Фотосинтез чувств

В Западном крыле Алфеи было подозрительно тихо. Это была та особенная, ватная тишина, которая наступает в библиотеке глубокой ночью или в лаборатории, когда все эксперименты на сегодня завершены, а стеклянные колбы остывают на штативах. Палладиум сидел за своим столом, заваленным гербариями и схемами лунных фаз, и чувствовал, как эта тишина снова пробирается под кожу. Он называл это «эликсиром одиночества» — горьковатый привкус пустоты, который не перебивали даже самые бурные аплодисменты студенток на лекциях. Он был эльфом. Высоким, со светло-пепельными волосами, собранными в строгий хвост, и глазами цвета молодой листвы. Ему было чуть больше ста лет — по эльфийским меркам, почти мальчишка, но среди людей и фей он уже давно носил маску солидного профессора Палладиума. Маска приросла к лицу. За ней было удобно прятать неловкость, неуверенность и тот факт, что в Большом зале он всегда садится с краю, а в День Розы у него никогда не бывает пары для танца. Звякнул дверной колокольчик в холле. Палладиум вздрогнул и поправил очки, хотя никого не ждал. Через несколько мгновений в дверном проеме лаборатории возникла высокая фигура, окутанная светом магических светильников коридора. — Профессор Палладиум? Прошу прощения за столь поздний визит, — голос был бархатным, глубоким и совершенно спокойным. Таким голосом можно усыплять драконов или вести за собой армии. На пороге стоял он. Профессор Авалон. В Алфее о нем ходило больше слухов, чем о тайнах Облачной Башни. Говорили, что он владеет древней магией Мелодии, что он лично знает всех членов Совета Магикса и что ни одна фея не может устоять перед его взглядом. Но Палладиума сейчас поразило другое — Авалон смотрел прямо на него, без той снисходительной усмешки, с которой обычно смотрят на «ботаника-эльфа». — Да, конечно, входите, — Палладиум вскочил так резко, что едва не уронил стопку книг по экзоботанике. — Я просто… заканчивал расчеты. Чем могу быть полезен? Авалон прошел в комнату, и в лаборатории сразу стало как-то теснее от его присутствия. От него пахло старыми фолиантами и сандалом — запах, который Палладиум позже будет ассоциировать исключительно с уютом. — У меня возникла дилемма касательно редкого растения, которое вы недавно описывали в «Вестнике Магической Флоры». Mirabilis Lunaris, кажется? — Авалон слегка улыбнулся. — Я подумал, что только вы способны объяснить мне природу его свечения в фазе убывающей луны. Никто в этом крыле не разбирается в травах лучше вас. Палладиум моргнул. Во-первых, он не знал, что кто-то вообще читает «Вестник Магической Флоры». Во-вторых, Авалон не просто знал его имя — он искал именно его совета. Это стало началом конца его одиночества. Следующие три недели Палладиум жил как в тумане. Поначалу он убеждал себя, что их совместные вечерние чаепития в лаборатории — это чисто научный интерес. Авалон задавал невероятно точные вопросы о свойствах лунного камня и корнях мандрагоры. Палладиум, краснея от смущения, когда их пальцы случайно соприкасались над одним микроскопом, думал: «Это просто друг. У меня появился друг. Вот как это бывает у нормальных людей?» Он начал «случайно» оказываться в тех же коридорах, что и Авалон. Если он знал, что Авалон будет пить кофе в профессорской в три часа дня, Палладиум вдруг обнаруживал, что именно в три часа ему срочно нужна новая порция кипятка для травяного сбора. Он стал запоминать расписание Авалона лучше, чем лунный календарь для посадки серебряных лилий. — Ты снова ждешь профессора Авалона? — спросила как-то Гризельда, столкнувшись с Палладиумом, нервно топчущимся у выхода из Восточной башни. — Что? Нет! Я просто… жду, когда зацветет вьюнок на стене. Это для научной работы! — выпалил эльф, чувствуя, как кончики его длинных ушей предательски заливает краска. Гризельда лишь хмыкнула и пошла дальше, а Палладиум вдруг осознал, что стоит здесь битый час, просто чтобы перекинуться парой слов с Авалоном и увидеть его одобрительный кивок. Сам Авалон вел себя с ним совершенно иначе, чем с другими. Со студентками он был галантен и холоден, с другими профессорами — сдержанно-вежлив. Но когда они оставались вдвоем в теплом полумраке лаборатории Палладиума, Авалон позволял себе снять строгий сюртук и закатать рукава белоснежной рубашки. Он слушал бесконечную лекцию Палладиума о спорах папоротника не просто вежливо — он слушал жадно, глядя на эльфа теплым, почти нежным взглядом серых глаз. «Он ценит мои знания. Только и всего», — думал Палладиум каждую ночь, лежа в постели и обнимая подушку. Внутри разрасталось что-то большое, теплое и немного пугающее, чему он отказывался давать имя. В тот вечер все изменилось. На Магикс опустился туман. В лаборатории потрескивали свечи (Палладиум не любил яркий магический свет, он искажал цвет лепестков). Палладиум с жаром рассказывал о том, как определить ядовитость гриба по оттенку его шляпки, когда вдруг заметил, что Авалон его не слушает. То есть он смотрел на губы Палладиума, но явно думал о чем-то другом. — Палладиум, — тихо позвал Авалон, и эльф замолчал на полуслове, потому что его имя прозвучало не как «профессор Палладиум», а как-то… лично. Сокровенно. Авалон медленно подошел ближе. Туман за окном делал мир снаружи несуществующим, оставляя только этот островок теплого света и запаха трав. — Знаешь, я пришел к тебе в первый раз вовсе не из-за Mirabilis Lunaris, — признался Авалон, и в его голосе впервые за все время знакомства послышалась легкая хрипотца, выдававшая волнение. — Я знал, как ухаживать за этим цветком. Я прочитал твою статью от корки до корки, потому что меня заинтересовал автор, а не объект исследования. Твоя педантичность, твоя любовь к деталям… и твое одиночество. Оно сквозило между строк. Палладиум замер с колбой в руке. Стекло дрогнуло в его пальцах. — Мне казалось, мы друзья, — прошептал эльф. Его голос дрожал. Почему-то в горле встал ком. — Друзья, — согласился Авалон, делая последний шаг. Он оказался непозволительно близко. Теперь Палладиум чувствовал жар, исходящий от его тела. — Но я устал притворяться, что мне достаточно только слушать о пестиках и тычинках. Мне интересен ты. Весь. Авалон поднял руку и очень осторожно, будто касаясь лепестка редчайшей орхидеи, убрал прядь пепельных волос с щеки Палладиума. Кончики его пальцев скользнули по контуру острого эльфийского уха. Это прикосновение было подобно удару молнии. Палладиум дернулся всем телом, выронил колбу (она со звоном покатилась по столу, но никто не обратил на это внимания) и почувствовал, как его лицо заливает жгучий, невозможный, алый румянец. Жар прилил к щекам, к кончикам ушей, к шее. Он стал похож на спелый помидор, освещенный светом свечи. И в этот момент, глядя в серьезные, ждущие глаза Авалона, Палладиум вдруг всё понял. Это было не просто «я нашел друга». Это не «я уважаю коллегу». Все эти часы ожидания у лестниц, бессонные ночи с мыслями «а что он сейчас делает?», желание делиться каждой мелочью о своей скучной жизни растений — у этого было имя. Влюбленность. Безрассудная, наивная, стеснительная влюбленность столетнего эльфа в паладина. — Я… — голос Палладиума сорвался на едва слышный шепот. Он не мог отвести взгляд от пальцев Авалона, которые все еще касались его уха. — Авалон… я, кажется… Он не смог закончить. Слова застряли в горле. Авалон улыбнулся. Не той светской улыбкой для публики, а настоящей — мягкой и немного хищной, но бесконечно нежной. — Не торопись, Палладиум, — прошептал он, наклоняясь чуть ближе, так что его дыхание коснулось губ эльфа. — Я готов ждать. Главное, что ты перестал убегать в свою раковину и, кажется, наконец, увидел меня. В лаборатории Западного крыла Алфеи эликсир одиночества впервые за долгие годы выдохся, уступив место аромату сандала и обещанию нового, непонятного, но такого желанного счастья.