Не стреляйте в белых цапель

Если б дышать мне дано было,

Сердце инеем мрака покрылось б навек.

Глоток — и пуля висок пронзает.

Жил бы в вечность, средь мертвых костей скитаясь,

Но душа — ни там, ни здесь, не во мне.

О, если б ты ведал,

Какой жребий пал мне:

Тьмы лиц, тысячи ликов,

Встающих из мрака и ночи.

Взгляды, хохот, грохот адского смеха…

А я — таю медленно, кану во тьму…

Немой крик рвет гортань — но лишь боль в нем, адская,

Словно камень, словами точима.

Руки мои — смерть несут.

Птицу вложи — не умрет,

Вспорхнет к небытию, воскреснув.

Но знай: несут они горе.

Проклятый груз, что через край хлещет.

Руки ищут очертания — ни ствола, ни обоймы…

Право имею молчать, снедать себя.

Стволов больше нет…

***

Май 1968 года

      Запах. Не воздух — едкая, густая гарь. Она забивала ноздри, смешиваясь с вонью гниющей листвы, экскрементов, пороховой гари, смрадом разлагающихся останков и едким дымом недавних выстрелов. Эта удушающая пелена не просто окружала — она въедалась в кожу, обволакивала язык жирной пленкой, становилась неотъемлемой частью каждого вдоха. Капитан Леви ощущал ее каждой порой, каждым нервом. Этим воздухом не дышали — им травились. Привычная среда с тошнотворной вонью уже въелась в нутро, прогрызла внутри все живое. Влага пропитывала униформу, превращая ее в липкий, тяжкий груз, сковывавший каждое движение, натиравший кожу до кровавых подтеков. Ремни впивались в плоть, сдавливая и оставляя кровавые ссадины.       Конкордия. Храм богини. Название — плевок, абсурд среди зеленого ада и кромешной тьмы перед глазами. Ни гармонии, ни жизни — сплошная череда смертей под пологом бесконечных папоротников и лиан. Не стратегия, не цель — просто очередная точка на карте для отчета, очередная порция пушечного мяса для гигантской, бездушной мясорубки. Жизни тут никогда не было — она умерла, так и не начавшись. Конкордия. Место для расходного материала.       Рота залегла в грязи, среди гниющего тростника и торчащих камышей, вдоль заброшенной ирригационной канавы. Вода в ней была цвета ржавчины и чего-то еще — темного и маслянистого. На поверхности плавали пустые банки из-под C-рационов, клочья бинтов, почерневшие от грязи и крови, и пустые гильзы, тускло блестевшие в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь плотный полог лиан и гигантских папоротников. Где-то рядом, в гнилой жиже, булькало. Непрерывно. Разложение. Леви не смотрел. Он знал: смотреть — значит видеть. А видеть в этом аду — значило оставить в памяти навсегда. Она уже и так иссохла за годы мясорубки.       Его люди. То, что осталось от 104-ой роты. Зеленые — те, кто прибыл с блеском в глазах и глупыми шутками про «рис принцесс» и гуков, — теперь походили на выбеленные полотна, прозрачные и абсолютно пустые. Лица — землистые маски с впалыми щеками. Глаза — огромные, затянутые дымкой ужаса в черных, расширенных зрачках. Они смотрели сквозь поросшие джунгли, в какую-то внутреннюю пропасть, где бушевало привычное, родное отчуждение. Их руки дрожали на прикладах M16, вечно заедавших в этой проклятой влажности. Старики — выжившие после Тета, после осады Кхешани, после десятков таких же прогулок в зелень — двигались с оцепеневшей, механической точностью — вымученной способностью, что могла отсрочить срок смерти. Чистка оружия — ритуал. Пересчет патронов — всегда меньше, чем надо. Сканирование зеленой стены напротив — глаза застилала пелена от испещренных деревьев и кустарников. Их взгляды отливали лезвием металла. Были заточены лишь на одно: смерть. Они ни ждали удачи, везения. Ждали сотни Чарли. Ждали засады. Ждали растяжки. Ждали наплыва снайперов — чьи пули приходили беззвучно, вырывая с корнем жизнь. Они не были солдатами. Были пушечным мясом. Сырьем для гигантской, бездушной мясорубки, перемалывающей молодость и жизни ради каких-то непонятных стратегических «целей» на картах в безопасных бункерах Сайгона и Вашингтона. Мясо. Вот кем они были. Мясом.       Леви прижался спиной к грязному, скользкому откосу канавы. Сигарета «Marlboro», зажатая в зубах, была безвкусной и мокрой, тлеющим кончиком на конце. Пепел. Вокруг — один пепел. Затягивался глубоко, до предела, пытаясь прогнать привкус горечи и соленого пота на языке, который скатывался липкими каплями с висков до самого рта. Ком в горле мешал выдохнуть дым из легких. Бессмыслица. Она висела в воздухе, тяжелее влаги, гуще дыма. На кой черт этот клочок рисового поля? На кой эта проклятая канава? На кой вчерашний бой за безымянную высоту? Они шли вверх по склону, под шквальным огнем из «паук-нор» и окопов, полных фанатиков в черных пижамах. Пули свистели без остановки. Ловушки «пунджи» ожидали своего часа — разрывали ноги в клочья, выворачивая ступни. Кишкодёр. Настоящий, кромешный кишкодёр. Леви видел, как рядового Райана, парня из Огайо, недавно писавшего домой о скорых увольнительных, буквально разрезало пополам пулеметной очередью с фланга. Верхняя часть туловища шлепнулась в грязь, глаза остекленели. Видел, как сержанта Дика, крутого кота с четырьмя турами, накрыло минометным обстрелом — вьетнамским сюрпризом. От него осталось… нечто. Не труп, всего лишь бесформенная совокупность костей и плоти, смешавшихся с грязью. И клочья камуфляжа на ветках. А потом приказ: отойти. Оставить высоту. Оставить тела. Простой уйти. Бессмыслица. Абсолютная, оглушающая бессмыслица. Единственная константа в этом аду.       Под грубым камуфляжем, прямо над сердцем, Леви почувствовал знакомый жесткий уголок. Там лежал крошечный, истертый до дыр лоскут ситца — от белого платья матери. Платок. Единственное, что осталось от Кушель. Он вспомнил Марсель, их каморку в подвале. Вечная вонь бедности — отсыревшие стены, плесень по углам, затхлый воздух. Мать — худая, как тень, с бездонными усталыми глазами. Ее тело — изможденное от стольких лет голода, от жестокого обращения клиентов. Она не лила слезы — смотрела в стену и молча глотала подкатывающий ком горечи. Леви помнил, как она прижимала его к себе, кашляя кровью в последние месяцы. Крови было много. Она никогда не исчезала. Помнил прикосновение ледяных пальцев к своей худой детской кисти и першение в ее горле. Как она шептала по-французски: «Vis, mon fils, deviens une personne digne». Как он отрезал лоскут от ее платья, пока тело остывало. Удача ли? Ирония этой мысли здесь, в канаве, рядом с трупом, была горче желчи. Леви прижал ладонь к груди, ощущая сквозь униформу жесткую ткань платка. Не любовь горела там — лишь ледяное эхо утраты и обещание, которое он не сдержал: стать достойным человеком, стать хоть кем-то. Платок был маяком прошлого, такого же безнадежного, как и настоящее. Не обжигал — леденил душу. Будущего здесь не было. Здесь было только сейчас. Сейчас — это грязь, страх, вонь и постоянно изматывающий звон в ушах от близких разрывов и «Валькирий», круживших где-то сверху. Сейчас — это ответственность за этих мальчишек, которых он вел на убой. За их пустые глаза, за их немой вопрос: «За что?»       Взгляд Леви упал на тело, лежащее метрах в пяти. Рядовой Нил. Зеленый. Восемнадцать лет. Пуля снайпера — «дятла» — попала ему прямо в горло, когда он потянулся за флягой. Неосторожность на секунду — смерть навсегда. Он лежал на спине: рот был раскрыт, язык вывалился, глаза смотрели в свинцовое небо сквозь прореху в листве. Река крови. Мухи уже облепили рану, черные, жирные, жужжащие. Рядом валялась его M16, уткнувшаяся стволом в грязь. И маленькая, вырезанная из дерева фигурка — рисовый Будда, которого он подобрал в сожженной деревне. Бысмысленно. Просто так. Пушечное мясо.       Где-то в глубине джунглей, неожиданно близко, хлопнул одиночный выстрел. Потом еще один. Потом короткая, яростная очередь. АК-47. Знакомый, рвущий душу звук. Потом крики. Не команды — дикие, животные вопли ужаса и агонии. Другой взвод? Патруль? Уже нет полного состава? Или всех? Леви не шевельнулся. Его люди тоже. Никто не пошевелился. Только глаза забегали по сторонам, сканируя джунгли, цепляясь за каждый шелест, за каждый треск. Адреналин, до этого сковавший тело, хлынул в кровь. Вот оно. Ожидание. Вечное, изматывающее ожидание смерти, которая придет не по расписанию, а когда захочет Чарли. Из невидимой засады. Из-под земли. С дерева. Из этой проклятой, дышащей войной зелени.       Леви закрыл глаза. Но там, под веками, ждали другие образы. Вчерашние. Снова высота. Вопль Барнса, оборвавшийся от пены во рту. Кровавые ошметки от Дика. Лицо Райана — секунду назад живое, потное, испуганное — а теперь пробитое горло с рекой крови под ним. И лица всех остальных. Парней, которых он похоронил в этой проклятой земле за последние недели. Лица, которые не забудет никогда, даже если выживет. А Леви выживал всегда — участь такая, клеймо, которое он будет нести до конца жизни.       Внезапный шорох справа — резкий, металлический. Рука Леви инстинктивно сжала рукоять M16. В голове — холодный расчет. Полдюжины стволов метнулись в ту же сторону. Из зарослей гигантского папоротника выполз сержант Бозард, старик, — его лицо было черным от копоти и грязи, а в глазах — огонек презрения. Он волок за собой что-то… нет, кого-то. Тело. В черной пижаме Вьетконга. Худое, истощенное, почти подростковое. Лицо было разбито прикладом — кровавое месиво вместо носа, один глаз вытек. Бозард швырнул труп в канаву рядом с Райаном. Грязная вода всплеснула, забрызгав лицо другого зеленого, Конни Спрингера. Тот вздрогнул, начал задыхаться, чуть не закричал, зажав рот окровавленной ладонью. Глаза — почти вылезли из орбит, полные отвращения и сковывающего страха.       — Нашел суку. Подползал, — прохрипел Бозард, вытирая лоб тыльной стороной руки, оставляя грязный след. Сплюнул в сторону. — С фугасом. Хотел подсунуть под задницу сержанта Клауса.       Он пнул труп ботинком. Тело перевернулось, обнажив привязанную к животу самодельную мину — кусок пластита, гвозди, битое стекло, обмотанное изолентой. «Сюрприз». Самый дешевый, самый демократичный. На изготовление — копейки. На ликвидацию — жизнь сапера или, как вчера на высоте, ноги рядового Уокера. Бозард вытащил нож, длинный, с зазубренным обухом. Без тени эмоций на лице, он наклонился и одним резким движением отсек мертвому вьетконговцу палец с дешевым металлическим кольцом. Сунул «трофей» в карман.       — За Дика, — бросил он в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно.       Его взгляд встретился с холодными глазами Леви. Никакой гордости. Никакой ненависти. Пустота. Ритуал. Охота за зубами, ушами, пальцами — сувениры для доказательства, что ты еще дышишь. Что ты убил прежде, чем убили тебя. Старики вешали зубы на медную проволоку и носили с собой на прогулки. Леви отвернулся, рука инстинктивно потянулась к груди, к шершавой ткани под униформой. Внутри — пустота от этой бессмысленной жестокости, въевшейся в них всех, как грязь под ногти. От того, что Бозард, некогда спокойный семьянин с фермы в Оклахоме, теперь резал мертвецов без колебаний. От того, что в этой мясорубке даже месть была пустой и гротескной.       Над джунглями снова завыл двигатель. Но не «Валькирии». Ниже, тоньше. «Шпор». Маленький, юркий, как оса. Он пронесся над канавой так низко, что ветки деревьев закачались, срывая поток капель, смешанный с пылью и гарью. Из люка высунулся штурман, помахал рукой. Идиотская улыбка озарила его лицо, летящего в относительной безопасности над этой преисподней из огня и костей. В следующую секунду из-под крыла штурмовика вывались два цилиндра. Напалм. Они упали туда, откуда доносились вчерашние крики и выстрелы. Сначала — глухой удар, словно кулак, вдавливавший в землю. Потом… свет. Ослепительно-белый, бьющий по сетчатке глаза. Словно само солнце упало в джунгли. И жар. Волна раскаленного воздуха докатилась до канавы, опалив лица, высушив на мгновение пропитанную насквозь одежду. Потом грохот. Не звук — физическое давление, сжимавшее грудную клетку. И, наконец, огонь. Стена пламени, черно-оранжевая, пожирающая все живое. Она рванула вверх на сотню фунтов, клубясь черным, едким дымом, пахнущим бензином и… поджаренной плотью. Леви услышал, как Спрингер застонал — низко, надрывно — вдыхая воздух большими глотками. Кто-то зашептал молитву, срывающимся, истеричным голосом. Огонь ревел, захватывая все на пути, — скоро будет пустошь и кости. Они видели, как метались в огне черные, корчащиеся силуэты. Один рядовой прицелился в черную фигуру — Бозард отдернул его руку. Не трать патроны понапрасну.       Бессмысленная мясорубка. Ради чего? Ради клочка карты? Ради отчета об «уничтоженных целях»? Леви сжал зубы так, что щелкнула челюсть. Его пальцы снова нащупали угловатый контур платка под униформой. Удача — его кровавые руки, ведущие на смерть. Удача пахла горелой плотью. Он почувствовал, как в горле поднимется ком — смесь опустошения и отчаяния.       Тишина после рева огня была оглушающей, всепроникающей. Глухой, давившей на виски. Только треск догоравших деревьев да навязчивый, надоедливый писк какого-то тропического насекомого. Дым, тяжелый и маслянистый, растекался под земле, смешиваясь с привычной вонью, добавляя к ней новый, химическо-кислотный запах. Лево почувствовал, как что-то ползет по его шее. Он машинально шлепнул ладонью — жирный черный муравей размером с ноготь. Огненные муравьи. Их укусы жгли, как раскаленные иглы. Он смахнул насекомое, видя, как десятки, сотни, таких же черных точек начинают карабкаться по телу Райана, по телу вьетконговца, по ботинкам и брюкам его солдат. Нашествие. Словно сама земля восстала, чтобы забрать то, что не дожрал напалм. Солдаты дергались, смачно матерились, отряхиваясь, смахивая муравьев с открытых участков кожи. Паника. Мелкая, постыдная, но реальная. Осязаемая.       — Тихо! Не двигаться! — рявкнул Леви, оглядывая взвод. Его голос прозвучал хрипло, неестественно громко в этой тишине. Муравьи были лишь предвестником. Джунгли всегда оживали. И где-то там, в дыму и пепле, выжившие Чарли тоже приходили в себя. Злые. Ожесточенные. Жаждущие смерти за сожженных заживо.       Рация на спине радиста Джозефа, захрипела, зашипела белым шумом, а потом выдавила голос. Металлический, лишенный интонации, голос с командного пункта батальона:       — Коршун-1, я — Ястреб. Как слышите? Прием.       Леви взял микрофон. Его пальцы скользили по пластику, покрытому грязью.       — Ястреб, Коршун-1. Слышу вас. Прием.       — Коршун-1, обстановка? Достигли контрольной точки Бета? Прием.       Контрольная точка Бета. Канава. Трупы. Муравьи. Напалмовый огонь рядом. Леви посмотрел на застывших в ожидании солдат. На пустые глаза Спрингера. На окровавленный нож Бозарда. На тело Райана, чья кровь окрасила лужу под ним. На горящие ветви деревьев впереди. Пепел. Они уже стали пеплом, который сдуть — вопрос времени.       — Ястреб… Коршун-1. На точке. Сопротивление… пока нулевое. Потери… один убитый. Снайпер. Прием.       Пауза, казалось, длилась вечность. Никто не шелохнулся. Цепкие пальцы вцепились в микрофон сильнее.       — Понял, Коршун-1. Нулевое сопротивление. Отлично. Продолжайте движение к точке Гамма. Координаты… — голос затараторил цифры широты и долготы. Очередная точка на карте. Очередная безымянная пустошь. Леви записал координаты на мокром блокноте, чувствуя, как внутренняя ярость, тупая и бессильная, подкатывает к горлу. Не проглотить ком. Они сидели в дерьме, среди муравьев, трупов, обгоревших тел и разорванных внутренностей, а какой-то ублюдок в прохладном бункере в десятке миль отсюда говорил «отлично».       — Понял, Ястреб. Продолжаем движение. Коршун-1, конец связи, — он швырнул микрофон Джозефу. Тот поймал его дрожащими руками.       — Подъем! — скомандовал Леви, поднимаясь сам. Колено прострелило резкой болью — отзывалось до сих пор. — Движемся к точке Гамма. Интервал — пять ярдов. Бозард, ты головной дозор с Лэнгли. Осторожно — после этого… — он кивнул в сторону тлеющих джунглей, — Чарли будут злые как черти. Все, кто может, возьмите патроны у… — Он запнулся, глядя на вещмешок Райана. — …возьмите у Джозефа. Пошли.       Они выползали из канавы, как черви после дождя — медленно, монотонно, тяжело, облепленные липкой грязью, с глазами — у кого с расширенными зрачками, у кого усталыми и потухшими. Вердикт был один: когда смерть дышит в спину холодным дыханием, ноги несут тебя вперед, несмотря на отрешение, схватившее горло железными тисками. Каждый шаг давался с усилием. Грязь засасывала ботинки, тростник хлестал по лицу, цепляясь за снаряжение. Запах гари и горелой плоти смешивался с привычной вонью, создавая новую, невыносимую смесь, забивавшую легкие до предела. Леви шел в середине колонны, чувствуя, как спины впереди идущих трясутся, дергаются при малейшем движении. Нервный тик уже въелся в них навсегда. Их немые вопросы были осязаемыми: «Зачем? Куда? Опять на убой?». Он сам не знал ответа — только они всегда шли на смерть. В руках — только координаты. Только приказ. Только бесконечная, пожирающая душу мясорубка под кодовым названием Конкордия. Леви сжал приклад M16, ощущая холод металла сквозь перчатку, пропитанную потом и чужой кровью. Не своей — очередного рядового, растерзанного на куски в этом проклятом месте. Другой рукой он снова нащупал жесткий уголок платка. Единственные две реальности в этом бушующем аду: оружие смерти и тряпица мертвой надежды. Ее уже не было — она умерла для вишен с первым напалмом и выстрелом. Руки всегда тряслись после первого в жизни выстрела в голову — потом же перестаешь считать. Незачем пересчитывать трупы, валяющиеся в канаве или посреди выжженного поля — их больше, чем руки смогут выдержать.       Джунгли после напалма напоминали оранжево-черную преисподню. Обгоревшие скелеты деревьев торчали в небо обугленными копьями. Земля была покрыта пеплом и хрупкой, стекловидной коркой — спекшейся глиной. Там, где пламя бушевало яростнее, остались лишь воронки да груды тлеющих углей. Вокруг — сотни обгоревших трупов, замершие в неестественных позах, со скрюченными пальцами, открытыми ртами, выгнутыми спинами. Не человек — копоть. Воздух дрожал от остаточного жара, и обволакивая все тело. Каждый вдох обжигал легкие, наполняя их гарью и сладковатой, тошнотворной вонью паленого мяса и волос. Они шли по этой черной земле, и под ногами хрустел пепел, смешанный с обгоревшими костями — мелкими, птичьими, или крупными… человеческими? Никто не наклонялся проверить. Глаза солдат бегали по сторонам, выискивая хоть какое-то движение в этом мертвом месте, но кроме редких струек дыма, поднимающихся от земли, огненных муравьев, сновавших по обугленным стволам, ничего не было. Все мертво — привычная среда, каждодневная рутина. Эта тишина, эта обожженная земля, эти скрученные трупы — были страшнее выстрелов. Тишь давила, как свинцовая плита на грудь. Жизнь покинула это место давно — с первым выстрелом. Лишь смерть и опустошение — их вечные спутники.       Конни Спрингер, зеленый, тот самый, кого обрызгало водой из канавы, шел за Леви. Его дыхание было частым, прерывистым, как у загнанного зверя. Он постоянно облизывал пересохшие губы, водил стволом своей M16 по сторонам нервными рывками.       — Капитан… — его голос сорвался на шепоте, хриплый от гари. — Капитан, а они… они там все? Сгорели?       Леви не обернулся.       — Не знаю, Спрингер. Может, да. Может, нет.       Он не стал добавлять, что вьетконговцы могли быть в «паук-норах», глубоко под землей, пережидая огонь наверху, выжидая новых жертв. Или уже обходили их, как тени, готовя новую засаду дальше по маршруту. Незнание было пыткой — привычной, въевшейся в подкорку мозга. Чем дальше, тем меньше понимание: что будет дальше? Дальше может не быть — оно закончится быстрее, чем дернешь затвор.       — Просто… я никогда… такого… — его голос дрогнул. Руки еще сильнее сжали ствол винтовки, пальцы скользили по холодному металлу. Леви почувствовал, как по спине рядового пробежала крупная дрожь. Он понимал это чувство — сотни таких взглядов, тысячи немых глаз смотрели на него ежедневно. Шок. Нервное истощение. Еще немного — и Спрингер мог сорваться, закричать, побежать куда глаза глядят. Прямо в засаду или на «пунджи». Дезертиров и так хватало — не надо ни одного лишнего. Участь их проста — смерть под пулями на передовой, без обоймы и гранат.       — Соберись, рядовой, — бросил Леви резко, не оборачиваясь ни на градус. — Дыши глубже. Смотри под ноги. Думай о шаге, а не о том дерьме, что вокруг.       Слова были пустыми, ничего не весящими. Совсем. Но других не было. Он сам едва держался, цепляясь за командирскую роль как за спасительную соломинку, а холодный уголок платка под сердцем — как за последнюю нить к чему-то человеческому. Каждый обгорелый пень, каждый силуэт, напоминающий человеческую фигуру, заставлял его сердце колотиться как бешеное. Он ждал выстрела дятла. Ждал взрыва сюрприза. Только разум давно уже пуст — привык за годы этого дерьма.       Внезапно головной дозор — Бозард и Лэнгли — замер. Бозард поднял сжатый кулак. Сигнал «стоп». Весь взвод присел, затаив дыхание, вжимаясь в еще теплую землю, в пепел. Леви подполз к Бозарду, локтями продираясь сквозь грязь, чувствуя, как пепел забивается под униформу, смешиваясь с потом. Молча глянул из-под козырька на сержанта, кивнув в сторону.       Бозард указал пальцем вперед, сквозь редкий частокол обгоревших стволов. Там, в сотне ярдов, виднелась опушка нетронутых джунглей. И на границе пепелища и зелени… фигура. Сидящая. Спиной к ним. В черной пижаме. Голова склонилась к груди. В руке — длинная бамбуковая палка. Леви нахмурился. «Дятел»? Наблюдатель? «Сюрприз»? Или просто раненный, умирающий? Миллер жестом показал: «Обойти? Уйти?». Его глаза сузились — щелочки, полные смертельной концентрации. Леви заколебался на секунду. Приказ — двигаться к точке Гамма. Останавливаться — риск ЛПП. Но оставлять потенциальную угрозу в тылу… Он кивнул Бозарду и Лэнгли, показав два пальца: «Проверить. Осторожно». Два старика поползли в стороны, используя редкие укрытия из обгоревших коряг, расставлять в серой дымке, все еще висевшей над землей. Леви прильнул к прицелу своей M16, наведя его на сидящую фигуру. Его палец лежал на скобе спускового крючка. Сердце стучало в висках. Вот оно. Ожидание. Вечное ожидание удара из джунглей. Он видел, как Спрингер рядом с ним сжимает свой автомат так, что костяшки побелели. Видел, как капли пота стекают по грязной шее Джозефа. Минуты тянулись, как часы. Вечные. Долгие. Тишину нарушал только треск остывающей углей где-то позади и навязчивый писк насекомого.       Лэнгли появился слева от сидящей фигуры — неожиданно, быстро. Он сделал Бозарду знак рукой. Безопасно. Бозард поднялся во весь рост, подошел к фигуре, толкнул ее прикладом. Тело безжизненно повалилось на бок. Лэнгли что-то поднял с земли — ту самую бамбуковую палку. Он поднес ее к лицу, потом резко швырнул прочь с гримасой отвращения. Леви подошел. Тело было худое, почти детское. Лицо обожжено напалмом до неузнаваемости, один глаз вытек. Черная, обугленная кисть с треском отвалилась — скрюченные пальцы отломились. Не солдат — в руке не было оружия. Только пустота. А рядом, там, где он сидел валялась грубо сделанная, сожженная по краям кукла из тряпок и соломы. Еще одна бамбуковая палка было воткнута рядом в землю. Не солдат — мальчишка. Постовой? Чей-то сын, не успевший убежать? Зачем он сидел здесь? Ждал смерти? Леви посмотрел на куклу. На обугленный клочок ткани. На лицо, обезображенное огнем. Чувствовал бессмысленности ударило с новой силой, тупой и тяжелой. Рука Леви снова потянулась к груди, к лоскуту ситца. Два клочка ткани. Две утраченные жизни. Две нити, оборванные войной.       — Идем, — пустой и хриплый голос. Без чувства, без направления, без цели. Просто — вперед. Не оборачиваясь.       Никаких эмоций. Только пепел на языке и вечный звон в ушах. Шаг за шагом. В самую глубь джунглей — раз и навсегда. Конкордия продолжалась.

***

      Рассвет пробивался сквозь пелену высоких, тяжелых туч, окрашивал их края в кроваво-золотой оттенок. Яркие, почти нестерпимые лучи, пронзали разрывы в облаках, ложась полосами на пыльные улицы, на темные крыши домов, на листву апельсиновых деревьев, еще мокрых от ночной росы. Лето дышало теплом — густым, обволакивающим, пахнущим нагретым асфальтом, цитрусами и далеким океаном. Свет, резкий после темноты ночи, ударил в щель между неплотно сдвинутыми шторами, разрезая полумрак комнаты Леви пополам. Одна полоса легла прямо на пол у кровати — ослепительно яркая, режущая глаза. Даже здесь солнце жгло почти так же.       Сна не было. Он был для него миражом, рассеивавшемся при первом же шорохе, напоминавшем о вьетнамских джунглях, где тишина была предвестником засады, каждый треск ветки бил по нервам острее приклада.       Леви сидел у открытого окна, облокотившись о прохладный деревянный подоконник. Сигарета — единственный теплый огонек в комнате — медленно тлела между его пальцами, иссеченными шрамами куда более жестокими, чем простые ожоги. По ним можно прочесть прошлое: чем глубже затянувшаяся рана, тем острее жизнь, тем тоньше заточено лезвие души. Пепел падал на голый пол — отголосок половиц в казармах. За окном город дышал мирным утром: далекий, ленивый гул автомобиля по шоссе, шелест листьев эвкалипта в теплом ветерке, сладковато-терпкий запах апельсиновых рощ, смешанный с пылью. Мирные звуки. Безмятежные запахи. То, чего Леви не видел двенадцать лет, — чертово спокойствие, безмятежность, слепое доверие каждому шороху. Поэтому, когда крик Микасы — не резкий, не громкий, а сдавленный, вырванный из самой глубины грудкой клетки, хриплый, как предсмертный хрип, — разорвал эту искусственную тишину, его тело среагировало быстрее, чем сознание успело обдумать происходящее.       Быстрые действия — привычные, въевшиеся за годы хаоса и преисподней. Стул грохнул на пол с оглушительным треском. Сигарета, выбитая резким движением, рассыпала сноп искр, упав на подоконник. Пепел тлел на древесине. Мышцы плеч и спины напряглись до каменной твердости, рука инстинктивно рванулась к бедру — туда, где годами лежала тяжелая рукоять кольта, верного спутника, с холодным металлом. Пустота. Только память о весе. Война кончилась. Формально. Отдернуть руку от бедра — было первостепенной задачей. Здесь опасность была иной — сгореть дотла в цепких пальцах кошмара. Здесь она умирает, а не рядовой, лежащий под папоротником. Ее раны затянулись на теле, но кровоточат внутри — в горящей агонией душе. Но другой крик, звериный, рвущийся изнутри в ответ на ее немой вопль — вот он, здесь, в каждой прожилке, в каждом рубце на душе. Выкован, выцарапан прямыми линиями внутри, алыми каплями окропленный.       Он уже был у кровати, видя, как Микаса, такая маленькая и хрупкая в простынях, затерянная, как тонкий листок в шторм с треснувшими краями, бьется в невидимых путах кошмара. Ее тело выгнулось неестественной дугой, его белая рубашка намокла насквозь от пота, пальцы судорожно сжимали ткань простыни, сухожилия на тонкой шее выступили, напряглись на до предела, напоминая хрупкие ветки лиан. Лицо было искажено гримасой абсолютного, немого ужаса, рот слегка приоткрыт в беззвучном вопле, который не мог пробиться сквозь спазм в горле. Холодный пот стекал по вискам, смешиваясь с солеными слезами, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Он знал этот кошмар. Знакомый до боли. Знакомый по себе — эту липкую, удушающую пелену, которая опутывает, душит и не отпускает, пока не выжжет все дотла. Пока не убедишься, что еще дышишь, слышишь, жив — пусть и изувечен. Навсегда.       Темнота была живой, дышащей, почти осязаемой. Она заползала в рот — липкая и густая — забивала ноздри, давила на барабанные перепонки; вязкая, пахнущая сыростью подвала, гниющей древесиной пола, едкой мочой и чем-то еще — тошнотворно-кислым смрадом, как вонь разлагающихся останков. Пол был ледяным и липким под босыми ступнями. Они припали к кровавым подтекам, уже засохшим дорожкам, с противным чавкающим звуком отрываясь от плитки. Где-то вдалеке, за пределами комнаты, капала вода: кап… кап… кап… Стук в висках. Ожидание пытки. Долгие секунды. И свет. Одинокий, желтый. Моргающая лампочка под низким потолком. Она отбрасывала пляшущие тени на стены, покрытые темными, маслянистыми пятнами: бордовая кровь, въевшаяся в штукатурку; плесень, свисавшая крупными сгустками. Потом шаги. Не просто звук, а тонкая вибрация, отдававшаяся эхом по всему подвалу. Тело сжалось, глаза опустились в пол — шаги приближались: тяжелые, размеренные, широкие. Топ… топ… топ… Микаса сжала тонкие пальцы, пытаясь унять дрожь. В голове — тишина и пустота. Они уже все выветрили из нее, выжгли на ней клеймо. Лишь бы унять дрожь и тряску…       Они входили в мигающий свет один за другим, как демоны из преисподни. Первый: высокий, костлявый; кожа серо-землистого оттенка, обтягивающая череп; глаза — мутные, как у дохлой рыбы, лишенные всякого блеска жизни; а руки… Руки были живыми, хищными, с длинными, узловатыми пальцами, которые сейчас потянулись к ней. Одни кости, обтянутые кожей — грубой, в мозолях. Второй: бульдожья шея; лицо багровое, опухшее от алкоголя, с лопнувшими капиллярами; поры расширенные; дыхание — волна дешевого виски, табака и вони изо рта. Он ухмылялся, обнажая желтые обрубки зубов. Рука крепко сжимала рукоять кинжала, пальцы невесомо скользили по заточенному лезвию. Третий: просто тень. Стоял чуть поодаль, в полумраке, курил. Молчал. Но его взгляд… Его взгляд пробирал до ледяной дрожи — пустой, бездонной, как дуло направленного на тебя ствола, впитывающий каждое движение, каждую малейшую тряску пальцев. Одна рука разминала кисть — смаковал ожидание.       — Маленькая тварь, — проскрежетал голос первого, низкий, предвкушающий начало. Его костлявые пальцы впились в ее волосы у висков, резко, болезненно закидывая голову назад. Острый ноготь провел по трахее и цепко сдавил двумя пальцами. Тяжелый хрип вырвался наружу. Дышать было нечем.       И тогда пришла боль. Белая, ослепляющая молния перед глазами. Свист розги в спертом воздухе — тонкий, злобный, гулкий — и первый удар, рассекающий кожу вдоль лопатки. Хруст, не громкий, но режущий слух — рвутся капилляры, разрывается плоть. Микаса глотала соленые слезы, голова тряслась, пот стекал по шее. Теплая волна крови немедленно заструилась по спине — капли скатывались под босые ноги. Второй удар — ниже, по пояснице. Третий — по поднятым в жалкой защите предплечьям. Она уже ничего не чувствовала, не молилась — лишь бы это просто закончилось.       — Кричи, тварь! — рявкнул второй. Его ручища, огромная, пропахшая потом, грязью и едким табаком, впилась ей в подбородок, грубо заламывая челюсть; толстые пальцы вдавливались в щеки, оставляя синяки. — Сучка, кричи!       Но крик, поднимавшийся из грудной клетки волной ужаса и боли, застревал где-то глубоко в горле, сдавливаемый невидимыми тисками в комок, вырываясь лишь хриплым, беззвучным стоном. Потом лезвие. Холодное, неумолимое прикосновение стали к ключице — сначала просто леденящий страх, потом — жгучая полоса, когда лезвие рассекает кожу. Горячая струйка побежала по пояснице, вниз, в лужу крови. Микаса сжала пальцы ног, уставившись взглядом в розоватые подтеки — они текли вниз, к сливу.       Прикосновение лезвия. Не глубоко. Нет. Медленно. Намеренно. С расстановкой. Они чертили кончиком ножа, будто пером по нежному пергаменту, обезображивая ее кожу, оставляя на хрупком, трепещущем теле длинные, неглубокие, но невыносимо жгучие борозды — метки ее бессилия, их власти. Кровь не хлестала фонтаном — она сочилась, густая, алая, темная в мигающем свете, капая на липкий пол с тем же мерзким, въедливым звуком: кап… кап… кап…       — Мы оставим тебя на сладкое, — прошипел первый, проводя лезвием вдоль реберной дуги. Его мутные, мертвые глаза заискрились — больной восторг, предвкушение, удовольствие. Наслаждение от чужой муки.       Третий, молчаливый, отбросил окурок в сторону. Он двигался бесшумно, тихо ступая по мокрой плитке. Его рука, сильная, безжалостная, схватила ее за подбородок, его пальцы впились в кожу, заставив поднять голову, несмотря на боль в шее. В ее глазах — пустота, всепоглощающие провалы, в которых не было ничего — ни злобы, ни страха — отрешение. Губы его едва шевельнулись в кривой ухмылке. Голос был тихим, плоским, лишенным интонации. Язык смачно провел по жирной губе, слизывая с нее каплю крови:       — Dis merci.       Благодари за боль. Благодари за то, что ты еще дышишь. Благодари, что тебя не раздели. Благодари. Благодари. Благодари!       И потом… наступило после. Тишина. Не просто отсутствие звука, а гнетущая, всепоглощающая пустота, втягивающая даже эхо собственных стонов. Боль — яростная, острая — медленно отступала, уступая место леденящему онемению, расползающемуся изнутри. Тело, изуродованное, преданное, было совершенно чужим, набитым окровавленными отметинами. Дышать? Казалось, воздух больше не нужен. Легкие не расширялись — просто висели тяжелым грузом в грудной клетке, которая и так уже вся была изломана. Клетка внутри нее — клетка снаружи. Одни переломанные ребра. Взгляд скользил по мокрым, заплесневелым стенам, по липкой луже под ногами, смешанной с ее же бордовой кровью. Глаза застилало — ни тени страха, ни эмоций — совершенно ничего. Они выжгли все. Страх, ярость, саму возможность существовать — все превратилось в мелкую серую пыль, осевшую на дне того, что было когда-то ее домом. Желания? Их не существовало. Будущее? Его почти растоптали. Этот липкий холод плитки под щекой. Этот мерзкий запах засохшей крови, ставший частью нее самой. И бесконечное, бездонное падение внутрь себя, в ту самую пустоту, в которую они кинули ее. Она не была мертва. Это было хуже. Она была никем. Опустошенной скорлупой, брошенной в углу этого подвала, где даже боль стала далеким воспоминанием, а страх — роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Просто… Никто. И ничто.       Тишина. Леви замер над Микасой, отбрасывая тень, которая в его измученном восприятии на мгновение слилась с тенями прошлого — привычными пустыми лицами в ночи. Его собственное дыхание, сдавленное под ребрами, вырывалось короткими, обжигающе горячими порывами. «Знаю», — пронеслось в голове не словом, а целой волной ощущений: тот же привкус адреналина, металлический и горький, заливавший рот в джунглях перед тем, как из них вырывались Чарли; тот же ледяной ком в горле, сжимающийся в предчувствии невидимой угрозы. Она всегда дышала в спину — под самый загривок, заставляя кожу покрываться мурашками. Но здесь враг был невидим, засевшим в лабиринтах ее сознания, проступавшим сквозь безобидные тени этой обычной спальни, выскобленной до блеска, которая под утро казалась предательски тихой, слишком мирной для таких немых криков. Слишком искусственной — ни куста, где засел «дятел», ни зеленого поля с кучей мин под ногами. Один шаг — взрыв, ошметки плоти. И эта война не угасала. Его рука, все еще сжатая в кулак от инстинктивного рывка к бедру, где годами лежал вес кольта, медленно, с ощутимым усилием разжалась. Сухожилия на тыльной стороне ладони выступили, как натянутые тросы. «Формально война кончена, Аккерман», — мысль выдернула его из адреналиновой пелены, холодная и резкая, как команда на перегруппировку. «Здесь не Вьетконг. Здесь она. И ее демоны — наши общие».       Вместо стали, его грубые пальцы замерли в воздухе над ее вздрагивающим плечом. Ее грудь ходила ходуном — судорожные всхлипы сотрясали тело. Нельзя было просто схватить, встряхнуть — так можно добить раненого, сломать хрупкую ветвь окончательно. Вьетнам вбил в него хладнокровную эффективность, научил убивать и выживать в аду, но не этому — не тому, как вытаскивать живую душу из той бездны, куда ее столкнули другие палачи на другой войне. Ведь он и сам был палачом, несшим смерть другим — таким же молодым, хрупким, совсем еще зеленым. «Как вытащить себя?» — мелькнул едкий вопрос, но он тут же был подавлен необходимостью помочь той, что еще могла выжить в этом мире.       — Petit oiseau, — его голос прозвучал чужим, хриплым, как после долгого молчания в засаде. Не команда. Не приказ. Пробный камень, брошенный в бездонный колодец. Лишь бы эхо отзывалось — это было важно, необходимо. Из таких пут вырваться сложно — они захватывают, тянут тебя на дно, пригвождают со всей силой к холодному камню. Не продохнуть, не выдохнуть — только короткие глотки воздуха, еще позволяющие дышать. Если бы не они — тело бы окаменело навсегда. — Réveillez-vous.       Она не услышала — слова не пробивались сквозь глухую броню кошмара. Тело содрогнулось, выгнувшись неестественной дугой, точно под ударом невидимой плети — Леви ясно представил жгучую полосу на ее спине. Чувствовал так яростно, что желваки выступили отчетливее — невозможно видеть стеклянную птицу, чьи крылья надломаны и треснуты. Губы, бледные, потрескавшиеся, беззвучно шевелили, повторяли: «Dis merci… Dis merci…». Пальцы, впившиеся в простыню, побелели от напряжения — такие же тонкие, дрожащие, какими он видел их, когда она сжимала его черный рукав рубашки. Холодный пот, смешанный со слезами, блестел на висках и хрупких ключицах — тех самых, по которым в его навязчивом видении медленно чертили кончиком острого лезвия.       Внутри Леви что-то рвалось с треском — не жалость, а знакомый, белый, слепящий глаза гнев. Гнев на тех, кого не достать сейчас, на безымянных тварей, что сделали это с ней. Гнев на всю эту чертову бессмысленную машину насилия — эту печь, спалившую нутро дотла, — высох до хруста, запекся, превратился в черствую корку. Не пробить — дно твердое, закаленное жерлом огня. Гнев на себя — за то, что не мыслит в душевных терзаниях, выкованный другой сталью; за то, что демоны нашли ее и здесь; за то, что он знает этот ужас на вкус, отлитый на языке, но бессилен перед ее нескончаемым адом. «Этот гнев — граната без чеки, Аккерман. Взорвешься сам — и ее погубишь», — мысль пронеслась с солдатской четкостью, выбитая годами. Леви опустился на колени — пыльной пол напомнил сырую землю блиндажа. Запахи смешались, переплелись в густую смесь: терпкий дым тлевшей на подоконнике сигареты — его единственная нить к реальности; сладковатая пыль с улицы, принесенная теплым ветром — но его ноздри учуяли затхлую ноту; и главное — запах ее страха, выплескивающегося через край. Кисловатый, первобытный, пробивающейся сквозь тонкий аромат мятного мыла и чистого хлопка. Запах кошмара — едкий, выбивающий все дыхание разом.       — Tu es là, — он произнес тверже, наклоняясь ближе, но не касаясь. Он привстал — тень накрыла ее, заслонив полосу слепящего света. Глаза щурились. «Пусть тьма будет от меня, а не от них». — Tu es en sécurité. — Слово «безопасность» обожгло изнутри. Какая безопасность, когда враг внутри? Внешние демоны — их уже не было. Внутренние же бушевали яростнее пламени напалма. Не вытравить — сам же знал по себе, по душевной агонии, сжимающей все внутри в ледяной ком.       Рука приблизилась. Не к плечу — слишком похоже на захват тех тварей. Не к скуле — слишком резкий контраст. Его ладонь, широкая, шершавая от прикладов и бесконечных разборок, легла плашмя поверх ее сжатого кулака, лежащего на простыне. Не сжимая. Просто накрывая сверху. Весом. Теплом. Осязаемым прикосновением другой реальности, которая должна соединить мир «здесь и сейчас». Тепло его кожи, живое, грубое, должно было пробиться сквозь ледяной липкий ужас, стать тем самым лучом в кромешной темноте, за который можно зацепиться. Хотя бы одним пальцем, хотя бы слабой хваткой — но зацепиться, выдернуть себя из кошмара. Микаса резко дернулась всем телом, и Леви едва подавил рефлекс — инстинкт выживания, въевшийся в кости, в кожу. Глаза под веками забегали, губа дрогнула — и из горла вырвался долгий, мучительный стон, полный невыносимой боли и почти физического облегчения. Словно что-то внутри, сжатое в тугой, рвущий плоть узел, лопнуло, выпуская выдох наружу.       — Sors-toi de là, — прошептал он вплотную к уху. Голос низкий, сдавленный, рвавшийся из самой глотки — лишь бы услышала, очнулась.       Ее веки вздрогнули — сначала едва, потом сильнее, отчаянно борясь с невидимой тяжестью. Дрожь, сменившая оцепенение, пробежала по всему телу — мелкая, неконтролируемая, цепкая. Микаса словно таяла изнутри — ледяной слой кошмара трескался под напором тепла его руки и тихого голоса. Его ладонь слегка надавила на ее кулак. И тогда… глаза открылись. Не сразу. Медленно, мучительно. Зрачки — большие, серые, бездонные, полные немого вопля и сжатой боли — метались по комнате, не видя, не узнавая. Они смотрели сквозь него, сквозь стены, все еще там — в мигающем желтом свете, среди смрада крови и разложения. Те запахи, которые он сам ощущал кожей — вот они, вбиты в нее, до самого основания. «Взгляд загнанного зверя», — холодно и ясно пронеслось в голове. «Когда уже не ждешь спасения. Только конца».       Потом… ее взгляд сдвинулся. Уперся в его лицо, склонившееся над ней. В его глаза — такие же темные, но с бушующей синевой, не пустые — стеклянные. Яркая вспышка внутри его зрачков — истинное понимание. Больное, отчужденное, невозможное понимание — оно било прикладом в грудь, вырывало все с корнем. Сердце Леви дернулось раз — сколько же боли в такой хрупкой птице. Забилось сильнее — его, весьма кровоточащее сердце, еще могло, умело чувствовать? Так яростно, что дышать стало невыносимо. Оно стучало в грудной клетке — быстро, монотонно, гулко. Так, как не билось, казалось, сто лет. Короткая боль пронзила грудь — от этой боли, ее страха и испуганных глаз. Не ее демоны — их, только их. Спустя столько лет мясорубки его сердце могло биться — по-настоящему, живо? Война не истребила в нем все? Сам же ощущал, как она вытряхивает все нутро наружу, как каменная плита придавливает сверху, как ничего там не осталось. Ничего. Совершенно. Но Леви ощущал Микасу — всю, без остатка, наполненную, влившуюся в него всей душой. Сердце дернулось сильнее. Там не все мертво? Не все сдохло, зачахло навсегда? В нем вытравили все: саму способность чувствовать, саму возможность надеяться. С самого рождения — лишь череда смертей, голод, бедность вокруг. С самого начала войны — вечная гибель, вечные лица погибших, вечная мука выбора. Не хотел — знал это наверняка. Но не мог остановить. Мясорубка всегда продолжалась, всегда шла и молотила до конца. А сердце… Как оно, черт возьми, могло остаться хоть на малейшую часть живым, сохранить крупицу жизни? Его искромсали, вырвали кусками, выдернули из клапанов… боли не было — лишь пробитый кусок плоти, окровавленный. Нажмешь — вытечет алая струя, нескончаемая, длинная, тягучая. И Микаса… Он смотрел в ее расширенные зрачки и чувствовал этот больной гул в сердце. Впервые за столько лет. Хрупкая птица, что мечется в его окровавленных руках, но держится, не улетает. Не отпустит — знает. Не отпустит, пока сердце будет биться под грудью.       — Л… Леви? — голос был едва слышным, хриплым, надорванным, как после долгого, опустошающего крика. Леви вздрогнул, переводя взгляд на нее: красные, опухшие глаза; немая мольба во взгляде; подернутые слезами уголки; тонкие, черные волосы, разметавшиеся по белой подушке, мокрые у висков; едва шевелящиеся губы, разомкнувшиеся от сухости во рту. Его имя застряло в пересохшем горле. В нем — мучительный, почти физический переход из одной бездны в другую: из липкой, леденящей, пахнущей смертью и болью — в этот, наполненный незнакомым, режущим глаза светом рассвета и… его неотступным присутствием. Настоящей реальностью. Не кажущейся, а полной реальностью. Совершенной.       — Oui, — ответил он просто, не убирая руки. Его большой палец осторожно, едва заметно, провел по ее костяшкам, чувствуя под тонкой, прохладной кожей натянутые до предела сухожилия. Хрупко. Неземная хрупкость. Вспомнилась, как она стояла в тот день с ним в подворотне — стойкая, с дерганными пальцами, вытянутой в струну спиной, с вызовом в глазах. Серая дымка отливала сталью — порежешься. Сейчас же — тонкая, ломкая, с чувственными руками, худыми от голода и жизни. Его израненное сердце дергалось при взгляде на ее хлипкую фигуру, вжатую в белые простыни. Его — того, кто убивал руками каждый день, выстреливая, всаживая нож в солнечное сплетение, выживая в том аду. Леви смотрел на Микасу, чуть проводя большим пальцем по ее кисти — не шелохнулась, не отпрянула, а лишь слегка раскрыла ладонь — его грубые подушки пальцев проскользнули по мягкой коже. Слишком нежная кожа — чувственная, белая, совершенно чистая. — Tu es à la maison, petit oiseau.       Она зажмурилась резко, инстинктивно, как от вспышки света. Веки сжались так плотно, что перед ними замелькали яркие белые полосы. Потом — медленно, с усилием — открыла глаза снова — и мир растворился. Хлынули слезы. Не короткие дорожки, а длинные, горячие, обжигающие. Они смешивались с холодным, липким потом, струившимся с висков, оставляя на коже блестящие полосы, от которых нестерпимо щипало и жгло. Дрожь, до этого едва заметная под кожей, усилилась, переросла в неконтролируемые судороги, сотрясавшие хрупкое тело с такой силой, что зубы выбивали дробь, а пальцы сильнее сжимали белую простынь. Она была как маленькая, перепуганная птичка, безнадежно запутавшаяся в белоснежных простынях — тонкая, почти невесомая, изломанная, но наконец-то, вопреки всему, живая. Ее свободная рука рванулась вверх — движение неловкое, резкое, шаткое. Пальцы судорожно вцепились в рукав его черной рубашки, сжимая мягкую ткань до побеления костяшек. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержаться. Зацепиться за этот единственный, твердый, неоспоримый клочок реальности, за тепло его предплечья под тканью, чтобы ощутить под пальцами живую плоть, крепкую кость, ровный пульс — все, что было полной противоположностью теням, расползавшимся по самым далеким, израненным закоулкам ее сознания, готовым в любой миг поглотить ее целиком. И надолго.       — Они… они… — Микаса попыталась выдавить хоть звук, хоть обрывок слова, но горло словно сдавило стальными тисками. Голос резко надорвался, превратившись в сдавленные, хриплые всхлипы, которые рвали грудь изнутри, выворачивая все наизнанку. Мысли, и без того спутанные, сплелись в плотный клубок, в котором невозможно было найти нить. Сознание, измученное, сопротивлялось с отчаянным упорством возвращению сюда — в эту почти обманчивую реальность. Сюда — где была тихая спальня, пыльный ветер с улицы, терпкий запах чистого белья, и его глаза — глубокие, синие, как море перед штормом, смотрящие на нее с такой тревогой, от чего становилось еще больнее. Старая, знакомая петля тревоги, холодная и безжалостная, сжимала горло все туже — не хотела отпускать до последнего. Они были здесь. Не рядом, в комнате, а здесь — внутри, в самой ее плоти и памяти. Она чувствовала их ледяное дыхание на затылке, зловещий звук вынимаемого ножа, свист плети, рассекающий воздух перед ударом…       Микаса ощущала грубые, мозолистые пальцы, впивающиеся в щеки, сдирающие кожу, с нечеловеческой силой тянущие вниз — на колени, которые были разбиты в кровь, почти в мясо. Чувствовать. Снова и снова познать эту выворачивающую душу наизнанку, нечеловеческую боль, эту неудержимую тряску, от которой сводило живот и подкашивались ноги. Тени — почти осязаемые, бесформенные и в то же время такие живые — всегда сгущались над ней в кромешной тьме ночей. Они несли в ладонях острые, отполированные до зеркального блеска клинки, а их глаза светились холодным, нечеловеческим восторгом, полным извращенного, сладострастного удовольствия от ее мук. Один шорох — и лезвие пронзало кожу, ноги подкашивались, челюсти смыкались в немом крике, который так и не смог вырваться наружу. Пытка, агония — они шли за ней по пятам, неотступно, всегда рядом, всегда в шаге, выжидая момент для нового удара, хлесткого и точного, несущего привычную боль. Они не хотели убивать — нет. Их целью было только мучить, терзать, вытряхивать из нее последние частички души, уцелевшие после ухода тех, кого она любила больше жизни. Ради чего цепляться за это жалкое существование? Ради чего бороться, когда сама суть жизни — надежда, любовь, смысл — были растоптаны, превращены в прах? Ради чего вообще дышать этим воздухом, отравленным прошлым?       Она помнила. Помнила с такой ясностью, что казалось — это происходит сейчас. Помнила, как в полной, гнетущей темноте подвала, в отчаянии поднимала голову вверх, к сырому, заплесневелому потолку. Чувствовала, как тяжелые, холодные капли — не чистая, а ржавая, грязная вода — с мерзким, неспешным звуком падали ей на лоб. Монотонно. Отвратительно. Слишком долго. Как собирала влагу открытым ртом — горло было пересохшим, разодранным изнутри немыми, беззвучными криками, которые разрывали ее изнутри. Как холодное железо оков впивалось в запястья, натирая до крови, напоминая о полной беспомощности, о статусе вещи. Жизнь? Разве это можно было назвать настоящей жизнью? Когда ты — не человек, а падаль, последняя тварь, которую травят руками, которую убивают не физически одним ударом, а медленно, изо дня в день, из часа в час, — выжигают каленым железом последние частички уцелевшего рассудка, превращая разум в выжженную пустошь. Топчут ногами в начищенных, остроносых туфлях, с холодным презрением наблюдая, как брызги твоей собственной крови пачкают блестящую кожу их туфель. Жизнь ли это?!       Микаса не помнила, как нашла в себе силы. Не помнила, как выжила в этом аду, как выкарабкалась из подвала, царапая каменные стены своими окровавленными, изуродованными до неузнаваемости руками. Столько мучений… столько унижений… столько парализующего страха… Ради чего? Ради этой ничтожной жизни, в которой не осталось ничего — только его крепкая рука, которая держит всегда? Ради этого невыносимого контраста между теплом живого тела под тканью и леденящим холодом прошлого? Жив ли он? Она просто… просто хотела жить. По-настоящему. Не выживать, а жить. Научиться дышать полной грудью — свободно, глубоко, без этой вечной, душащей петли на шее и боли в груди. Просто видеть солнце. Просто чувствовать ветер на коже. Без теней. За что?! За что ей это?       — Dis merci… dis merci… — слова, лишенные смысла, чужие, навязанные, вырванные из глубины кошмары, который затаскивал ее с головой. Как последний стон, как мольба о пощаде, которую никто не слышал там — в подвале, где из нее вырывали жизнь. Она повторяла их сквозь рыдания, бессознательно, как молитву, обращенную в пропасть прошлого, в то время как ее пальцы с безумной силой впивались в его рукав, цепляясь за эту тонкую нить настоящего, за синие глаза, в которых, возможно, таилось спасение или хотя бы отсрочка от погружения обратно — в ад. Ее сознание, разорванное на части, металось между леденящим ужасом воспоминаний, где властвовали тени, и хрупким островком настоящего, где было только его предплечье и его взгляд — последний оплот перед глубоким обрывом.       — Je sais, — прервал он тихо, не резко. Леви взял под контроль дыхание, выравнивая его в мерный, успокаивающий темп. Этот нарочитый покой был попыткой создать крохотный островок тишины в урагане ее страха. Понимание это было выжжено в нем докрасна: «Знаю, как пахнет страх — чуял его каждый день. Знаю, как кричит душа — громко и хлестко. Знаю до тошноты». Внутренний голос сорвался на ледяную дрожь: «Рвет глотку изнутри. Хлещет. Пока не вывернет наизнанку. Знаю. До черноты в глазах. До пустоты». Его свободная рука поднялась медленно, давая ей возможность отследить движение, избежать испуга — и мягко легла ей на лоб. Кожа под его шершавой ладонью все еще была холодной и мокрой от испарины. Леви осторожно, с непривычной нежностью, отвел со лба и виска слипшиеся пряди черных, как смоль, волос, открывая лицо. Такая неестественно чистая, белесая кожа — на ощупь, как нежный шелк. Непривычная, не родная — своя кожа была грубой, как наждак, тяжелой от винтовки. — Je sais. Mais il n'y a personne d'autre ici. Il n'y a que toi et moi.       Леви не сказал ни «все кончено», ни «они никогда не придут». Эти слова застряли бы в горле сладковатой горечью лжи — предательством по отношению и к себе, и к ней. Все кончилось там, в подвале, формально. Как и его война. Но война внутри — она росла, расписала грудную клетку внутри, заполняя все пространство. Отравляла с концом — дышать не хотелось вовсе. Но страх все еще жил здесь — в ее душе, в этой комнате. Все кончилось, но не отпускало окончательно. Она всхлипнула глубже, почти срывающе — и тело вдруг обмякло, как подкошенное, утонув в одеяле. Напряжение, державшее ее в оковах, спало, сменившись полной, беспомощной расслабленностью. Только мелкая дрожь сотрясала ее с головы до ног. Пальцы на его рукаве ослабли, но тут же впились снова — крепче, отчаяннее. Умоляюще. Ее взгляд скользил по потолку, лишь изредка натыкаясь на его лицо. Отрешенности в глазах не было — только тяжелое осознание реальности после кошмара. Леви не убирал руки. Большой палец на виске продолжал медленные, почти неуловимые движения, стирая слезы, смахивая пот. Не утешение. Стержень. Немое послание, которое он вбивал в ее сознание каждым касанием, каждым его вздохом: «Ты здесь. Я здесь. Мы дышим. Пока дышим».       Воздух в комнате застоялся: пыль, тление табака, нарастающий жар от раскаленного за окном асфальта. Снаружи, за стеклом, набирал силу уличный зной; волны горячего воздуха вкатывались в комнату, сталкиваясь с ледяным слоем внутри. Где-то далеко, буднично тявкнула собака — мирный звук, резанувший по ушам. Этот контраст — между запертой болью в комнате и равнодушным гулом жизни за окном — ударил под дых с калечащей силой, обнажая пропасть, навсегда отделившую их от «простых» людей.       Леви сидел с краю кровати, поближе к ней. Ветераны двух непохожих войн. Первая — на чужой, пропахшей смертью земле, где враг был осязаем: виден в прицел, слышен по скрежету гусениц, убиваем по уставу. Вторая — здесь. В этой немой тишине. На незримом фронте, где противник был страшнее: невидимый, проникающий в самую глубь, бесконечно изощренный и беспощадный. Он прятался в трещинах памяти, в искаженных чертах знакомых лиц, в каждом неожиданном звуке. Против него были бессильны все винтовки мира. Единственным оружием оставались его собственные шрамы — карта прожитых лет; немое понимание от тех, кто тоже горел в этом пламени; и тепло его ладони на ее ледяной, мокрой от слез коже.       За окном рассвет, лишь недавно кроваво-золотой по краям свинцовых туч, сменился ослепительным, безжалостном утром. Острые лучи света вонзались в полумрак комнаты, высвечивая пепел на голом полу, мокрые блестящие полосы на ее мертвенно-бледных щеках, глубокие, как раны, синяки под глазами. День вступал в свои права. Еще один день после. После ночи, которая для них, никогда не заканчивалась по-настоящему. Ночь была их вечной спутницей, живущей под кожей. Рассвет приносил лишь временное перемирие — хрупкую паузу между приступами старой агонии и новой, леденящей пустоты, которая была страшнее самой боли. Самой сути. Не победа. Не конец. Лишь передышка, наполненная гулким эхом пережитого и тяжким ожиданием нового удара из той самой, непобежденной тьмы. Победить означало бы сломить себя, уничтожить пережитое. Навсегда.       Щелчок. Не металлический лязг разрывающегося снаряда. Не грохот обрушившегося блиндажа. Просто щелчок деревянного замка за спиной. Звук — до ужаса обыденный — врезался в сознание острее осколка. Он оставил после себя не боль, а ощущение, что сама реальность дала необратимую трещину. Леви замер, вжавшись спиной в дверь, чувствуя, как этот ничтожный звук мгновенно разросся до чудовищных размеров, заполняя все пространство густым, липким эхом. Оно не просто звучало — оно жило. В нем застыло ледяное дыхание только что пережитого, запах ее слез и едва слышный хрип сдавленных рыданий, и его собственный, натянутый до предела контроль, от которого сводило челюсти и немели пальцы.       Сколько? Время в той проклятой комнате не текло — оно замерло, спрессовалось в вязкую массу, липкую, как свежая кровь. Каждая секунда, каждая доля мгновения ощущалась кожей. Пальцы Микасы, вцепившиеся в его рукав с отчаянной силой перед тем, как пучина окончательно затянет на дно. Ее лицо, превратившиеся в бледную, искаженную маску страдания, из-под которой лишь проглядывали мокрые, черные пряди волос. Он отводил их пальцами, зачесывая за уши. Этот жест призрачной нежности, мучительно неуклюжий, был не утешением, а очередным напоминанием о полной беспомощности перед лицом всепоглощающего горя, которое не ждало ответа по рации на опустошенной земле. Горя, воплощенного в костях, замешанного на пепле прошлого и невыносимой тяжести вины. Оно давило на плечи незримым грузом. Это было мертвое время. Время после конца. Тяжело капающее в зияющую бездну, капля за каплей, каждая — как капля расплавленного свинца на кожу.       Тишина коридора. Она теперь была живой — ужасающей, пульсирующей. Она не просто встретила его — она обволокла его из сгустков густого, удушающего эха: эха ее прерывистого дыхания; эха тех сдавленных, рвущих горло рыданий, которые так и не смогли вырваться наружу; эха его сдавленного, шаткого контроля, от которого бегали по спине мурашки от страха — страха перед этой немой агонией, перед этой пустотой. Он не мог ее заполнить. Ни на каплю. Если бы только можно было… И глаза. Ее глаза. Они показывали не жалкий полумрак комнаты, а всю глубину. В этом безжизненном блеске он узнал свои глаза — точную, до мельчайшей дрожи ресницы, копию. Один в один. Какими они были тогда, на тех бесконечных похоронах у Братских могил. Сотые? Тысячные? Счет потерял всякое значение. Растворился среди одинаковых ям. Среди одинаковых белых саванов. Не было там ничего человеческого. Ни слез — выжжены напалмом. Ни истерик — роскошь для ежедневной мясорубки. Ни даже пары слов — они бессильны перед смертью. Лишь гнетущее, давящее молчание. Оно сгущалось в тяжкую ношу, вязкими каплями попадало в уши, застывая там навсегда. И эта картина: грубые, дешевые простыни, наброшенные на бесформенные бугры того, что еще недавно еще дышало. Его собственная тень, падающая на свежую, темную землю — как кощунство, осквернение. Символ его вины — вины живого перед мертвыми. А внутри… Внутри была не звенящая пустота. В горле стоял огромный ком, перехватывающий дыхание. В рот подкатывала слюна с привкусом желчи. Отвратительный, тошнотворный привкус, возникавший всякий раз, когда взгляд скользил по складкам савана, цепляясь за очертания того, что скрыто под ним — за кровавое месиво, за бесформенные обрубки плоти. За то, что еще недавно было человеком — теперь лишь содержимое мешка, грубо сшитого, пахнущего смертью и разложением.       Эхо. Оно не просто висело на нем — оно срослось с ним, прикипело к коже, въелось в мышцы. Стало второй кожей, тяжелее свинца. Оно не напоминало — оно властно тащило за глотку, сгибая в три погибели, назад. Туда. В те проклятые, сырые, вечно пахнущие смертью джунгли после тропического ливня. Где воздуха не было — он сгнил уже давно. Горящая листва, сырая земля, кости под ногами — все душило. И — главное — этот всепроникающий, первобытный страх. Того самого дикого, звериного, который не просто скреб когтями — он заползал под кожу, заставлял сердце бешено колотиться в горле, сжимая его тисками. От него не хотелось выть — хотелось разодрать себе горло ногтями. Плевать на боль. Лишь бы заглушить этот ужас, эту абсолютную беззащитность перед невидимым врагом, который так же трясся среди зеленых кустарников. Они все тряслись. Они убивали, чтобы жить. Чтобы снова и снова убивать, уничтожать. У них право было — добить любого, кто был не своим. Леви привык не чувствовать совершенно ничего, но этот страх вливался в душу без выхода. Как тогда, в джунглях. Как сейчас, в этом коридоре. Пустое поле. Гиблое поле. Поле, до отказа забитое истлевшими костями и пропитанное этим эхом — эхом щелка двери, который звучал в его раздробленном сознании громче всех взрывов войны вместе взятых. Ее поле и его. Они оба теперь были такими полями — выжженными. Только бы ее пустошь ожила…       Вдох-выдох. Новый щелчок. Грохот захлопнувшейся двери кабинета — рухнули последние стены. Последний оплот порядка: стены, ослепляющие блеском; тяжелый дубовый стол без единого пятнышка; безупречные шеренги книг. И вся эта показная чистота лишь подчеркивала горькую, как пороховая гарь на языке, иронию: Леви Аккерман, матерый солдат, мастер по возведению собственных высоких баррикад, был бессилен перед прошлым. Перед виной, терзавшей его с каждым прожитым днем, с каждым приглушенным, но оттого еще более пронзительным воплем Микасы. Ее пальцы, впившиеся в рукав со всей силы — лопались стальные тросы внутри. Ее лицо, прижатое к его шее — рвались последние хлипкие нити. Тиски, сжимавшее сердце, на миг разжимались, выпуская наружу волну чего-то безымянного и жуткого. Ее взгляд, полный мольбы — выжигал насквозь. Беспомощность. Эта ненавистная беспомощность охватила его, оставляя только пустоту — и одно неистовое желание: предотвратить ее муку. Постараться? Нет. Суметь. Сквозь собственную боль. Сквозь прошлое.       Пальцы сами нащупали в дальнем углу нижней полки бутылку бурбона — темно-янтарную, как цвет заката над вьетнамскими джунглями. Стекло холодное, с выигранными по углам замысловатыми узорами. Прикосновение к нему было одновременно и болью, и обещанием — памятью пальцев о ритуале, заученном до автоматизма. Леви не пил для сомнительного удовольствия или забвения. Удовольствие? Чуждое чувство — от спирта хотелось выплюнуть легкие. Забвение? Забыть въевшееся в плоть и память, было невозможно, просто немыслимо. Собственные глаза не дадут. Никогда. Привычка, переданная павшими товарищами. Бурбон всегда горчил на языке — чистый вкус той горечи, что пропитала джунгли. Родной. Любой виски — как жидкий напалм, прожигающий лед внутри. Жгущая попытка хоть на миг заглушить вечный, назойливый гул: рев винтов «Хьюи» над кронами деревьев; гнетущую паузу тишины перед боем; ее отчаянные мольбы, тихие и особенно раздирающие; все это сливалось в один сплошной, оглушительный вой в его черепе. Стеклянный стакан грохнулся о столешницу — вызов тишине. Жалкая попытка. Леви налил щедро, до краев, наполняя рокс. Первый глоток — огненная волна, проходящая гортань, палящая пищевод. Жалкая попытка растопить вечную мерзлоту под ребрами. Это знакомое, почти родное жжение было единственным теплом в его вечном холоде. Единственным, на что он мог рассчитывать все эти долгие, выжженные годы.       Он сделал еще один глубокий глоток — горечь выдержанного бурбона сплелась с горечью воспоминаний в тугой, надежный узел, который не развязать, — можно лишь перерубить. Усталость. Не та знакомая тяжесть в мышцах после марш-броска под тропическим ливнем, когда грязь засасывает сапоги, когда тело — просто инструмент для выживания. Нет. Это была вековая усталость, впаянная в кости, хрящи, суставы, а особенно — в голову. Усталость от вечной неусыпной бдительности, от необходимости сканировать каждую тишину на предмет скрытой угрозы, каждый шорох делить на «безопасный» и «смертельный». Усталость от запахов: пороха, пота и гнили джунглей — они въелись намертво, стали частью тела. Усталость от этого мира — в нем не было проблеска на благополучие, счастливое будущее или безопасность. Только то, что по размерам граничит с пустотой и вечным гулом в ушах. Усталость от того, как жизнь бывает жестока к таким, как она — вырывала все живое нутро, кромсала, надрывно рвала куски плоти, уничтожая всякий проблеск надежды. Усталость от самого себя — от каменного Леви Аккермана, ветерана, умевшего только стрелять с убийственной точностью, выживать и хоронить товарищей, закапывая частичку себя с каждым новым саваном. Забывшего, как дышать полной грудью без оглядки на кусты. Чувствовать что-то кроме леденящего выброса адреналина и последующей, всепоглощающей пустоты, глубже любой воронки. Она была его единственным верным спутником.       Мысли, роящиеся в голове от едких воспоминаний до событий прошлой ночи, вернулись к ней — к той, что своим хрупким существованием выбивала из колеи. К Микасе. К хрупкой, изломанной птице с выдернутыми перьями, запутанной в белые простыни, словно в саван при жизни— саван, ставший ее второй кожей, пропитанной страхом и болью. К ее пальцам, впившимся в его рукав, державшимся за последнюю спасательную нить перед новым погружением в кошмар. К ее шрамам — жестоким, глубоким, говорящим о стойкости больше слов и поступков. Карта, которую он читал безошибочно. К ее взгляду, который приковывал, затягивал в серую пучину — к красивым глазам, метнувшимся к нему, сквозь нити кошмара. И в этих бездонных, серых глазах мелькнуло что-то живое, хрупкое, почти невозможное: понимание. Больное, выстраданное, вырванное с корнем из самой глубины. Единственное спасение на выжженной земле их душ. «Она узнала во мне своего. Узнала ад в моих глазах, тот самый, что гложет и ее». И в этом мгновении, безмолвном узнавании… что-то дрогнуло. Не жалость, не слабость — что-то иное, твердое и одновременно хрупкое, как первый лед. Совсем тонкое. Что-то вроде… признания. Признания общей пропасти, над которой они оба висели. И… оно обожгло сильнее любого виски, оставив на душе невыносимый, щемящий след. Леви не мог защитить ее от прошлого. Микаса не могла спасти его от самого себя. Но в этом взгляде, в этом беззвучном крике была капля ясности, пробившую толщу льда. Капля, от которой защемило в груди. Первая трещина. Первая пуля, выпущенная не врагом… а надеждой?       И тогда он почувствовал. Не услышал — почувствовал кожей, костями, всей своей израненной душой. Глухой, тяжелый, невероятный стук. Вначале не понял, не осознал — чужое это, совсем невозможное. Рука Леви дернулась — янтарная жидкость ударилась о края стакана. Стук повторился. Откуда-то из самой глубине, под грудной клеткой, под слоями закаленной стали мышц, под картой старых шрамов — внешних и тех, что глубже, на самой душе. Раз. Потом еще. Медленно, неуверенно — подобного не чувствовал никогда. Никогда. Сердце. Оно билось сильнее и отчетливее, разгоняя кровь по телу. Сердце.       Леви замер. Стакан застыл на полпути ко рту, пальцы подрагивали мелкой дрожью — бурбон плескался через края стакана. Капли жидкости упали на дубовый стол. Это было немыслимо. Абсурдно. Его сердце давно перестало быть органом — превратилось в затвердевший камень, куда не впивалось ни лезвие, ни осколок. Камень вместо живого сердца. Оно не билось — лишь глухо стучало в моменты смертельной опасности, становясь тяжелой гирей, давящей на грудную клетку. Или замирало вовсе, когда в голове не оставалось ни одной мысли, а на лице — ни одной эмоции, лишь опустошение. Последний раз, возможно, сердце жило по-настоящему, пока мать была жива, пока он жил с ней в марсельских трущобах. Без еды, в лохмотьях, совсем ребенок — но этот кровавый комок бился, надеялся на будущее, желал жить. Как же сладко было обманываться… Нет ничего страшнее ребенка, загнанного в угол самой жизнью, потерявшего в одночасье все, что было домом. Так мало лет — а боли в сто раз больше. Представить невозможно, осмыслить страшно. Потом сердце перестало чувствовать — лишь холодно констатировало сухие факты: угроза, выживание, смерть. А сейчас же… Этот глухой, настойчивый, живой стук. Бум-бум. Бум-бум. Леви чувствовал его каждой клеткой тела, каждой зарубцевавшейся раной. Грудная клетка вибрировала в такт настойчивому ритму.       «Что это?» — пронеслась мысль в голове. Отголосок адреналина? Нелепая реакция на бурбон? На эту спиртягу? Нет. Адреналин давно выгорел дотла, оставив лишь горстку пепла на дне души. Весь он остался там, в джунглях. А этот стук… он был связан не с угрозой. Он был привязан к ней. К образу ее искаженного страданием лица; к ощущению ее тонких, цепких пальцев на рукаве; к этой немой, абсолютной солидарности боли, сумевшей прожечь его броню. К ее тихому, теплому дыханию на его жилистой шее. К ней самой — хрупкой, исхудавшей, которую хотелось согреть в своих кровавых ладонях. Прижать к груди и молча уткнуться в темные волосы — и вдыхать, вдыхать, пока легкие не переполнятся ее ароматом. Зачем свежий воздух, если рядом она — ломкая, но в самой сердцевине — живая? Догадка, тяжелая, как удар прикладом в солнечное сплетение, сбила дыхание: «Это она. Помогает мне… жить? Не существовать по инерции, не выживать из последних сил. А именно — жить. Чувствовать»       Немыслимо. Жестоко. Он — Леви Аккерман, выживший на войне, пропитанный смертью и гарью по самые кончики волос, чья душа превратилась в выжженное, бесплодное поле… Он мог чувствовать? Благодаря этой хрупкой, измученной до полусмерти девушке, которая сама едва держалась на краю пропасти, цепляясь за него, как за последнюю соломинку? Этот стук не был триумфом. Поражение. Полное, безоговорочное, сокрушительное. Поражение перед той силой, что незримо, но неразрывно связала их крепкой нитью через общие войны и кошмары. Поражение перед собственным нутром, которое, оказывается, не вымерло до конца, а лишь дремало под слоем льда.       Слепой гнев вспыхнул в нем — гнев на себя за эту невероятную слабость, на весь этот чертов мир, который продолжал калечить и требовать невозможного. Микаса дорога. Дорога до чертиков. Что он, ветеран войны, мог дать ей кроме жилья и еды? Прошло всего пару дней, а Леви уже сводило под ложечкой при мысли, что не увидит ее высохших дорожек слез, хрупких кистей рук, тени улыбки в уголке губ. Сердце стучит — он чувствует. Но что может дать этот окровавленный, окаменевший кусок? Что он, взрослый мужчина, даст молодой, изломанной девушке? Он способен лишь завалить ее горской холодного пепла. Телом — немо выслушать, подставить плечо, дать кров. Но внутри… ничего нет. В нем — пустота. Лишь она заставляет его втягивать воздух, хоть как-то цепляться за этот скользкий край. Даст ли это ей шанс вылезти из собственного холода? Леви даст руку — даже две — лишь бы вцепилась и держалась до конца. Лишь бы держалась…       Он поставил стакан на столешницу — янтарные брызги метнулись к краям. Встал, с силой задвинул стул. Душно. Тошнотворно душно сидеть в этой каморке, пока внутри все перематывалось в труху. Хотелось видеть ее — убедиться: сон без кошмаров, лоб не в испарине, нет дорожек слез на щеках. Колено взвыло от резкой боли. Заныло нещадно. Шаги отдавались глухо, неуверенно в тишине коридора. Леви шел, чтобы окончательно признать поражение и свою слабость перед ней. Признать то, что их сплело мертвой хваткой крепче любых клятв и приказов. Признать, что она стала его единственным светом в кромешной тьме этого мира. До этого — только совершенное одиночество.       Он дошёл до двери. Вот она. Рука, грубая и шершавая, сама потянулась к металлической ручке — чтобы признать и принять все окончательно. Сдаться. Но пальцы не успели сомкнуться на холодном железе…       Дверь распахнулась изнутри с такой силой, что ударилась о стену, и в Леви, стремительно, дрожа всем телом, впечаталась Микаса. Она вжалась лицом в его грудь, обхватив мертвой хваткой, будто он — единственная скала посреди ее вечного кошмара. Ее тонкие руки, сведенные невероятной силой отчаяния, впились пальцами ему в спину сквозь ткань рубашки. Леви почувствовал сквозь тонкую ткань горячую влагу ее слез, слабую дрожь на кончиках пальцев, и запах — чистого хлопка и чего-то неуловимо свежего, приятно обволакивающего. Именно эта дрожь, сплетенная с мертвой хваткой отчаяния в ее пальцах, ощущалась острее всего, выбивая его из равновесия.       И тогда он услышал. Не крик, не стон, а шепот. Сдавленный, прерывистый, вырванный из горла. Горячее, влажное дыхание коснулось кожи шеи, под самым ухом. Мурашки пробежали по позвоночнику. Шепот на том самом французском, что стал их тайным, шифрованным языком боли и спасения в этом проклятом доме:       — Merci… Merci…       Слова повисли в воздухе. Тишина. И только ее горячее дыхание. Его — размеренное, тяжелое. Ей не за что его благодарить. Леви ничего не совершил. Ничего героического. Он просто… существовал. Не жил полноценно — только вдыхал аромат жизни, что истощала ее фигура: слабый, еле отчетливый, но такой пьянящий и незнакомый. Существование — его участь, его костыль, который сопутствовал ему все время, неся его бренное тело по пустоши из выжженных костей и дышащей смерти в затылок. Устоявшееся правило: нести свои ноги вперед, пока тело позволяет. Не более. Скрести наждаком по душе, словно пытаясь стереть до онемения — окончательно и бесповоротно. Ей не за что благодарить его тень рядом с собой — она слишком темная и затягивающая в свои хлесткие цепи. Леви делил кров с товарищами, еду, любые бытовые потребности человека. Обычного ли? Нет. Истрепанного годами на войне до неузнаваемости — только тело несло шрамы. Это был даже не жест помощи — долг. Долг перед призраками тех, кому он не смог дать шанс на жизнь. Потребность дать ей то, чего у него не было никогда. Ей не за что благодарить его. Леви не изгнал ее демонов, не вырвал зубами и ногтями терзавшие ее воспоминания. Он мог лишь замереть, сглатывая вязкую слюну, пока Микаса цеплялась за него, пока ее слова били набатом по голове. До боли.       И случилось то, что нарушило все его привычные устои. Он вдохнул. Не привычный, короткий, осторожный глоток воздуха, на котором можно было поймать пулю или удар в спину. Нет. Воздух попал в него сам — глубоко, до самого дна легких, заставляя расшириться грудную клетку. Долгий вдох. Струя воздуха, смешанная с ароматом ее волос и запахом апельсиновых деревьев, заполнила его. Воздух растягивал, давил на ту самую каменную глыбу, что десятилетиями лежала вместо сердца. Родная. Привычная. И глыба содрогнулась. Треснула. И вдруг — из-под обломков —забилось сердце. Бум-бум. Бум-бум. Неуклюже, гулко. Но — билось отчетливо, резко. Неоспоримо.       Микаса держалась за него, цепко сжимала ткань его черной рубашки между пальцами. Не выдержала — вылетела из пустой комнаты, очнувшись спустя часы. Сколько она спала? Не знала, не помнила — это неважно. Когда глаза открылись и осмотрели комнату, стало нестерпимо больно; все сжалось в тугой узел, который невозможно было развязать. Она лежала, смотря в белый потолок — сознание подкидывало образы такого же цвета плитки там, где из нее вытравили душу окончательно. Вытащили щипцами и выбросили как самое ненужное — на кой кому-то ее нутро и эмоции? Их выветрили, растоптали и закопали еще тогда, когда силуэт Армина растворился в проеме двери. Начали ломать раньше, когда она только-только научилась нормально дышать, тут же теряя одного родного за другим. И тут… Этот мужчина, человек, прошедший больше нее, видевший все ужасы человечества. Единственный, что мог мягко накрыть ладонью ее лоб, немо смотря глазами и отыскивая в ней отголоски страха. Его запах успокаивал, давал шанс на спасение, надежду, что вся истлела уже давно, превратившись в черные угли. И сейчас, в ту минуту, пока она вдыхала терпкий запах его кожи, сердце успокаивалось хоть на время. На мизерное время, которое может исчезнуть навсегда. А потом — снова боль, агония, вечный страх за жизнь. Но сейчас… хотелось доверить свою жизнь в руки тому, кто не сжимал и не давил — лишь слабо поглаживая в моменты горя. Общего горя, что давило на них каменной плитой.       — Je veux essayer de vivre pleinement.       Микаса уткнулась в его шею носом — пахло нотками бурбона и табака. По-настоящему. Было ли вообще это время, когда она не переживала о завтрашнем дне? В ее мыслях мелькнуло: как этот человек, ветеран, чья душа, казалось, была выжжена войной дотла, чье тело несло карту былых сражений, — как он мог в одночасье стать ее якорем? Не потому, что он был сильнее ее демонов — он был знаком с ними. Он прошел сквозь ад — намного больше, чем она может представить. Его молчаливое присутствие, его шершавая рука на лбу говорили громче любых слов — Микаса прекрасно слышала их по его взгляду. А в этом знании, в этой разделенной немоте, и заключалось странное, хрупкое успокоение. Он не обещал рая, он просто стоял рядом в аду, и этого — этого одного — хватало сполна, чтобы земля перестала уходить из-под ног.       Леви осторожно отвел ее, обтер ее влажные щеки большими пальцами — жест неуклюжий, непривычный, но такой необходимый именно сейчас. Потом его руки скользнули вниз, взяли ее ладони в свои, ощущая тонкие, но крепкие пальцы, и потянули за собой. Не к комнате, а вниз, по лестнице, к выходу. Микаса шла покорно, чувствуя, как тепло его через прикосновение рук гасит последние судороги страха. Он шел, чтобы не стоять на месте. Чтобы двигаться вперед, даже если это всего лишь шаги по лестнице.       Дверь во двор распахнулась. Летний воздух, еще недавно спертый, теперь вибрировал от предгрозового напряжения. И почти сразу, как они ступили на каменные плиты, с неба упали первые тяжелые капли. Десять утра, а небо нахмурилось, решив смыть накопившуюся духоту. Дождь застучал по листьям апельсиновых и вишневых деревьев, по крыше, по земле, набирая силу. Привычная сырость. Родная сырость. Только чересчур тяжелая, падающая крупными каплями, а не мелкими и длинными.       Леви ловким движением потянул Микасу под узкий козырек у стены. Сам встал в сухое пространство, достал пачку Marlboro, выбил сигарету, прикурил. Дым смешался с запахом мокрой пыли и зелени. Он наблюдал, как Микаса, вместо того чтобы жаться в угол от сырости, сделала шаг вперед — прямо под набирающий силу дождь. Капли тут же пропитали ее темные волосы, скользнули по лицу, по шее. Белая рубашка облепила тонкую талию.       — Tu vis déjà. Laisse-toi du temps, — сказал Леви тихо, почти хрипло, глядя на нее сквозь пелену дождя и сигаретный дым. Слова были больше напоминанием себе. Она пыталась жить, вгрызалась в жизнь, пусть и с отчаянием. Ему же оставалось лишь существовать рядом, тенью. И делать все возможное, чтобы вытащить ее из агонии. Все. Без единого права на ошибку.       Микаса запрокинула лицо к серому небу, закрыла глаза, позволила воде омывать кожу.       — Je me sens plus pur sous la pluie, — выдохнула она. Голос был чистым, почти легким, лишенным привычной горечи. Дождь смывал застывшие дорожки слез, липкий пот с шеи и лица, вязкую пленку вечного страха. Для нее это был акт веры: внешнее очищение как путь к внутреннему. Вода была границей между миром кошмара и миром сейчас, где можно просто прочувствовать прохладу на коже.       Леви не отвечал. Он стоял под козырьком. Сигарета тлела между пальцами. Тишина. И этот вечный удар капель о землю. Его взгляд был прикован к ней — к этой хрупкой и жаждущей жизни фигуре, стоящей под летним ливнем. Стук. Гулко, настойчиво. Отозвалось где-то в глубине, став отчетливее. Стук. Дыхание сперло. Этот новый, чуждый ритм, пробивший его каменное нутро, теперь бился в унисон с барабанной дробью дождя по крыше. Он смотрел, как вода струится по лицу, как она дышит полной грудью, впитывая эту мнимую чистоту. Внутри же себя — раскол, разлад. Он мог понять ее сейчас лишь от части.       Стук. Каждый удар сердца отзывался тревожным эхом в ушах. Дождь. Этот летний, казалось бы, безобидный дождь… Для Микасы он был очищением. Для него же — ключом, отпирающим чертоги воспоминаний, где ливни не были водой, а грязью, смешанной с кровью, где запах мокрой земли был предвестником засады, а звук капель по листве сливался с хлопаньем сапог в болоте и предсмертными хрипами. И снова — стук — от взгляда на нее. Его сердце, только что начавшее биться с неуверенной надеждой, теперь сжалось в такт этим теням. Он видел ее чистоту, ее попытку смыть агонию, но его собственная реальность искажалась запахом тропической гнили — запахом, который только он чувствовал в этом свежем летнем ливне.       Стук. И в этот момент, глядя на ее лицо, озаренное редким спокойствием под дождем, слушая настойчивый гул собственного, снова пробудившегося сердца, которое теперь колотилось с неистовой силой, мысль пронеслась, как огненная пелена: «Когда этот дождь наконец перестанет пахнуть джунглями?». Вопрос висел в воздухе тяжелее дождевых туч, отражая всю пропасть между их травмами: ее боль искала очищения, его боль — лишь подтверждала, что даже живое сердце не в силах стереть карту ада, вшитую в его душу. Но демоны у них были общие. Их войны с ними — только на двоих. Дождь лил, Микаса дышала урывками, а Леви стоял, раздираемый между ее настоящим и своим вечным прошлым, слушая стук сердца, подаренного полностью ею, — биение не столько жизни, сколько ускользающей надежды в руках.