Не стреляйте в белых цапель

Май 1968 года

      Леви дернулся от резкого свистка за пять минут до рассвета, как это происходило уже сотни раз, с ощущением, словно щелчок затвора поднесли к уху. Рука инстинктивно метнулась под подушку — туда, где когда-то лежал нож, — но наткнулась лишь на холодный металл жетона. Он сжал в кулаке прямоугольный кусок с выгравированными инициалами, пытаясь заглушить звон в ушах, который преследовал его каждое утро. Его палатка в лагере, пропитанная запахом сырости и пороха, казалась уже продолжением тела: потертая форма висела на перекладине, словно вторая кожа, а на столе у входа лежала карта, испещренная метками, где крестиками были отмечены места минных полей и засад. Места, где он терял своих людей. Он потянулся к фляге, отпил теплой воды, проглатывая ком в горле. Новобранцы уже выстраивались в шеренгу; их лица, наивные и такие белые, словно вырезанные из воска, светились мнимой уверенностью в своих силах. Тогда, до первой засады в джунглях, он верил, что война окончится быстрее, чем упадет первый артиллерийский снаряд. Годами он видел грязь, кровь, медальоны, снимаемые с погибших, чтобы отправить родным. Тогда руки тряслись над похоронками — теперь пальцы не дрогнули бы. Ставил подпись уже машинально, не вглядываясь в имена и фамилии. Безликие солдаты. Мертвые солдаты.       — Рота, на плацу! — голос Леви, хриплый от бессонной ночи и выкуренной пачки сигарет, прорвал тишину. Солдаты замерли в строю, не шелохнувшись. Леви прошелся вдоль шеренги, останавливаясь у каждого второго. Его ледяной взгляд отслеживал малейшую уязвимость.       — Рядовой Кирштайн! — он резко повернулся к коренастому парню, чьи руки дрожали на затворе M16. Глаза обеспокоено бегали по винтовке. Леви поморщился. — Ты, блять, в церкви? Здесь не молятся — здесь чистят.       Кирштайн, покраснев, вытер пот со лба и снова начал разбирать винтовку. Леви наблюдал, как его пальцы путаются в пружинах, и вспомнил рядового Ларкинса — такого же зеленого, в первом патруле под Хэю. Он вбивал ему в мозги, как правильно держать прицел. Рядовой так и не научился — его пристрелили во второй вылазке. Вьетконговец попал в глаз, размозжив мозги Ларкинса о лианы и обрызгав кровью рядом стоящих солдат. Леви тогда лишь сорвал с шеи очередной жетон.       — Заруби на носу, — он наклонился так близко, что Кирштайн вздрогнул всем телом и отпрянул, — если заклинит в бою, бей прикладом по камню. Или сдохнешь.       — Да-да, сэр! — выпалил тот, и Леви оскалил зубы. «Слишком громко. В джунглях не орут», — промелькнуло у него, но он сжал губы. Пусть пацан боится его больше, чем Вьетконга — так надежнее.        Леви выбивал из них всю спесь, чтобы не сдохли в первом же бою, размазав мозги по сырой земле. Слишком много смертей прошло сквозь его пальцы. Он знал: не отмоешься. Даже когда ледяная вода хлестала по спине, смывая окопную грязь, запекшаяся кровь не исчезала из-под ногтей. Вся душевая плитка покрывалась черной жижей. Все вокруг было красным и черным.       Дальше по строю. Рядовой Йегер, мальчишка с шустрыми руками, уже собрал винтовку за десять секунд.       — В прошлый раз ты забыл проверить магазин, — Леви впился в него глазами, смотря снизу вверх. Ростом вымахали, но мозгов не прибавилось. Одна осечка — ты мертв. — У Вьетконга нет второго шанса. И у тебя — тоже.       Йегер ухмыльнулся, демонстративно щелкнув затвором. Своими зелеными глазами нахально уставился на капитана. Чрезмерная смелость убивала быстро. «Выскочки долго не живут», — мелькнуло в голове.       — Рядовой Арлерт! — следующий в шеренге, белобрысый и худой, замер, как кролик перед удавом. — Твоя очередь. Глаза закрой.       Арлерт зажмурился, пальцы скользнули по металлу. Леви видел, как он хватал воздух короткими глотками — словно рыба, выброшенная на берег. Стоило резко дернуть пальцем — он отскакивал и замирал, дрожа всем телом, как осиновый лист.       — Ты не с девицей, солдат! — рявкнул Леви, смотря в глаза рядового. Новобранцы настолько изнежены, что даже винтовку в руки взять не могут. Кто их готовил к этому? Кто внушил, что война — это парады, а не грязь окопов, где каждый шаг пропитан кровью, а не блеском меди? Они — молодняк, брошенный под пули. Сегодня живы, а завтра? Не успеешь оглянуться — мертв. — Джунгли не ждут. Если не соберешь за двадцать секунд — будешь чистить сортиры до конца войны!       Арлерт выпучил глаза и закивал головой так яростно, что каска съехала набок, показав белесую макушку. Леви отвернулся, скрывая дернувшийся уголок губы в горькой усмешке: «Не жилец».       После оружия перешли к тактике. На песке поставили колышки: здесь — засада, тут — мины-ловушки. Леви разделил роту на пары, заставив новичков ползти ничком через колючую проволоку под «огнем» из холостых патронов.       — Рядовой Спрингер! — Леви наступил со всей силы на спину парня, застывшего под проволокой. Тот плюхнулся в песок и грязь, подняв клубок пыли вверх. Прокряхтел пару раз раз, пытаясь подняться. — Думаешь, что вьетконговцы ждать будут? Поправляешь каску? Ползи, блять!       Спрингер, хрипя, рванулся вперед, и Леви сжал губы в тонкую линию: «Медлителен. Лишь бы не сдох под артиллерийским шквалом». Он видел, как FNG на вылазке застывали: поползти к окопам или вжаться в грязь, как черви. Вьетконговцы не церемонились. Холодная сталь курка под их пальцем — и дикая дрожь век новобранцев. Выстрел. Взрыв. Тело разрывалось на ошметки, выплескивая фонтан кишок и кровавой жижи. Десятки таких же. Пацаны, чьи лица преследуют во снах, чья кровь въелась в кожу как клеймо. Леви скреб ногти, пока не стирал кожу. Они всегда оставались грязными.       — Сержант Харрис! — он махнул рукой в сторону ветерана, курившего в тени дерева. — Покажи, как им «брать языка».       Харрис, не спеша, подошел и выдернул из строя рядового Дэвиса. Тот пошатнулся от резкой хватки сержанта, засеменил ногами, спотыкаясь о каждый камень. Китель болтался на нем, расстегнутый и перекошенный, а шнуровка на ботинках распустились. Дрожь пробежала по всему телу. Леви сдержал проклятие, втягивая воздух всеми легкими, и крикнул:       — Сукины дети! Вы не на утреннике! Оделся быстро!       Дэвис пошатнулся от оглушительного крика. Харрис зарядил ему ногой в солнечное сплетение. Рядовой выплюнул воздух из легких и шлепнулся лицом в землю. Песок забился ему в рот, смешиваясь со вкусом крови и пыли. Взвод замер — кто-то сдерживал смешок, кто-то отвел глаза, будто боялся, что следующий удар сержанта прилетит в их сторону. Леви стоял над ним, тенью прикрывая солнце. Сквозь слезную пелену Дэвис увидел только безупречно чистые голенища сапог — словно на них никогда не было ни грязи, ни чужой крови.       — Поднялся, — голос Леви напоминал скрежет затвора. — Или ты решил тут нору вырыть, как туннельная крыса?       Дэвис дернулся, пытаясь встать, но рукав кителя зацепился за собственный ремень, и он снова рухнул на колени. На этот раз смех прорвался наружу — короткий, нервный. Леви резко обернулся к строю, и гул прервался, словно над головой свистнула пуля.       — Заткнулись! — рявкнул он, испепеляя взглядом зеленых, — Следующий, кто заржет, будет вылизывать сортиры языком! А ты… — он наклонился к Дэвису, и тот услышал, как скрипят зубы капитана от сжатой челюсти, — если через десять секунд не устроишься, твоим телом будут чистить стволы. Понял?       Дэвис кивнул, сглотнув ком грязи от страха. Леви не переставал сверлить его взглядом всю тренировку.              В джунглях тишина была гуще тумана. Леви шел первым, жестами давая сигналы «вперед» и «стоп». Каждый шелест отдавался гулом в висках. Сапоги промокли насквозь — грязь засасывала их, как трясина. Руки впились в ствол винтовки. Глаза выхватывали каждый шорох, каждый треск сухой ветки.       Сигнальная ракета вьетконговцев взмыла вверх. Небо разорвалось ослепительной вспышкой. Пули свистели, срезая ветки и лианы. Леви пригнулся, таща на себе раненного Спрингера, и вдруг услышал оглушительный вопль:       — Мама, я не хочу умирать!       Запах, въевшийся в кожу, жилы, каждую клеточку тела. Казалось, что его можно глотать ртом. Леви выдыхает. Он обернулся — это был Дэвис, прижавшийся к сгнившему стволу дерева. Его бледное лицо исказилось в гримасе, а пальцы впились в землю, будто пытались выкопать себе могилу. Граната оторвала обе ноги. Кровь залила все в округе. Обрубки конечностей дергались в такт его рыданиям. Голова лихорадочно тряслась.       — Заткнись! — прошипел Леви, но голос резко дрогнул. Пули секли листву, и с каждым выстрелом Дэвис трясся все сильнее, как под насмешки взвода.       Спрингер, истекая кровью сквозь жгут на бедре, умолял оставить его. Леви не слушал. Его сознание сузилось до одной точки: спаси, спаси, спаси. Он тащил рядового за ремень. Горячая струя крови липла к пальцам, смешиваясь с грязью. Влажная земля проваливалась под ногами, как в тот день под Дангангом, когда он вытаскивал из трясины тело лейтенанта, превратившегося в сине-багровую мякоть от пиропатронов.        Где-то рядом упала граната — взрывная волна оглушила. Их вдавливало в землю. Глаза забило пеплом и клочьями пальмовых листьев — они впивались в веки, как шипы «пунджи». Он судорожно вдохнул воздух, но вместо кислорода в легкие ворвалась смесь свинца и гнили. Пыль. Все та же пыль, что висела над тропой «Хо Ши Мина», когда их колонну расстреляли из засады.       Дым рассеялся. Дэвис лежал лицом вниз. Его камуфляж слился грязью. На шее зияла рваная рана — осколок прошил горло, оставив только клочья кожи и белый хрящ шейного позвонка. Кости торчали из двух обрубков. Леви не стал искать пульс. Он мертв.       — Вперед! — закричал Леви, но голос сорвался на хрип. Это был не приказ. Из горла вырвался вопль, как тогда, в долине А-Шау, когда он пытался обратно запихнуть кишки рядового, разорванные ловушкой вьетконговцев. Пули секли бамбук, срезая ветки. Дождь не прекращал идти.

***

      Закат окутывал Пасадину теплым, медовым светом. Он заливал широкие, ухоженные улицы, окрашивая стены Калтеха — сложенных из грубого песчаника, утопающих в зелени — в оттенки охры и бежевого. Тени от высоких, стройных, утонченных пальм и раскидистых калифорнийских дубов ложились длинными полосами на идеально чистые тротуары. Воздух был наполнен пышным ароматом цветущих роз в садах и чьих-то палисадниках, терпкой пылью, нагретой за солнечный день, и отдаленным запахом свежескошенной травы. Идиллическая картина мира.       Леви шел рядом с Микасой по тихой боковой улочке, ведущей к саду. Во круге ни одного охранника, ни одного студента, ни одной живой души. Демонстрантов разогнали. Ее шаги были беззвучными, взгляд устремлен куда-то внутрь, сквозь окружающую картину. Его собственная походка казалась слишком громкой в этой тишине, слишком резкой на фоне плавных линий архитектуры с черепными крышами и арочными окнами. Он старался дышать ровно, впитывая мирные запахи, но под кожей медленно нарастало напряжение, отдавая болью в виски. Въевшиеся привычка сканировать периметр: тенистые арки между зданиями, кусты роз у парадных, глухие стены гаражей — все могло таить угрозу, если позволить мыслям расслабиться на мгновение.       И тогда он почуял его. Едкий, резкий, врезающийся в ноздри запах бензина. Не просто фоновый шлейф от проезжающих машин — концентрированный, густой, как из пролитой канистры.       Он замер на долю секунды, ступня застыла над плиткой. Невидимая петля сжала горло. Перед глазами — не чей-то аккуратный гараж с открытой настежь дверью, а резкая вспышка огня. Жаркая волна окатила тело. Черные клубы дыма, вьющиеся над обугленными, перевернутыми джипами на какой-то вьетнамской дороге. Липкий, резкий, зловонный дух напалма, смешанный с горелой резиной и… чем-то другим. Стрекотание пулемета на мгновение слилось с далеким шумом газонокосилки.

      Июнь 1968 года

      Они назвали это операцией «Очищение». Но грязь войны не отмывалась, даже когда мы заливали долину бензином.       Мы начали на рассвете. Сержант Картер, с лицом, покрытым сажей от предыдущих поджогов, раздавал рядовым канистры. «Льем до дна, парни! — присвистывал он. — Пусть Чарли потонут в этом дерьме!». Бензин струился в колодцы, в узкие тропы, в трещины скал, где вьетконговцы прятали провизию. Запах стоял такой, что слезились глаза — удушающий, сладковатый, как вонь керосина. Я сплюнул и выпил водки из фляги.       Земля взмыла вверх от первого взрыва. Огненный столб поглотил хижину, а из пламени вырвался старик. Он нес на спине кого-то, завернутого в черную ткань. Она вспыхнула молниеносно, разрастаясь адским жаром. Его крик… он звучал как скрип ворот в аду. Они сгорели заживо. Я стоял над обугленными телами и смотрел в пустые глазницы.       — Стреляйте! — заорал лейтенант Перес. Рядовые замерли. Пацан выбежал из горящего дома, волоча за собой сестру. Ее длинные волосы уже горели. Он пытался сбить пламя рубашкой, но бензин на его руках резко вспыхнул. Они упали, скатившись в комок по дороге.       — Я не могу… я не могу! — рядовой Кирштайн швырнул канистру в сторону. Бензин хлюпнул, растекаясь по траве. Его лихорадило. Он рухнул на колени, вжав голову в плечи, ладони прилипли к ушам. Шум не прекращался. Крики нарастали вокруг. — Господи, мама… спаси меня!       — Поднялся, блять! — я вцепился в ему в шиворот, выдернув с земли. Тряс его, пока лицо солдата не залила кровь из разбитого носа. — Это война! Пошел!              Потом хлынул ливень. Небо разрывали самолеты C-130. Из их баков хлынула не вода, а густая, липкая жижа. «Синтетический дождь!» — крикнул Перес. Капли прилипали к коже, к стволам винтовок, к губам и рукам. Рядовой Янг пытался закурить — его лицо вспыхнуло, как спичка. Мы бежали сквозь огонь, пока бензин под ногами хлюпал.       Ночью они пришли. Мы окопались на холме. Костер потух — боялись, что искра долетит до пропитанной земли. Первый закричал Перес:       — Они здесь! В кустах!       Мы открыли огонь. Вспышки выхватили из тьмы обугленные силуэты. Женщина с пустыми глазницами. Старик, волочащий обрубок ноги. Подростки с АКМ наперевес. Пули проходили сквозь них, как сквозь дым.       — Это галлюцинации, — я опустил винтовку и вгляделся в темноту, — от бензиновых паров.       Но я чувствах их. Холодные пальцы скользили по моему затылку. Они шептали на вьетнамском: «Гори…»       К утру рота сошла с ума. Перес плескал бензин на свои сапоги, крича, что они кишат муравьями. Картер рыл яму голыми руками, бормоча: «Здесь их нет, здесь чисто». Я сидел, прижавшись к дереву, и смотрел, как в пальцы въедаются разноцветные пятна.       — Капитан! — Картер тыкал в меня стволом. В пальцах застряла сырая земля. — Прикажите отступить!       Я поднял взгляд. За его спиной стояли они. Старик с обгоревшим свертком в руках. Пацан с кожей, свисающей, как тряпье. Их рты открылись: «Огонь, огонь, он в тебе…». Уголок рта криво приподнялся в горькой усмешке. Я выпил всю водку залпом.       — Отступаем.       Мы шли через джунгли, а бензин капал с листьев на каски. Тук-тук-тук. Он стекал по вискам и волосам. Картер споткнулся о ветку, упал лицом в лужу. Когда перевернули — его легкие были заполнены бензином.       Мы сидели в укрытии. Перес свистел в углу, наливая бензин в котелок. Сказал, что сварит ужин. Лейтенант Картер сидел у стены. Его кожа была покрыта масляными пятнами и черными разводами. Он не дышал уже три часа, но я не сказал Пересу ни слова. Пусть варит. Я выпил флягу Картера. Чертова водка.       Микаса что-то говорила, схватив его за рукав рубашки. Сердце стукнуло разок, гулко, как взрыв мины за сотню верст. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки в карманах брюк. Ни сигарет, ни бурбона, ни водки. Вдох. Глубокий. В ноздри снова ударил густой цветочный аромат роз, смешиваясь с бензином, создавая сюрреалистичную, тошнотворную смесь с отвратительным привкусом на языке. «Нет», — пронеслось в голове холодной, рациональной волной. Пасадина. Гараж. Старый двигатель пикапа. Никакого напалма. Никаких джипов.       Леви резко отвел взгляд от гаража, стиснул челюсти, чувствуя, как мышцы шеи напряглись. Адреналин, едкий и знакомый до жути, разлился под кожей. Леви всячески подавил попытки волны ярости окутать сознание, не дав превратиться во внешнюю дрожь. Всего пара секунд. Для наблюдателя — лишь мимолетная задумчивость. Для него — тихая война, отгремевшая в кромешной тьме под черепом.       — Сэр, вам нужна помощь? — Микаса пристально смотрела в его глаза, не отходя ни на шаг. Леви скосил на нее взгляд: дрожащая рука впилась в его за рукав, лицо застыло непроницаемой маской, скулы резко очертились, вены вздулись на напряженной шее. Серые глаза внимательно следили за его отрешенным взглядом, словно пытаясь разглядеть малейшую трещину в его сознании. Он резко вырвал руку, сжал кулак до хруста костяшек, скользнул по ней взглядом: слишком много крови и пепла сожженной земли. Вкус горечи стоял во рту.       Молчание. Они продолжили путь. Запах бензина еще висел в воздухе — призрачный шлейф, — но постепенно перебивался ароматом цветов и вечерней прохладой, начинавшей струиться от холмов. Леви попытался расслабить плечи, насколько это было возможно. Он сфокусировался на звуках: отдаленный шелест колес велосипеда по асфальту, далекий лай собаки. Обычные звуки. Мирные звуки. Но где-то глубоко, под ребрами, тлел уголь тревоги, разожженный капелью бензина и пламенем поглощающего огня. Они шли дальше молча. Два человека в потоке закатного неба Пасадины. Две истерзанные души под гнетом отчаяния.       — Мне нужно идти, сэр, — Микаса первая прервала тишину, не глядя на него. — Благодарю.              — Сан-Паскуаль, 1040, — бросил Леви, всматриваясь в полоску заката над крышами зданий. Небо не должно быть таким спокойным. — Не фронтуй, девочка.       Он проводил ее удаляющуюся фигуру взглядом. Запах бензина перебил аромат цветущих роз.

***

      Леви добрался до дома, когда стемнело. Путь к дому пролегал через улицы, которые казались высеченными из окаменевшей тьмы — массивной, плотной, словно пространство между домами сжалось в угольный пласт, пропитанный смолой. Фонари, редкие и яркие, впивались в асфальт лучами, похожими на штыри «вьетнамского сувенира» — тех самых, что вонзались в ногу при нажатии на скрытую пластину, превращая ногу в фарш. «Трофеи», которые он когда-то видел в медсанбате: ржавые, уродливые, давящие на психику даже после стольких лет войны. Полная луна, зависшая над горизонтом, напоминала слепое зеркало — в ее отражении мир искажался, как в тот день, когда он стоял по колено в мутной воде реки, а вокруг плавали расплывчатые пятна, слишком алые для ила. Каждый лист, подхваченный ветром, шелестел, будто вьетконговец пробирался сквозь заросли лиан, цепляя автоматом ветки. Звук этот проникал в Леви сквозь кожу, отпечатываясь в жилах. Даже тени от фонарных столбов казались ему петлями висельниц — тех самых, на которые партизаны вывешивали тела пленников у дорог, прикрепляя к ним таблички с кривыми иероглифами: «Смерть захватчикам». Тени раскачивались в так его шагам. Дверь дома скрипнула, как половицы в казарме, где каждый треск — приближение тревоги. Леви выдохнул, но глоток воздуха застрял где-то в пищеводе, обжигая нутро.              Воздух в прихожей был спертым, словно его не проветривали годами. Он попытался вдохнуть, но лёгкие заполнил густое, маслянистое зловоние, пахнущее порохом и духотой земных окопов. Часы в гостиной отсчитывали секунды глухими ударами — будто за стеной падало тело в яму. Словно кого-то заживо погребали: комья земли тяжко шлепались на белый саван. Лопата движется вниз-вверх, раз за разом. Леви замер, прижав ладонь к груди, где сердце колотилось, как пулеметная очередь над верхушками деревьев. И тогда из угла, из-за комода донесся шепот — нечеловеческий, словно скрип несмазанных петель, сливающийся в слова: «Убийца, дьявол, предатель…». Он рванулся вперед, но пол под ногами проваливался, превращаясь в липкую грязь после ливня, а стены медленно сдвигались с обеих сторон, давя на ребра. В темноте прихожей мелькнули силуэты — не его, а те, что остались там, с обугленными лицами и пустыми глазницами. Там, где осталась выжженная земля. Их пальцы потянулись к нему, пытаясь затянуть с собой. Их туловища были обмотаны окровавленными бинтами и почерневшими кусками ткани. Леви закрыл глаза, давя ком в горле. Он тряс головой из стороны в сторону, пытаясь вытравить из головы мелькающие картинки обугленных тел, выпотрошенных внутренностей, туловищ без головы в мундирах с наградами. Они не уходили. Тишина и спертый воздух давили на солнечное сплетение — будто приклад винтовки уперся в живот.       Оно подкрадывается. Сначала — тишина. Не настоящая, а вязкая, натянутая, как разводы на бензине. Потом — запах. Тот запах. Пыль и гарь, смешанные с привкусом крови и чем-то сладковато-кислым. Его нет в комнате. Он — внутри черепа. Вбит, как ржавый гвоздь.       Сердце. Оно не бьется — оно долбит кувалдой по ребрам. Гул нарастает в ушах. Сначала шепот, потом вой. Вой сирен? Тот вой? Или это просто к мозгу прилила кровь, стремящаяся сжечь все внутри? Глаза. Они видят комнату — обои, кресла, стул, камин — но только сквозь дымку. Как через мутное, треснувшие зеркало. На окне другие вспышки — тени, лица, силуэты в огне. Те самые люди.       Руки. Они начинают трястись. Не просто дрожать — вибрировать, как листья лианы под взрывами мин. Ладони леденеют, а внутри — печь. В груди — тот самый ком. Невыкричанный. Накопившийся. Он душит, распирает, требует выхода. Сейчас. Прямо сейчас.       Щелчок. Что-то ломается внутри. Физически. Как хруст кости от удара. Контроль — тонкая, натянутся струна — рвется с треском.       Отчаяние. Оно хлещет. Я задыхаюсь.       Первый удар в стену был неосознанным — кулак врезался в штукатурку, оставив ямку, из которой посыпалась пыль, белая, как пепел. Пальцы впились в полку, сбрасывая книги — толстые томы падали с оглушительным стуком. Он схватил лампу с кофейного столика — шнур запутался вокруг запястья, как удавка, — швырнул ее в телевизор. Экран оглушительно треснул. Леви увидел вытекающую черную жижу. В осколках замерцали кадры: взрывы, хижины, окопы, лица, которые преследовали его днём и ночью. Каждый удар по мебели отдавался в костях — звонкий и чистый, как лязг затвора M16 перед выстрелом. Он топтал обломки, чувствуя, как осколки хрустят под подошвами, но боль была далекой — словно тело разучилось ее ощущать. Шкаф рухнул с грохотом, похожим на взрыв мины под ногами рядового в 69-м, когда они ползли по грязи среди упавших лиан. Леви в исступлении бил по дверцам, пока те не превратились в щепки, обнажив под ногами пустые черепицы. Он не мог вдохнуть побольше воздуха в легкие. Тело не слушалось, продолжая крушить все вокруг. Сквозь пальцы просачивалась густая кровь, капая по кистям рук. Челка на лице пропиталась потом, прилипнув к глазам. Глаза бешено озиралась по комнате в поисках хрупких предметов. Разломить, размозжить, уничтожить — приказ сверху, привычка.       Потолок дрожал, осыпаясь известковой пылью. Леви вцепился в шторы — тяжелые, бархатные, пахнущие порохом. Ткань рвалась с глухим треском, и сквозь открытые окна ворвался ветер, неся с собой вой сирены — то ли реальной, то ли звучащей в его голове. Белая ваза полетела в камин, с треском разлетевшись на осколки. Оглушительный звук раздался по комнате. Леви схватил стул, его спинка треснула под натиском рук, и в щели древесины показалась дыра — свежая, красноватая, как открытая рана. Руки затряслись. Сознание затуманилось. Гнев лился, не прекращая останавливаться.       Тихо. Слишком внезапно. Слишком оглушительно. Только хриплое, рваное дыхание. Свое. И стук сердца — все такой же бешеный. Он один в этом хаосе.       Это оказалось хуже любого шума. Он лежал на полу, прижавшись щекой к осколку экрана телевизора, в котором теперь отображались лишь обрывки его лица — глаз с расширенным зрачком, скулы, перепачканные кровью, и губы, нервно дергающиеся от любого движения. Шорохи не прекратились — они копошились в углах, перешептываясь, и все больше давя гулом на виски. Леви понял, что это не дом. Это поле боя, перенесенное в мирную жизнь, где каждый предмет — мина, каждый звук — сигнал к атаке. Он закрыл глаза, но темнота тут же ожила: вспышки, крики, бегущие дети, рядовые без рук и ног. Даже в руинах война не отпускала — она впилась в него зубами и терзала до последнего вздоха.       Свет резко ударил по глазам, заставив зажмуриться. Леви отодвинулся от осколков, приподнимаясь на локтях и всматриваясь в темноту коридора. Кровь сочилась из пореза на ладони, смешиваясь с пылью на полу. Он всматривался, но зрение еще не восстановилось после вспышки — лишь расплывчатые пятна, как те, что плясали перед глазами после взрыва. И тогда он услышал это: скрип половиц. Негромкий, осторожный, будто вьетконговец крался среди джунглей, надеясь зарубить ножом противника. В памяти всплыл образ — они с отрядом шли через покинутый лагерь, и где-то за стеной так же скрипнула половица. Через секунду выскочил мальчишка с ножом в руке. Он выстрелил ему в голову. Леви схватил кусок стекла, зажав его в кулаке. Силуэт в дверном проеме был размыт, как тени убитых солдат перед глазами.       — Сэр… — голос Микасы прозвучал слишком громко среди пустых стен. Ее испуганные глаза оглядывали картину перед собой: капитан в окровавленной рубашке, поломанный шкаф, разбитая ваза, сломанный в труху стул, перевернутый телевизор без экрана. Она сжала руки в замок. Пальцы подрагивали в такт дыханию.       Леви не ответил. Тень приближалась, аккуратно ступая через обломки мебели. Свет из коридора осветил силуэт: кеды, запачканные в грязи, перепачканный подол синего платья, черная прядь волос, спадающая на лицо, протянутая рука в его сторону. Леви отполз к стене, прижимаясь спиной к штукатурке. Ее лицо стало четче — бледное, с плотно сжатыми губами, глаза округлились от ужаса.       — Уходи, — его голос прорвался сквозь зубы, хриплый, как скрежет метала. Звук вырвался не из горла, а из глубины грудной клетки. Его пальцы схватились за волосы, сжимая пряди. Силуэт Микасы не растворялся, лишь сильнее становясь четче: он видел, как капля пота скользит по ее виску, повторяя траекторию мокрой дорожки по щеке. Она плачет?       — Вы ранены, сэр… — она медленным шагом двинулась в его сторону, как передвигались солдаты по минному полю. Подошва опустилась на осколок вазы, и звон расколотого фосфора слился с хрустом костей вьетконговца под ногами — того, чьи останки он раздавил, отступая из зоны высоты 875.— Вам нужна помощь.       — Я сказал, уходи! — он швырнул в ее сторону осколок. Тот пролетел в метре от ее плеча, вонзившись в дверной косяк. Капли крови стекли по дереву.       Микаса замерла, шумно дыша. Ее пальцы сжались в воздухе, словно она еще пыталась дотронуться до него на расстоянии. Она сделала шаг вперед, и скрип резко отдался гулом в ушах: половицы под Данангом, где они нашли связанных заложников. Пацаны. Их рты заклеены скотчем, глаза расширены от ужаса. Он приказал не оставлять свидетелей.       Леви увидел не ее, а того мальчишку из деревни под Хюэ — тощее тело, глаза, полные ненависти, нож, блеснувший в лунном свете. Тогда он выстрелил первым. Теперь же его рука дернулась к поясу, где когда-то висела кобура, но нашла лишь окровавленную ткань рубахи.       — Не подходи! — он зарычал, сильнее давя на виски пальцами. — Ты понимаешь, что я делал? Что делали мои руки, девочка?       Леви рванул ворот рубахи. Швы разошлись, обнажив шрамы. Пуговицы разлетелись по полу. Карта живого ада: ожог от напалма под ключицей, рваная рана от проволочной ловушки на животе, около десятка белых шрамов на груди и ребрах. Вместо слов — жест: он протянул ей свою окровавленную руку, обнажив два рубца на фалангах пальцев.       Микаса не дрогнула. Ее рука крепко сжала его ладонь — железная хватка. Армейское рукопожатие: крепче стали. Кровь окрасила ее ладонь.       — Видела хуже, — сказала она, переводя взгляд на шрам у его ребер — след от штыка, который он получил, вытаскивая раненого из-под обстрела.       — Мои руки убивали сотни людей, девочка, — Леви облокотился о стену затылком, убирая руку из ее хватки. Голос был пустым, словно читал рапорт о погибших. Он смотрел на потолок пустым взглядом. Сознание начало постепенно прояснятся, но в глазах оставалось лицо рядового Спрингера — мальчишка лет двадцати, захлебывающийся кровью в грязи под Хайфоном. Пуля вошла в ключицу, разорвав артерию. Густая кровь хлестала из раны. Леви тогда сжимал его руку, чувствуя, как пальцы парня слабеют, а глаза закрываются. «Мама…» — это было последнее слово, которое Леви услышал от него. Не проклятие, не мольбу — слово, которое сам он не произносил больше двадцати лет.       Они сидели на полу среди обломков, как в окопе, залитом грязью. Микаса достала из кармана платья смятую пачку сигарет «Marlboro» — тех самых, что курили вьетнамцы, обменивая на шоколад. Леви взял одну окровавленными пальцами. Пошарил в кармане брюк — Zippo с гравировкой «Л. Аккерман». Она пережила двенадцать лет войны. Зажигалка чиркнула, и в пламени он увидел ее лицо — не девочки, а солдата, такого же изломанного, как он сам.       Леви вдохнул горький дым в легкие. Кровь не переставала течь из ладони. Он начал курить в 63-м году, как только попал на фронт, будучи простым рядовым — пушечным мясом с номером в жетоне. Ему выдали винтовку M14, каску, и два дня учили стрелять по картонным мишеням, пока сержант орал на взвод: «Цельтесь в живот, суки! Туда даже слепой попадает!». Леви всадил пулю в лоб каждому манекену — ни единого промаха. Первый бой под Хэю стер все иллюзии: вместо врагов — подростки и старики в пижамах, бегущие с гранатой в руках; вместо славы — кишки сослуживцев, вываливающиеся на грязь, как спутанные провода. После боя Леви вручили каску с надписью «Сильнейший воин человечества». Он убил всех партизан в деревне выстрелом в голову. Сотню. Сержант тогда бросил ему пачку со словами: «Мал да удал». Леви выкурил первую сигарету до тлеющего фильтра.       — Моего брата убили на войне, — Микаса нервно выдохнула, теребя пальцами платье. Она всматривалась в полумрак коридора, словно пыталась различить в нем чей-то силуэт. Леви бросил на нее короткий взгляд: глаза стеклянные, веки прищурены. Она резко повернула на него голову:       — У вас водка есть?       Леви усмехнулся, выпуская дым сигареты изо рта. Рядовые начинали пить с первого боя с вьетконговцами. Нервы не выдерживали. Мальчишки, никогда не державшие оружия, получали приказ стрелять в голову любым: партизанам, старикам, женщинам. Кидать гранаты в чащу джунглей, заливать хижины бензином из канистр. Они должны были жить, а не умирать на войне.       Он молча кивнул в сторону кухни, провел пальцами по ладони — кровь проступила сквозь открытую рану. Рука дрожала, но боли не было — она выветрилась на фронте. Под кожей пульсировало иное воспоминание: липкий жар вьетнамского утра, крики, которые не стихали даже в тишине. Тогда, под Хэю, его пальцы утопали в чужой плоти. Парень, лет двадцати, с глазами, расширенные от ужаса и животного страха, хватал его за рукав, пока Леви заталкивал кишки обратно в брюхо. «Спаси…» — шептал рядовой, но слова прекратились от приступа кровной рвоты. Теперь этот шепот жил в каждом шорохе: скрип половиц напоминал хруст костей, капли воды в кране — всплески крови в лужах.       Рана на ладони открылась снова — Леви сжал кулак, чувствуя, как влага просачивается сквозь пальцы. Это был не пот. Не дождь. Тот самый бензин, что стекал по его рукам, когда они поджигали хижины. Запах въелся в ноздри навсегда — едкий, как дым от хижин. Он закрыл глаза, вытирая руку о полы своей белой рубашки. Под веками мелькнули вспышки: багровые отстрелы напалма, тени, метавшиеся в дыму. «Отставить. Ты не сдох», — приказ, прозвучавший в голове. Он выжил, но его рота осталась там — в чужой земле. Леви потушил бычок сигареты.       Микаса сидела напротив него, прислонившись к поломанному шкафу. Рядом стояло ведро с тряпкой, а в ее руках дрожала бутылка водки. Леви поднял взгляд: ее фигура напоминала иссушенную лиану — хрупкую, готовую сломаться от порыва ветра. Худые пальцы судорожно крутили крышку бутылки, суставы выпирали. Глаза, запавшие в тени скул, неотрывно следили за каждым движением руки.       Вспомнилось, как после подписания перемирия страну накрыла волна кризиса. Леви видел это, выходя из госпиталя: дети с голодными глазами рылись в помойках, матери сжимали пустые сумки для продуктов. «У нее, наверное, даже на хлеб нет», — мелькнула мысль. Слишком юная для этого поганого мира, где миром правят те, кто лопает устриц под шампанское, а потом швыряет на войну таких же пацанов.       — Вам нужно обработать рану, — Микаса приблизила руку с мокрой тряпкой. Леви коротко взглянул на свою ладонь — действительно, это было нужно. Он кивнул, прислонившись затылком к стене.       Холод кирпича напомнил о госпитале под Дангангом, где вместо стен висели брезентовые полотнища, а вместо света — зажигалки медсестер. Тогда, после взрыва гранаты, он сидел на столе, залитом йодом и пропахшем фенолом. Хирург, не глядя, вогнал иглу в рваную плоть на его руке. Леви стиснул зубами ремень, не проронив ни звука. Пока врач зашивал, думал, как неделей раньше сам штопал бойцу живот, пока тот орал от боли. Два пальца пришили обратно. Вонь хлорки, жар от керосиновой печки, хруст нитки, рвущейся на ране, — все это жило под кожей, как осколки, которые не вытащить.       Микаса выплеснула водку на рану. Спиртяга въелась в ткани, края побелели и запеклись. Леви ничего не чувствовал. Моблит тоже тогда лил спирт на его раны на спине: каждый взмах его руки оставлял за собой липкий холод и тонкую дрожь в пальцах. Он провел ладонью по шее — подушечки скользнули вдоль длинного шрама. Это колючка проволоки вписалась тогда в горло, разрезав кожу до хрипа. Повезло, что голова осталась на месте — «бошку не снесло», как сказал Эрвин.       — Какой год?       — Он пропал без вести, — она резко дернулась, пока проводила смоченной тканью по его ладони. По щеке скатилась одинокая слеза. Микаса подняла взгляд на Леви. Он увидел то, к чему так привык: всепоглощающая пустота в глазах. То опустошение, какое бывает в предсмертной агонии у солдат, когда они захлебываются собственной кровью, цепляясь мертвой хваткой в китель. И молят, молят спасти от ада. До последнего вздоха.       — Обнулили, — Леви сжал тряпку в ладони. Кровь, смешанная с водой, закапала на пол. Колено заныло, отдавая стуком в висок. Мысли путались. — Отправили в бой. В один конец.       Леви видел, как новобранца из их роты, пойманного на попытке побега, поставили в голову колонны. Сержант бросил ему пустую гранатометную сумку: «Если хочешь жить — найди патроны у тех, кого убьешь». Парень шагал вперед, спотыкаясь о корни деревьев, а через час его тело, изрешеченное пулями, волокли назад как доказательство выполнения приказа. Похоронили среди таких же дезертиров. Таких же парней, убитых войной.       — Вы не знаете наверняка… — ее голос дрожал, когда она произносила слова. Тыльной стороной вытерла следы слез. Впилась кулаками в платье, сминая складки до белых пятен на коже. Нос хлюпал от рыданий. Она резко прижала горлышко бутылки к губами и отхлебнула водки, глотая воздух рваными глотками. Скривилась от горечи, стиснув зубы, но не оторвалась от спиртяги. Глаза, серые, как небо после ливня, лихорадочно метались по его лицу, словно она хотела найти опровержение слов. Молила взглядом.       — Пей, девочка, — Леви смотрел на нее и видел себя: маленького, взлохмаченного, в белой рубахе, сжимающего остывшее тело матери под простыней. Она умерла на его руках. На столе остался ужин, который она приготовила перед смертью: жареная свинина и куриный суп. Его мать отдавала свое тело, чтобы прокормить ребенка ценой собственного здоровья. Она сохранила ему жизнь, чтобы он убивал таких же парней как он. Таких же парней, которые не знали жизни.       Кушель… Микаса была так похожа на нее. Ее худое тело напоминало расплывчатый образ матери в подвальной полутьме: та же тонкая, как тростинка, шея; торчащие кости, выпирающие под кожей; черные волосы, спадающие на лицо; и глаза — огромные, такие светлые. Никто не прикасался к нему так с тех пор, как умерла мать — пальцы Микасы аккуратно скользнули по его ладони, словно боясь причинить боль. Он вздрогнул: его руки еще были в крови, запекшейся под ногтями. Прикосновение обожгло. Леви стиснул зубы.       Он поднялся с пола, судорожно разминая затекшую ногу – мышцы горели, будто их прижгли раскаленной проволокой. Взгляд скользнул по комнате, и дыхание перехватило: гостиная напоминала поле после минометного обстрела. Осколки телевизора валялись под ногами. Ножки стула, сломанные в бессознательной ярости, были раскиданы по углам. Леви стоял среди этого хаоса, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя за собой пустоту — липкую, густую, как бензин. Ладони уже не дрожали — на костяшках не осталось ни капли крови. Шершаво, пусто.       Микаса сидела в углу, поджав под себя ноги. Ее спина плотно прижималась к стене. Короткие черные волосы обрамляли бледное лицо. Она не двигалась. Даже ресницы не дрожали. Слезы высохли на коже. Только глаза — серые, глубокие — неотрывно следили за ним. Не за разрухой. За ним. Как будто сквозь пелену и опустошение видела того самого мальчика, который когда-то прятался в подвале, прижимаясь к остывшему телу матери.       Ветер за окном выл, ударяясь о стекло. Звук напомнил свист мины — тот самый, что он слышал за секунду до взрыва в Хэю. Тело инстинктивно пригнулось, руки прикрыли голову, но вместо грохота Леви услышал тиканье часов. Где-то в глубине сознания всплыли отрывки: собственный рык из грудной клетки; кулаки, бьющие по стене, пока штукатурка не посыпалась под ноги; ее голос, пробивающийся сквозь туман; и одна одинокая слеза, скатившаяся по щеке. Но это было не сейчас. Сейчас — тишина.       Накрыло вновь. В голове помутнело. Он повернулся к ней, все еще сжимая кулаки. Ладонь на правой руке горела. Микаса не отводила взгляда. Ее пальцы, лежавшие на коленях, слегка подрагивали — единственный признак того, что нервничает. Но в ее позе не было страха или отвращения. Скорее… принятие. Как будто она знала, что агония пройдёт, возвращая рассудок. Откуда? Как?       Он шагнул к окну, наступая на осколки. Плевать. Хруст под ботинками отдавался в висках, как эхо отдаленного обстрела. Уперся ладонями в подоконник, чувствуя, как холод стекла проникает под кожу пальцев. За спиной услышал, как она поднялась. Шаги легкие, почти неслышные, приблизились и замерли в метре от него. Не ближе.       — Сука… — прошипел он, ударив кулаком по раме. Стекло вздрогнуло, отразив его лицо — изможденное, с впалыми щеками и темными кругами под глазами. Крови не было. Она обтерла его лицо? Когда? Леви сжал волосы в кулаке, прислонившись лбом к стеклу. Холод просачивался в самый череп, но не гасил стрекот в висках. Он сходит с ума. Они хотят забрать его в могилу.       Пот медленно стекал по вискам, соленый, как вода в дельте Меконга. В воздухе висели они — невидимые, но плотные: пустые глазницы, зияющие, как ямы после бомбежки; рты, застывшие в немом крике. Вонь, знакомая до тошноты: гниющие раны, разлагающаяся плоть. Он же только что разговаривал с ней, правда? Девушка с плакатом в руках. Микаса. Ее имя ударило под дых, как приклад винтовки при отдаче.       За окном полыхнуло — это алые вспышки, разрезающие темноту. Не напалм, но так похоже: липкое пламя, прилипающее к теням, словно хочет выжечь глаза дотла. Свет бил рывками, выхватывая из мрака обрывки — то угол разбитого шкафа, то лицо Микасы. Леви рванул головой вперед, ударившись головой об стекло. Боли не было. Ни черта не было. Не стихает. Не отпускает. Лишь въедается глубже, как тогда, когда они бежали сквозь горящий лес, а небо было рассыпано яркими искрами. Вокруг гарь и дым.       Запах. Все начинается с запаха. Приторно-кислотный, смешанный с вонью горелой плоти и волос. Густой. Липкий. Он въедается в горло, в ноздри, обволакивает легкие жирной пленкой.       Тогда это был не просто запах. Это был ад, воплощенный в желе.       Он видел, как оно падает: эти канистры, разливаясь над зелеными верхушками деревьев. Сначала — просто жидкость. Потом… липкий огненный дождь. Он не просто горел — он прилипал. К деревьям, к лианам, к бамбуку, к ним.       Крик. Нечеловеческий визг, вырывающийся из глотки. Фигура метнулась из-под горящих ветвей. Человек? Облепленный жидким огнем. Пламя пожирало одежду за секунду, пожирало кожу. Она не горела — она пузырилась и стекала, обнажая мясо, которое тут же чернело и тлело. Белый дым валил клубами от этого дергающегося тела. Он бежал несколько шагов, его руки судорожно били по туловищу, пытаясь унять пламя. Потом упал. Но не замер. Дергался. Корчился. Скрюченная, обугленная фигура на фоне огненного ада. И этот звук… шипение... Леви захотелось выблевать всю желчь из желудка.       А запах… Господи, этот тошнотворный запах горелой плоти. Он не выветривается из легких до сих пор. Стоит, и…       — Je suis en train de mourir…       Слова вырвались сами собой — на французском, языке, который он годами прятал в себе. Говорил на нем только тогда, когда требовалось: переговоры с легионерами в Дананге, допросы пленных из колониальных частей. А сейчас — сорвалось. Одно слово, одно предложение, и воспоминания начинали возвращаться. Леви встряхнул головой, пытаясь вытравить образы матери и обшарпанного подвала с крысами. Сырость, въевшаяся в кожу, и грязь кругом, от которой задыхаешься.       Она стояла за спиной. Он ее не видел, но чувствовал — кожей, нервами, пульсацией в висках. Ее дыхание, тихое и ровное, казалось чужим в этой тишине. Не приближалась. Не касалась. Ждала, пока он перестанет биться в петле собственной агонии.       — Oui. Вам надо выпить, — слова сорвались с ее губ шепотом, почти неслышно.       Микаса знала. Чувствовала, как Леви проваливается в ту самую яму — ту, что вырыта глубоко и засыпана трупами. Он умирал заживо, как умирали тогда в джунглях, когда земля горела под напалмом, а небо заволакивало кислотным дождем. Рота звала Леви с собой — туда, где нет ни ада, ни жаровень. Лишь одна темнота.       Та самая девчонка с плакатом «Смерть — фронт», что стояла на митинге среди таких же зеленых студентов. Та, что зубрила в напыщенном университете формулы и графики. Она учуяла его гниль — запах разложения души, который не смыть ни кровью, ни йодом, ни спиртом. Никогда.       Как она поняла? Может, потому что в ее жилах тоже текла та отрава — смесь отчаяния, страха и ярости, на которой выживают только те, кто уже наполовину мертв?       Леви повернулся к ней лицом. Микаса плакала беззвучно, пряча глаза. Она протянула ему бутылку водки дрожащей рукой. Он вырвал ее и жадно глотнул несколько раз, ощутив, как огонь растекается по пищеводу. Жар обжег нутро, виски застучали чаще, а в глазах помутилось сильнее. Микаса всхлипывала, судорожно обхватив себя руками. Худые пальцы впивались в рукава платья. «Обморок», — мелькнуло в голове. Он резко схватил ее за запястье:       — Поешь. В духовке мясо.       — Не стоит… — ее зубы стучали, пока она выговаривала слова. Большие глаза, налитые слезами, подняли на него взгляд — мокрый, беспомощный, словно у затравленного зверя. Горе, целые реки горя, текли по ее щекам, растворяясь в тишине.       Леви захлебнулся водкой — глоток обжог горло, но не смыл ком. Резко поставил бутылку на подоконник так, что стекло звякнуло о твердую поверхность.       — Молча.       Леви схватил ее за локоть и повел на кухню. Она не сопротивлялась. Шаркая кедами по половицам, замерла у плиты, где в духовке лежала говядина. Слезы не переставали литься по щекам.       Он рывком распахнул дверцу духовки. Густой, тяжелый запах тушеного мяса, специй и жира ударил в лицо — душный, почти тошнотворный на фоне перегара, слез и дыма от сигарет. Он включал плиту? Когда? Леви нахмурился, схватил прихватку и вытащил противень. Кусок мяса, покрытый румяной, потрескивающей корочкой, лежал на раскаленном металле, сочась соком. Контраст между домашней едой, его агонией и пустотой в глазах Микасы был невыносим. Густой дым заволок глаза.       — Садись, — его голос прозвучал хрипло. Он ткнул вилкой в мясо, отломил кусок, шипящий от жара, и швырнул его на тарелку. Жир забрызгал чистую столешницу. — Ешь. Сейчас же.       Микаса не пошевелилась. Ее плечи мелко, непрерывно дрожали, тело тряслось. Слезы текли по худым щекам, капали на воротник платья, оставляя темные пятна. Она смотрела на парящее мясо, но ее взгляд был пуст, направленный куда-то внутрь, в кромешную тьму отчаяния и горя. Руки все так же мертвой хваткой впивались в свои плечи.       — Девочка! — Леви ударил кулаком по столу. Тарелка подпрыгнула, вилка звякнула. Висок прострелило от звона. — Сдохнуть хочешь? Ешь!       На войне голод ходил за тобой по пятам. Тот ливень не утихал четвертый день, превращая джунгли в болото. Леви чувствовал, как желудок сводит судорогой без единого куска еды. Пятые сутки без пайков — вертолет не смог пробиться сквозь туман и шквальный огонь зениток. Его люди слабели на глазах: крепкий Кирштайн едва удерживал винтовку, взгляд Арлерта стал стеклянным, рядовой Спрингер стонал от боли в животе. Силы таяли, сознание путалось, вытесняя реальность навязчивыми образами жирного куска мяса. Бессилие душило Леви — он не мог накормить их, не мог остановить их стремительное угасание. Отчаяние заставило разорять пчелиные ульи; они рвали соты под градом разъяренных пчел, жадно слизывая с пальцев липкий мед — краткое облегчение, сменившееся рвотой и новыми спазмами. Когда на седьмой день прорвался вертолет, они поползли к сброшенному контейнеру. Леви, шатаясь, подталкивал ослабевшего Кирштайна, чувствуя лишь стыд за их немощь и пустоту в желудке, что будет преследовать всегда.       Леви моргнул пару раз, пытаясь прояснить ведение. Микаса слабо покачала головой, едва заметно. Губы были сжаты в тонкую белую линию, не издав ни звука. В глазах — лишь бесконечный, беззвучный поток горя. Она была похожа на тень, а не на человека. Леви замер, глядя на ее сгорбленную спину, на дрожащие плечи. В горле вновь встал ком — от водки, от бессилия, от этого всепоглощающего ужаса, который они не в силах прогнать. Он сглотнул. Воздух на кухне, пропитанный запахом тушеного мяса и промозглым холодом, стал густым. Давящим.       Он всунул ей в рот вилку с мясом. Микаса не пошевелилась, лишь механически сглотнула кусок. Пустым, невидящим взглядом уставилась в тарелку. Леви стиснул челюсти до хруста, запирая внутри все слова. Она тлела на глазах. Невыносимо видеть, как пламя жизни гаснет в человеке. Солдаты, выбравшиеся из джунглей, тоже походили на мертвецов — с зелено-белой кожей, пустыми глазами. Но она… Она не была мертва. Вот что было невыносимее смерти.       Бывший капитан молча кормил девушку с вилки. Она медленно жевала мясо, опустошая тарелку. Леви не сказал ни слова, лишь протянул ей платок из кармана брюк. Там, на фронте, он помогал товарищам: крепко держал за плечи, если у тех дрожали руки, успокаивал во время приступов паники. Микаса же была просто попутчицей… Но с таким больным взглядом, словно жизнь кончилась уже давно. Весь день она смотрела на него неотрывно, лишь изредка отводя глаза. Теперь же сидела неподвижно. Даже назойливый звон в ушах — и тот стих, словно выключили рубильник.       Микаса не реагировала на слова. Когда Леви обхватил ее за талию и поднял со стула, она покорно позволила вести себя к лестнице. Шаги ее были вялыми, кеды цеплялись за деревянные ступени. Следы засохших слез тянулись по щекам к потрескавшимся губам. Он подвел ее к кровати, достал из шкафа чистую рубашку и широкие штаны, положил рядом.       — Спасибо, — голос ее был тихим, едва слышным — хрупким, как тонкое стекло.       Леви резко развернулся и вышел. На кухне налил бурбон в толстенный рокс. Пальцы дрожали. Стакан выскользнул, разбился о плитку с хрустальным звоном. Золотистая жидкость растеклась по полу, брызги попали на ботинки. Он замер, глядя на осколки. Гул в висках нарастал — ровный, как шум вертолета над джунглями.       Осколки хрустнули под подошвой ботинка.