Sprigs of Tansy // Веточки пижмы

Уважаемый читатель, Я позволю себе дерзость и позволю себе вставлять предложение по музыке к моментам… потому что я так чувствую Трек love & hate - michael kiwanuka —————- Гермиона - 17 апреля 2013  То, что мы называем началом, часто оказывается концом, А завершить — значит положить начало. Конец — это точка, откуда мы начинаем. Мы умираем вместе с умирающими: Смотри — они уходят, и мы уходим с ними. Мы рождаемся вместе с мёртвыми: Смотри — они возвращаются и приводят нас с собой. Мгновение розы и мгновение тиса Равны по своей длительности. Народ без истории Не освобождён от времени, ибо история — это узор Из вне-временных мгновений. И потому, когда гаснет свет Зимним днём в уединённой часовне, История — это настоящее, и это Англия. Под притяжением этой Любви и зовом этого Призвания Мы не прекратим искать, И итогом всех наших поисков Станет возвращение туда, откуда мы начали — И мы увидим это место впервые. Автор: T.S. Eliot — Little Gidding (из цикла Four Quartets, 1942) Гермиона прочитала стихотворение в начале программы и слегка нахмурилась. Оно подходило для такого события — пожалуй, даже слишком идеально. Впрочем, иначе и быть не могло. Ни одна западная страна не проводила церемонии так, как британцы. Гермиона была уверена: прежде чем остановиться на этом тексте, организаторы перебрали весь поэтический запас страны. Элиот был удачным выбором. Он задавал настроение и давал слушателям пищу для размышлений, пока всё ещё только начиналось. Гермиона сидела почти у самого прохода, хотя перед ней оставалось ещё несколько рядов, в основном пустых. Она слушала орган и хор, следя за программой, пока во вступлении исполнялось с десяток произведений. Похороны должны были начаться ровно в одиннадцать, но процессии — уже в десять. Гермиона присутствовала как гостья и не входила ни в одну из процессий — пока что — поэтому её усадили более чем за час до начала. Этого времени оказалось более чем достаточно, чтобы поразмышлять об Элиоте. Когда стрелка её часов коснулась десяти, вокруг всё изменилось: начались процессии. Гермиона осталась сидеть, как и предписывала программа, пока рассаживались главы государств и представители дипломатического корпуса. Когда-нибудь, много лет спустя, она сама будет среди них — она была в этом уверена. Она заметила, как вместе с ними вошёл Кингсли Шеклболт. А следом за ним — знакомая светлая голова, заставившая Гермиону недовольно сморщить нос. Драко Малфой. Он был одет так, будто являлся каким-нибудь лордом с длинным титулом. На деле же она прекрасно знала: он всего лишь сопровождает Кингсли в качестве охраны. Говорили, что его выбирали для подобных мероприятий из-за его выдающейся магии без палочки — достаточно мощной, но при этом малозаметной, чтобы не нарушить Статут о секретности, если вдруг придётся её использовать. А ещё — он был единственным аврором, достаточно высокомерным и достаточно богатым, чтобы органично вписаться в подобное общество. Кингсли не так уж часто посещал подобные события, но всякий раз глава аврората, Гавейн Робардс, назначал именно Малфоя дежурным. Гермиона тихо фыркнула, заметив, что на нём фрак, как и на остальных маггловских мужчинах, и даже какие-то военные ордена украшали его пальто. Это выглядело нелепо. Она неловко поёрзала, когда поняла, что Кингсли и Малфоя посадят совсем рядом — всего в трёх проходах впереди и на один ряд ближе к центру. Когда они проходили мимо, Гермиона опустила голову и испытала явное облегчение, когда стало ясно: он её не заметил. Хотя Гермиона вовсе не была религиозна, она мысленно вознесла молитву о том, чтобы он и дальше оставался в блаженном неведении о её присутствии на протяжении всей этой церемонии. В конце концов, они находились в соборе Святого Павла. Если Бог существовал, он наверняка мог её сейчас услышать. Она вновь опустила взгляд на программу, и ровно через десять минут расселись лидеры мировых религий. Ещё через пять — Лорд-спикер и действующий премьер-министр Дэвид Кэмерон. Гермиона внимательно наблюдала, как он проходит мимо. Её место у прохода давало ей отличный обзор, но он даже не взглянул в её сторону. Разумеется, не взглянул. Они никогда не встречались лично. Когда премьер-министр проходил мимо Кингсли, они обменялись кивками. Но к явному раздражению Гермионы, премьер, кажется, кивнул и Малфою тоже — и она тут же недовольно сморщила нос. Они что, знакомы? Вряд ли. Я бы об этом знала… Она поджала губы, но снова сосредоточилась на программе, когда появился архиепископ Кентерберийский вместе с другими высокими духовными лицами. Затем настало время подняться — началась религиозная процессия. Гермиона расправила плечи и выпрямилась, но её взгляд невольно притянулся к двум высоким фигурам в трёх рядах впереди, по другую сторону прохода. Кингсли выглядел внушительно — как всегда. Он проделал поистине выдающуюся работу, сумев сосредоточить власть в своих руках и удерживать её все эти годы. Гермиона была почти уверена: если он того захочет, он сможет стать самым долгоправящим Министром магии в истории. Она уважала его за способность объединять совершенно разные группы и постепенно ослаблять влияние сторонников чистоты крови — и всё это, одновременно удерживая страну от экономического краха после падения Волдеморта. Да, она не всегда соглашалась с его решениями, но одно было очевидно: при нём магический мир расцвёл, как только он сумел укрепиться и провести их через особенно тяжёлые годы сразу после войны. Слева от Кингсли стоял Малфой — и он был даже выше министра. Он и раньше был высоким, но, поздно повзрослев, после войны резко вытянулся, почти сравнявшись ростом с Роном и заметно раздавшись в плечах и груди. Его светлые, почти серебристые волосы сияли в свете собора, словно маяк. Даже с её места было видно, что его фрак сидит безупречно. Женщины в проходе позади него, судя по тому, как они наклоняли головы, украдкой рассматривая его, тоже это заметили. Гермиона закатила глаза, когда музыка сменилась — это означало прибытие самой важной персоны сегодняшнего дня. Ну, возможно, не считая той, ради кого всё это происходило. Её Величество Королева. Гермиона вовсе не была ярым сторонником монархии, но, как и большинство её соотечественников — и соотечественниц, разумеется — испытывала к королеве Елизавете II глубокую, почти тёплую привязанность. Эта женщина сама по себе была институтом. И обладала поразительной способностью оставаться над скандалами и политикой — даже тогда, когда её собственная семья оказывалась в их центре. Сегодня её сопровождал супруг, герцог Эдинбургский. И когда королева прошла буквально на расстоянии вытянутой руки, у Гермионы перехватило дыхание. Их взгляды встретились — и время словно остановилось. На короткое мгновение она перестала быть женщиной в расцвете сил, которая пятнадцать лет назад помогла выиграть войну. Она забыла о своих политических амбициях, о будущем, в котором её собственные похороны однажды могут быть столь же величественными. Вместо этого она почувствовала себя маленькой девочкой — перед женщиной, которая, казалось, знает всё о мире и обо всех людях в нём. Гермионе показалось, что королева за долю секунды считывает её, замечает детали и делает выводы. И она внезапно ощутила себя почти обнажённой под этим взглядом — пока на губах королевы не мелькнула едва заметная улыбка, и она не отвернулась. Мгновение закончилось. Королева прошла дальше. Гермиона тихо выдохнула — и тут же замерла, потому что встретилась с другой парой глаз. Они смотрели прямо на неё, полностью игнорируя королеву, которая в этот момент проходила мимо их обладателя. Глаза цвета дождевых туч. И, как обычно, в них читалась насмешка. Малфой даже не пытался скрыть, что разглядывает её. Его взгляд задержался на чёрной шляпке, закреплённой сбоку в её волосах — среди аккуратно уложенных локонов, убранных от лица. Вуаль, несколько тонких перьев — всё сдержанно, ничто не мешает обзору сидящим позади. Затем его взгляд скользнул к её ушам — к серьгам с жемчугом и бриллиантами — и ниже, к ожерелью. Сегодня она выбрала двойную нить жемчуга. И, увидев, что королева тоже надела двойную, а не привычную тройную, Гермиона поняла: выбор был правильным. Её украшение выглядело элегантно, строго и в то же время неброско. Эти жемчуг и серьги были семейной реликвией — пожалуй, самыми ценными украшениями, которыми владели она и её мать. Они делили их между собой по особым случаям. А сегодняшний день, безусловно, был именно таким случаем. Затем взгляд Малфоя скользнул ниже — к лацкану её платья, где была закреплена маленькая брошь с бриллиантами в форме лилии. Эта брошь принадлежала семье Поттеров и когда-то была собственностью самой Лили Поттер. Джеймс подарил её ей в день их свадьбы, а после войны Гарри передал её Гермионе. Он сказал, что она для него — как сестра, и что его мать хотела бы, чтобы эта брошь досталась его сестре. Каждый раз, вспоминая тот момент, Гермиона чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она часто носила эту брошь — в память обо всём, что они пережили вместе. Малфой, похоже, узнал её: он едва заметно кивнул самому себе, прежде чем его взгляд продолжил своё медленное движение вниз. Гермиона усилием воли заставила себя не покраснеть, пока он рассматривал её наряд: чёрное пальто-платье, идеально скроенное, с длинными рукавами, приталенное и слегка расширяющееся к низу, заканчивающееся ровно на уровне колен. Его взгляд скользнул по чёрным кружевным перчаткам, затем по шёлковым чулкам и туфлям — закрытым, разумеется, с высокими, тонкими каблуками. Он снова встретился с ней взглядом и чуть приподнял бровь. Гермиона сжала челюсть, заставляя жар на щеках отступить. Сегодня она выглядела идеально. Во всяком случае, ей так казалось. Она провела настоящее исследование, заказала платье в срочном порядке и добилась, чтобы его сшили специально для этого события, как только узнала о нём. Неужели он всё равно нашёл к чему придраться? Она выглядела не хуже большинства мелкой аристократии, окружавшей её — чёрт возьми. И всё же эта приподнятая бровь и насмешливый изгиб его губ, когда он заметил её румянец, заставили её вспотеть. Она не понимала, что именно в ней не так. Всё ли дело в шляпке? Потускнели ли её жемчужины? Она выбрала неподходящую ткань для платья? Или, может быть… перчатки? Её пальцы сжались вокруг программы, когда она мельком огляделась — и вдруг заметила, что большинство женщин вообще не надели перчаток. Но ведь Королева была в перчатках. Разве это не означало, что они уместны? Гермиона не знала, в чём ошиблась, но была уверена: Малфой нашёл в ней какой-то изъян. Внезапно она почувствовала себя простолюдинкой. И это было невыносимо. Она резко отвела взгляд и снова сосредоточилась на процессии. Скоро должны были внести гроб, и уж тогда даже Малфой, наверное, проявит достаточно воспитания, чтобы обратить на это внимание. В конце концов, его безупречные манеры — по крайней мере, те, о которых все говорили — и его умение колдовать без палочки были главной причиной, по которой Робардс неизменно назначал его на подобные задания. Малфой мог разбираться в маггловском мире хуже, чем Гермиона. Но в роскоши, богатстве и аристократии он разбирался безупречно. Похоже, маггловская аристократия была не так уж сильно отлична от волшебной. Гермиона вновь бросила на него взгляд и заметила, что он уже не смотрит на неё. Его лицо приняло подобающе серьёзное выражение — как раз в тот момент, когда мимо проносили гроб. Его несли военнослужащие, покрытый флагом Великобритании — и утопающий в поразительном количестве белых роз. Вся эта торжественность и пышность неожиданно тронули Гермиону. Дело было не в том, что она особенно симпатизировала Маргарет Тэтчер, чьи останки сейчас покоились в этом гробу. Честно говоря, Гермиона подозревала, что найдётся очень мало людей, которые по-настоящему любили бы любую женщину, достигшую такой высоты. Это, возможно, было несправедливо — но это было правдой. Сильные женщины всегда вызывали больше критики, чем мужчины. С точки зрения Гермионы, Маргарет Тэтчер была слишком консервативной и, безусловно, весьма противоречивой фигурой. Впрочем, это её не удивляло — премьер-министры всегда становились объектом споров и разногласий. Но вместе с тем не было никаких сомнений: она разрушила стеклянные потолки и заслужила прозвище, данное ей русскими — «Железная леди». Оставляя политику в стороне, Гермиона ясно понимала: Маргарет Тэтчер была жесткой, амбициозной, умной — и безжалостной. Иначе и быть не могло. Чтобы исполнить свою судьбу и стать первой женщиной — премьер-министром Великобритании, ей пришлось стать именно такой. Она даже превзошла Уинстона Черчилля, став самым долго правящим премьер-министром XX века. И, наблюдая, как её предают земле, Гермиона почувствовала знакомую искру — ту самую, свою собственную амбицию, вспыхнувшую с новой силой. Потому что Гермиона Грейнджер однажды станет Министром магии. Она шла к этому почти девять лет. Она приняла это решение не сразу после падения Волдеморта. На какое-то время ей казалось, что её истинное призвание — магические существа. Окончив Хогвартс после войны, она поступила на службу в Министерство — не без внутреннего сопротивления. В ней всё ещё жила горечь по отношению к чиновникам, которые бездействовали и позволяли проводить антимагглорождённые законы во время войны. Но она знала: если хочешь изменить систему, нужно работать изнутри. К сожалению, её работа в Отделе регулирования и контроля магических существ оказалась бесконечно разочаровывающей. Её инициативы снова и снова блокировались. За пять лет ей удалось добиться лишь одного — принятия закона, предусматривающего краткосрочное заключение в Азкабане за жестокое обращение с домовыми эльфами. Гермиона хотела бы гордиться этим законом. Но не могла. Он был бессилен. Чтобы наказание стало возможным, кто-то должен был напрямую сообщить о злоупотреблении. А связанные эльфы — те самые, кто чаще всего подвергался жестокому обращению — всегда могли быть вынуждены молчать. С момента принятия закона по нему не был арестован ни один человек. Это было настолько подавляюще, что Гермиона поняла: ей нужно больше. Больше власти. Более высокая должность. Что-то, что даст ей реальную возможность менять мир. В свой двадцать пятый день рождения она села с бокалом вина и листом пергамента — и написала наверху: Я хочу стать Министром магии. Оттолкнувшись от этого, она составила список промежуточных целей — ведь подобное достижение невозможно за одну ночь. Более того, скорее всего, на это уйдут не годы, а десятилетия. Гермиона решила, что готова с этим смириться. Но она всегда была человеком, живущим по целям, и ей был необходим чёткий план — путь от Отдела регулирования и контроля магических существ до кабинета Министра магии. Она разработала этот план — и начала воплощать его в жизнь. Гермиона подала несколько заявлений о переводе и совершила ряд горизонтальных переходов внутри Министерства. В итоге она заняла престижную должность в ДМП, где занималась взаимодействием с маггловским правительством, в особенности в вопросах внутренней безопасности. Её положение существовало на границе двух миров — двух правительств — и именно это стало причиной её присутствия на сегодняшних похоронах. Не всё шло гладко. Бывали моменты, когда силы покидали её, и тогда ей приходилось заново напоминать себе, почему она всё ещё так этого хочет. Но каждый раз, когда она начинала сомневаться в выбранном пути, неизбежно происходило нечто, что вновь укрепляло её в решимости — возвращало к той цели, которую она сформулировала для себя в двадцать пять лет. Присутствие на государственных похоронах первой женщины — премьер-министра было как раз таким моментом. Это напоминало ей о главном. О цели. О её собственном восхождении — к магическому эквиваленту этой должности. Божественная любовь, превыше всех любовей, Радость небес, сошедшая на землю, Обитай в нас, в смиренном своём пристанище, И венчай нас милостью своей. Иисус, Ты — сама сострадательность, Чистая, безграничная любовь; Посети нас своим спасением, Войди в каждое трепещущее сердце. Гермиона пела своим чистым сопрано — возможно, чуть громче, чем следовало, но она не могла сдержаться. Она любила петь. Всегда любила. А после войны, наконец, нашла время заняться этим всерьёз, с преподавателем. В трёх рядах впереди Малфой обернулся и бросил на неё странный взгляд, но Гермиона сделала вид, что ничего не заметила. Не мог же он выделить её голос среди тысяч других. Она не поднимала на него глаз, продолжая петь второй и третий куплеты по памяти. Затем настало время молитв, и присутствующих попросили встать на колени или сесть. Гермиона предпочла остаться сидеть — но её взгляд невольно притянулся к Малфою, который по какой-то необъяснимой причине действительно опустился на колени. Она не могла отвести от него глаз… пока снова не пришлось вставать. Господи, у неё просто отваливались ноги. Её туфли, безусловно, были «для мероприятий», но явно не рассчитаны на столь длительное стояние. Она неловко переминалась с ноги на ногу — и именно в этот момент Малфой обернулся. Он снова одарил её тем самым насмешливым взглядом, заметив, как она пытается облегчить себе жизнь. И Гермиона вдруг отчётливо поняла: он всё видит. Всё понимает. И, конечно же, мысленно смеётся над тем, что она забыла наложить заклинание комфорта. Прошло, казалось, бесконечное количество времени — Гермиона даже взглянула на часы и убедилась, что прошло действительно больше часа — прежде чем церемония наконец подошла к концу. К счастью, ей нужно было стоять только во время обратной процессии, когда участники покидали собор — начиная с королевы. После этого ей позволили сесть, как и большинству остальных, включая глав государств. Кингсли, обернувшись, впервые заметил её. Он подмигнул, и это заставило Гермиону невольно улыбнуться. Зато лицо Малфоя, проходившего в нескольких сантиметрах от неё, она демонстративно проигнорировала. И всё же она невольно напряглась, когда он протянул руку и небрежно провёл пальцем по подлокотнику её скамьи. В полумраке блеснул его перстень с печаткой, и её взгляд сам собой зацепился за него. Она почувствовала едва уловимое покалывание магии — и тихо ахнула. Её туфли стали мягче, чуть расширились, словно подстраиваясь под стопу. Гермиона изо всех сил сдержалась, чтобы не застонать от облегчения. Но глаза всё равно сами собой закрылись на мгновение — от чистого, почти физического удовольствия. Осознав это, она резко распахнула их — и сразу встретилась с его взглядом. Он, без сомнения, наблюдал за её реакцией. И выглядел теперь ещё более довольным. Он, конечно, ничего не сказал — лишь снова приподнял бровь, нарочито неискренне, и прошёл дальше. А Гермиона осталась сидеть, сжимая программу в руках, с неожиданно быстро бьющимся сердцем. Это было типично для Драко Малфоя. Он всегда вёл себя с ней именно так. Постоянно поддразнивал, высмеивал каждый раз, когда обстоятельства сводили их вместе… И вдруг — ни с того ни с сего — делал что-то по-настоящему доброе. Это сводило её с ума. Она никогда не понимала, на каком месте находится рядом с ним. Гермиона терпеть не могла терять почву под ногами — а он, казалось, обладал редким талантом выбивать её из равновесия сильнее, чем кто-либо другой. С ним она никогда не знала, чего ждать: оскорбления или комплимента, колкости… или спасения. Возможно, сегодня с ним говорил сам Бог — и именно поэтому он решил помочь, воспользовавшись своей тонкой магией без палочки, которой завидовали остальные авроры. Без сомнения, при следующей встрече в Министерстве он снова станет прежним — раздражающим, самодовольным Малфоем. Гермиона закрыла глаза, позволяя своим измученным ногам впервые за три часа расслабиться. Она решительно вытеснила из головы этот сводящий с ума образ Драко Малфоя — и сосредоточилась на другом. Сегодня вечером у неё было свидание. И она надеялась — очень надеялась — что на этот раз всё действительно сложится. Потому что Гермиона Грейнджер точно знала: у неё есть и решимость, и трудолюбие, чтобы однажды стать Министром магии. Но прежде чем она сможет по-настоящему двигаться к своей мечте, ей не хватало одного. Мужа. Драко Драко разглядывал бутылку вина в центре стола, размышляя, стоит ли тратить время на третий бокал. — Маггловские похороны, Драко? Я просто не понимаю. Зачем Кингсли вообще нужно было там присутствовать? — спросила Нарцисса. — Я же говорил, мама. Она была маггловским премьер-министром. Кингсли пригласили как коллегу премьер-министра Кэмерона. — Но она уже не была у власти, когда Кингсли занял свой пост, — настаивала Нарцисса. — Я всё прочитала об этом в Потомке (The Scoin). Ты знал, что у неё был роман с Альбусом Дамблдором? Вот почему он так любил магглов. — Это неправда, мама, — устало вздохнул Драко. Потомок стал чем-то вроде чистокровного ответа Придире, который многие считали слишком либеральным и излишне благосклонным к режиму Шеклболта. После того как старик Ксенофилиус Лавгуд наконец ушёл на покой, статьи о странных магических существах стали появляться реже, но Луна была полна решимости продолжать выпуск журнала и расширять его аудиторию. За последние семь-восемь лет издание заметно политизировалось, хотя по-прежнему тяготело к теориям заговора и прочим вещам, в которые Драко совершенно не верил. Впрочем, регулярные эксклюзивы от Гарри Поттера придавали Придире некоторую долю достоверности — несмотря на то, что Луна недавно попыталась воскресить так называемый заговор Зубов (Аврорское управление работало вместе, чтобы захватить Министерство магии изнутри, используя сочетание тёмной магии и заболеваний дёсен.) По мнению Драко, Потомок был ничуть не лучше. Оба журнала имели одну и ту же привычку — публиковать откровенную чушь, просто с разных точек зрения. Его мать, однако, проглатывала каждую страницу и верила всему безоговорочно. И убедить её в обратном было практически невозможно. — Почему ты так говоришь, Драко? — Потому что Дамблдор был геем. Уверяю тебя, он бы не заинтересовался. Раздался звон — вилка выпала из рук Нарциссы. — Дамблдор был… — она не договорила. Драко закатил глаза. — Да. Это было общеизвестно. Нарцисса начала заикаться, и Драко бросил редкий молчаливый взгляд на отца в поисках поддержки. — Я тоже слышал подобные слухи, дорогая, — нахмурился Люциус. — Но, конечно, никогда не знаешь, чему верить. Лицо Нарциссы прояснилось. — Ну разумеется, слухи — это всего лишь слухи. Я уверена, Потомок прав. Они никогда не ошибаются. Они всегда ошибаются, — с сухой иронией подумал Драко. Он снова взглянул на вино и решил, что третий бокал выпьет уже дома. Оно того не стоило. — Что ж, на этой ноте я, пожалуй, пойду, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Напишу, когда узнаю свой график на следующий месяц. Родители тоже встали. Мать выглядела слегка расстроенной. В её светлых волосах уже пробивалась седина, а морщинки на лбу становились заметнее — особенно сейчас, когда она хмуро смотрела на него. — Мне бы хотелось, чтобы ты вернулся домой, Драко. Без тебя поместье уже не то. Драко подошёл к ней и, как обычно, легко поцеловал в щёку. — Я знаю. Но с моей работой это неудобно, ты же понимаешь. Мне вполне нравится моя квартира. «Новая» квартира была у него уже больше года, но для его родителей она по-прежнему оставалась лишь неприятной коробкой, состоящей из других коробок внутри. По сравнению с поместьем она казалась им современным уродством. И, разумеется, они ни разу не удосужились прийти и убедиться, так ли это. Нарцисса вздохнула. — Я бы вообще хотела, чтобы ты не работал, Драко. Ты знаешь, как я к этому отношусь. — Знаю, — ответил он, вновь прокручивая разговор, который они вели уже десятки раз за последние десять лет. — Но мне нравится моя работа. Она держит меня в тонусе. И помогла восстановить имя Малфоев. Люциус предсказуемо фыркнул — и Драко понял, что пора уходить. — Как я уже сказал, напишу насчёт ужина в следующем месяце. Мне нужно идти. Я должен составить отчёт о сегодняшних похоронах. Нарцисса поджала губы, но кивнула. Люциус, опираясь на трость, проводил Драко к камину в каминной комнате. — Сын, — произнёс он, остановившись. Драко лишь приподнял бровь. — Если ты намерен и дальше вести свой холостяцкий образ жизни, мне придётся передать всё Тедди. Он, конечно, ещё несовершеннолетний, но — Ему уже пятнадцать, отец, — закатил глаза Драко. — Да, я знаю. А значит, через пару лет он станет совершеннолетним. Поместье требует заботы, и я не собираюсь ждать вечно. Если ты не остепенишься, ты сам вынудишь меня к этому. Драко посмотрел на него холодно. На самом деле его не особенно волновало, если всё отойдёт Тедди. Он обожал младшего кузена. Но он также знал: Тедди не хочет той жизни и тех обязательств, с которыми вырос сам Драко. — Мне тридцать два, отец, — сухо сказал он. — Почти тридцать три, — заметил Люциус. — Через пару месяцев, да. — И за все эти годы ты ни разу не привёл к нам женщину. У Драко дёрнулся мускул на челюсти. — Нет. — Могу лишь заключить, что ты по-прежнему распыляешься, — грубо сказал Люциус. Драко с трудом удержался от закатывания глаз. На самом деле всё было совсем не так. У него уже давно не было ни серьёзных отношений, ни даже лёгких. Когда-то, в начале двадцатых, он, как и многие, «нагулялся», но это быстро потеряло для него всякий интерес. Отец, впрочем, знал лишь ту версию — и продолжал в неё верить. — Я свободный человек. И имею право встречаться с кем хочу. — Речь не об этом, — отрезал Люциус. — На данном этапе я бы принял почти любую, если бы ты просто привёл в дом ведьму. Драко натянуто улыбнулся. — Посмотрим. Люциус нахмурился. — Я не хочу передавать всё Тедди. Я привязался к мальчику, не спорю. Но он — не ты. Он не мой сын. Поместье должно быть твоим. Это твоё право. Твой долг. Драко лишь вздохнул. — Я знаю, отец. Ты говорил мне это всю жизнь. — Тогда найди кого-нибудь, Драко. Перестань распыляться. Остепенись. Заведи семью. Мерлин, да я бы даже принял магглорождённую, если бы это удержало твоё внимание. И прежде чем он успел остановить себя, перед внутренним взглядом всплыл образ — чёрные перья, тонкая вуаль, причудливая шляпка… и жемчужное ожерелье. Драко мгновенно поднял окклюменционные щиты, чтобы отец ничего не заметил. — Если я когда-нибудь приведу магглорождённую, тебе придётся следить за словами, — сухо заметил он. Ноздри Люциуса дрогнули. — Это, конечно, не мой выбор… — проговорил он. — Но если ты настаиваешь на… магглорождённой, я не стану возражать. Уже нет. Я соглашусь почти на любую ведьму, лишь бы поместье осталось за тобой. Драко закатил глаза. — Хорошо. — Хорошо? — переспросил Люциус. — Это значит, ты подумаешь? — Я никогда не не думал об этом, отец, — ответил Драко. Он помолчал, заметив скептический взгляд. — Просто проблема в том, что большинство женщин вокруг меня либо замужем, либо в отчаянии, либо почти дети. Я не могу встречаться со своей помощницей, как предлагала мама в прошлом месяце. Она всего год как окончила Хогвартс. Люциус нахмурился ещё сильнее. — Неужели нет никого, кто тебя заинтересовал? Совсем никого? И в этот раз перед глазами Драко всплыла другая картина: бриллиантовая брошь… и ноги в шёлковых чулках, заканчивающиеся на самых опасно высоких каблуках, какие он только видел. Он усилил окклюменцию до предела. — Нет, — коротко ответил он. Люциус заметно сник. — Ну что ж, не сдавайся пока, сын. Наверняка найдётся какая-нибудь ведьма, которую ты сможешь терпеть. На данном этапе, возможно, тебе стоит просто жениться на первой, с кем тебе понравится спать. По крайней мере, тогда выполнение долга не будет в тягость — тем более ты сам постоянно говоришь, что работаешь так много, что всё равно не будешь проводить с ней время. Драко поморщился, но лишь слегка кивнул — лишь бы поскорее закончить этот разговор. Они обсуждали это уже не первый год, в самых разных вариациях, и с каждым разом тон становился всё более отчаянным. Драко прекрасно понимал: если отец уже заговорил о магглорождённой, значит, терпение у него на исходе. Он ведь не имеет в виду ТУ самую магглорождённую… Дело было вовсе не в том, что Драко требовалось одобрение Люциуса, чтобы встречаться с магглорождённой. Нет. Просто самая интересная магглорождённая в его жизни была одновременно самой сложной — и много лет назад сама исключила себя из возможных вариантов. У Драко были глаза — как и у любого мужчины, чей взгляд невольно задерживался на Гермионе Грейнджер: её маггловские каблуки чётко отстукивали по мраморным полам Министерства, а волосы будто парили, окружённые остаточной магией, которая, казалось, всегда витала вокруг неё. Во время войны он оставил позади свои предубеждения относительно её происхождения. А спустя несколько лет оказался рядом с ней по работе в Министерстве. После неловкого, но искреннего извинения он всё чаще попадал в её орбиту — благодаря их теперь уже общим друзьям. Однажды он всё-таки набрался смелости и пригласил её выпить кофе. Ничего особенного — просто один раз, не более. Она отказала. Через несколько месяцев он попробовал снова. Она отказала снова. Драко не был глуп. Он умел понимать намёки. Его задевало, что она не сочла нужным уделить ему даже тридцать минут своего времени за чашкой кофе. Но факт оставался фактом. Он отказался от этой идеи — от той слабой надежды, что между ними могло бы что-то начаться. И их… отношения — если это вообще можно было так назвать — после этого только ухудшились. Нет. В Малфой-меноре не будет никаких магглорождённых. — Я приму это к сведению, отец, — сказал Драко, откровенно лукавя. Люциус удовлетворённо кивнул, но, отойдя, слегка поморщился. — Что такое? — спросил Драко, уже с искренней тревогой. — Ничего. Колено. Ты знаешь. — Тебе нужно показать его целителю, — сказал Драко, наверное, уже в сотый раз. Люциус лишь фыркнул. — Избавь меня. Все эти целители — шарлатаны. Ты знаешь, что они теперь внедряют маггловскую ерунду в лечение? Твоя мать читала об этом в Потомке. Говорят, смертность резко возросла с тех пор, как они начали этим заниматься. Если я и пойду к кому-то, то только в одну из новых частных клиник, где ещё практикуют правильное магическое лечение. В Святом Мунго уже всё потеряно. Драко с трудом удержался от закатывания глаз. — Тогда сходи в одну из этих клиник, отец. — Пустая трата времени. Это всего лишь колено. Я и сам могу поставить диагноз. Я прекрасно знаю, что это — старость. Но пока я смогу стоять на ногах на твоей свадьбе, мне всё равно, стану ли я потом инвалидом. На этот раз Драко всё-таки закатил глаза. — Прекрасно. Тогда не ходи к целителю. — И не собираюсь. В прошлый раз они заставили меня… — Люциус скривился, — мочиться в какой-то сосуд. Твоя мать уверена, что я запачкал брюки, и потом ещё несколько дней меня отчитывала. Оно того не стоит. Драко поморщился. Нужно было срочно заканчивать разговор, пока отец не начал делиться ещё большими подробностями. — Я попрошу Тео прислать тебе обезболивающее зелье, которое используют авроры, — сказал он. — Возможно, это поможет. Люциус похлопал его по плечу. — Ты хороший сын, Драко. Пусть Тео пришлёт зелье… и найди себе жену, хорошо? Это единственное, чего тебе сейчас не хватает. Драко натянуто улыбнулся, взял щепотку летучего пороха, бросил в камин и назвал адрес. Через мгновение он уже стоял в своей тёмной квартире — и почувствовал огромное облегчение. Ежемесячные ужины с родителями становились всё тяжелее. Он любил их. Всегда любил. Но, Мерлин… с возрастом они становились всё сложнее. Мать — слишком доверчивой. Отец — слишком упрямым, чтобы заняться своими многочисленными, пусть и незначительными, проблемами со здоровьем. Этот упадок был постепенным, но заметным. И в последнее время Драко всё чаще ловил себя на том, что заранее боится этих обязательных семейных встреч. Именно поэтому он и съехал несколько лет назад — сменив несколько квартир, прежде чем наконец купить ту, в которой жил сейчас. Он любил её. Если поместье было роскошным, традиционным и величественным, то его квартира была современной, почти маггловской — с чёткими линиями и сдержанно мужским интерьером. Три спальни. Одна — для него. Вторая — «гостевая», хотя за целый год там никто ни разу не ночевал. Более того, кроме него самого и пары домовиков, туда вообще никто не заходил. Третью он превратил в кабинет. Дом был многоэтажным, с прекрасным видом на Темзу. Драко занимал одну из четырёх квартир на верхнем этаже — и только две из них выходили на реку. Редкая удача. Он понял, что это место — его, в тот самый момент, как впервые переступил порог. Квартиры наверху были значительно просторнее — отсюда и третья спальня, увеличенная гостиная, просторная ванная и гардеробная. По крайней мере, так ему говорили. Сам он, впрочем, ни разу не встречался с соседями с нижних этажей, чтобы это проверить. Его камин был подключён к каминной сети, антиаппарационные чары он не ставил — и ему просто не было нужды выходить из квартиры, чтобы попасть куда-либо в магическом мире. Даже в маггловских местах, которые он иногда посещал, всегда находились удобные точки для аппарации. И хотя он почти не пользовался удобствами здания и не участвовал в соседских мероприятиях, ему нравилось это пространство. Своё. Особенно ночью. В хорошую погоду он выходил с бокалом на просторную, уединённую террасу. Перегородки закрывали вид на соседние балконы, и он с удовольствием наслаждался одиночеством, наблюдая, как по Темзе медленно скользят суда. — Мяу, — поприветствовала его маленькая белая кошка, запрыгнувшая на кожаный диван. Драко улыбнулся, глядя на неё, и протянул руку, чтобы почесать за ушком. — Как ты, девочка? Лучше, чем я, готов поспорить. Кошка — которую Пэнси, к его великому сожалению, несколько лет назад назвала Снежинкой — довольно замурлыкала, и Драко тихо усмехнулся. — Избалованная ты, знаешь? Ладно, беги, пока не покрыла меня шерстью. Мне действительно нужно заняться отчётом. Снежинка мурлыкнула напоследок, спрыгнула и важно удалилась из гостиной в кабинет — своё любимое место. Драко на мгновение последовал за ней, чтобы взять ноутбук, затем вернулся в спальню и включил его. Он устроился, прислонившись к изголовью кровати, и начал печатать. Он был уверен: почти все, кто его знал, были бы шокированы, узнай они, насколько хорошо он обращается с маггловским компьютером. Но однажды, наблюдая во время задания, как пальцы одного маггла стремительно бегают по клавишам, Драко заинтересовался. Он сделал несколько осторожных расспросов — и этого оказалось достаточно, чтобы его по-настоящему увлекло. Несколько лет назад, переехав в свою первую маггловскую квартиру, он сразу же купил компьютер. Потребовались месяцы упорной практики, но в итоге он научился печатать — и с каждым разом становился всё быстрее. Теперь это было куда удобнее, чем писать вручную. Он привык составлять отчёты дома, на компьютере, а затем просто зачитывать их вслух диктующему перу, чтобы текст переносился на пергамент и подходил для сдачи в Министерство. Его скорость и эффективность ставили в тупик других авроров, которые по-прежнему всё писали от руки. Драко задумался об отчёте, который предстояло закончить. Каждое задание требовало отчёта. Обычно они сразу попадали на стол Робардсу. Но в случае миссий в маггловском мире всё было иначе. Такие отчёты проверял кто-то другой. Кто-то, кто разбирался в маггловском мире лучше, чем Гавейн Робардс. В её обязанности входило читать отчёты авроров, при необходимости передавать информацию о возможных угрозах магглам, а также отмечать любую подозрительную активность, которую сам аврор мог и не распознать. Медленная улыбка скользнула по губам Драко, когда его пальцы начали быстро бегать по клавиатуре. Через час он перечитал написанное — и тут его отвлёк звук: кровать соседей за стеной ритмично ударялась о стену. Это раздражало. И, пожалуй, было единственным, что ему не нравилось в его квартире. Он предполагал, что за стеной живёт супружеская пара: их «активность» происходила нерегулярно, но всегда вечером, до того как становилось слишком поздно. Драко никогда не просыпался ночью или под утро из-за этих звуков — и пришёл к выводу, что они, вероятно, уже дошли до той стадии брака, когда близость становится предсказуемой и немного скучной, а потому совершается скорее по привычке, чем из настоящего желания. Тем не менее, это было чертовски раздражающе. У них ведь было три спальни. Неужели нельзя было воспользоваться одной из других? Он тяжело вздохнул и постучал кулаком по стене, требуя тишины. Как обычно, это сработало. Звук прекратился, и Драко снова вернулся к отчёту. На его губах появилась улыбка — и вскоре он тихо рассмеялся. Снежинка тут же запрыгнула на кровать и подошла ближе, явно заинтересованная столь необычным поведением хозяина. Драко машинально провёл рукой по её шерсти. — Как думаешь, девочка? — пробормотал он. — На этот раз она меня проклянёт? И, как это часто бывало, стоило ему задумать подшутить над Гермионой Грейнджер, как её образ сам собой возник в его мыслях. Но на этот раз он не стал возводить окклюменционные барьеры. Он позволил этому случиться. Его воображение смешало воспоминания о сегодняшней церемонии во что-то новое — вымышленное, но от этого не менее правдивое. Она была в чёрном — с головы до ног, и на этом фоне жемчуг и бриллианты сияли особенно ярко. Макияж — сдержанный, локоны аккуратно уложены, а этот её странный, почти нелепый, но удивительно притягательная шляпка словно парил над волосами. В его глазах она выглядела не хуже самой королевы. Если бы Драко не знал её, он бы решил, что перед ним — представительница высшей аристократии: идеальная осанка, безупречный выбор одежды. В его воображении она склонила голову с уважением, опустила взгляд — непривычно покорно — когда мимо проносили Железную леди. А затем подняла глаза. Прямо на него. И в этих глазах снова вспыхнуло то самое знакомое выражение — раздражение, неуверенность… и упрямое желание доказать ему что-то. И Драко, как всегда, почувствовал это: перехват дыхания, сухость во рту, влажные ладони — только рядом с ней. Он справлялся с этим единственным известным ему способом. Он посмотрел ей прямо в глаза — и усмехнулся.