатились из глаз слёзы. «Нет, не заморачивайся. Я съем что угодно». Убрав телефон обратно в карман, Чонвон свернулся клубочком на кровати, накрывшись курткой. Не то чтобы он сильно любил свою комнату и не то чтобы он хотел здесь быть, но наконец-то он ощутил себя по-настоящему дома. Он собирался здесь остаться.