Вне расписания

      В Академии Кёнхи есть старые часы в главном холле. Они бьют шесть раз. Звук гулкий, тяжёлый, разносится по всем этажам. В это время коридоры обычно пустеют. Ученики расходятся по общежитию или сидят в библиотеке. Только в некоторых классах горит свет — там репетируют те, кому не хватает дневных часов.       Но есть одно место, куда никто не ходит просто так. Это подвал старого крыла. Там трубы гудят, пахнет сыростью и чем-то сладким. Студенты называют это место «территорией Бомгю», потому что только он там и сидит. Он устроил себе там студию. Ну, как студию — просто затащил туда старый усилитель, пару педалей и гитару. На полу валяются провода, пустые банки от энергетиков и фантики от леденцов.       Кан Тэхён спускается по лестнице в подвал. Шаги гулко отдаются от бетонных стен. Он одет, как всегда, идеально: пиджак застёгнут, галстук затянут туго, волосы уложены волосок к волоску. В правой руке он держит футляр со скрипкой. Кожаный, дорогой, с бархатной подкладкой внутри. В левой руке — папка с нотами.       Он подходит к двери и останавливается. На двери кто-то нацарапал гвоздём или отвёрткой надпись. Буквы кривые, небрежные: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Это цитата из Данте, из «Божественной комедии». Тэхён знает это, потому что читал классику. Но он уверен, что Бомгю просто где-то услышал эту фразу и решил, что она круто смотрится на двери подвала.       Тэхён стоит и смотрит на эту надпись секунд тридцать. Его лицо ничего не выражает. Но внутри у него всё сжимается. Он ненавидит этот подвал. Он ненавидит этот запах. Он ненавидит то, что ему придётся провести здесь целый час с человеком, который его бесит. Но выбора нет. Либо это, либо проблемы с директором и попечителями.       Он поправляет футляр. Это привычный жест. Внутри футляра, в специальном кармашке, лежит белый шёлковый платок. Он всегда лежит там. Тэхён протирает им гриф скрипки перед игрой и после. Это его ритуал. Это успокаивает.       Он делает глубокий вдох, берётся за холодную металлическую ручку двери и тянет на себя. Дверь скрипит. Противно, долго, как в фильме ужасов.

***

      Внутри всё выглядит ровно так, как Тэхён и представлял. Бардак. Полный, абсолютный, творческий бардак.       Комната небольшая, метров пятнадцать. Стены выкрашены в облупившийся серый цвет. В углу стоят старые стулья, сваленные друг на друга. Посередине — куча проводов, которые змеями расползаются по бетонному полу. Где-то тихо гудит старый усилитель, воткнутый в розетку без заземления. От него идёт слабый запах нагретой электроники и пыли.       В воздухе смешивается несколько запахов. Тэхён сразу их различает, у него хорошее обоняние. Во-первых, пахнет канифолью. Это он знает хорошо, его собственный футляр пахнет так же. Канифолью натирают смычок, чтобы он лучше цеплял струны. Во-вторых, пахнет разогретой пластмассой от усилителя. В-третьих, сладко пахнет яблочными леденцами. Именно такими, какой Бомгю жевал сегодня утром. И ещё пахнет пылью, старой штукатуркой и немного сыростью.       Посередине этого хаоса, прямо на полу, скрестив ноги, сидит Чхве Бомгю. Он не на стуле, не на диване, а именно на полу. Ему так удобно. Вокруг него валяются разноцветные пластиковые медиаторы. Красные, синие, зелёные, жёлтые. Некоторые сломаны пополам. Он явно кидает их куда попало, когда они перестают его устраивать.       Бомгю держит в руках свою электрогитару. Она старая, пошарпанная. Корпус в царапинах и наклейках. На грифе видны следы от пальцев. Он лениво перебирает струны, даже не подключив гитару к усилителю. Звук получается тихий, глухой, едва слышный. Просто металлический звон без электричества.       Он слышит, как открывается дверь, как скрипят петли, как Тэхён делает шаг внутрь. Но головы не поднимает. Продолжает сидеть и дёргать струны. Его чёрные длинные волосы упали на лицо, закрывая глаза. Сегодня он собрал часть прядей в крошечный небрежный хвостик на затылке, но большинство волос всё равно выбилось и свисает вниз.       Тэхён стоит в дверях и ждёт. Он привык, что когда он входит, на него смотрят. Он президент студенческого совета. А тут на него ноль внимания. Это раздражает.       Наконец Бомгю подаёт голос. Он говорит, не поднимая глаз от гитары, медленно растягивая слова:       — Ты опоздал на сорок секунд, Президент.       Пауза. Тишина. Только пальцы продолжают тихо перебирать струны.       — Я уже почти успел привыкнуть к тишине, — добавляет он, и в голосе слышна едва уловимая усмешка. — Было так хорошо. Так спокойно. А потом пришёл ты.       Тэхён сжимает челюсти. Сорок секунд. Он действительно опоздал на сорок секунд, потому что заходил в библиотеку. Но он не обязан отчитываться перед этим хулиганом. Он делает ещё один шаг вперёд и аккуратно, почти брезгливо, обходит кучу медиаторов на полу. Его начищенные туфли ступают по бетону почти бесшумно, в отличие от ботинок Бомгю.       — Я зашёл в библиотеку, — говорит Тэхён ровным, холодным голосом. — Мне нужно было взять партитуру Паганини.       Он поднимает папку, показывая её Бомгю, хотя тот всё ещё не смотрит.       — Я подготовил схему, — продолжает Тэхён, проходя в центр комнаты. Единственный свободный стул завален какими-то коробками. Он аккуратно сдвигает их и ставит на стул свой футляр. — Нам нужно составить костяк произведения. Это будет основа, от которой мы будем отталкиваться. Я предлагаю начать с вступления в ля миноре. Затем переход в ре минор, потом разработка темы и...       — Стоп-стоп-стоп, — перебивает его Бомгю.       Он наконец поднимает голову. Его чёрные волосы падают на лицо, он убирает их рукой за ухо. На левой руке отчётливо видны мозоли на подушечках пальцев. Кожа там грубая, жёсткая, в мелких трещинках. Он смотрит на Тэхёна снизу вверх, потому что сидит на полу, а Тэхён стоит. Но даже так его взгляд дерзкий, ни капли смущения или уважения.       — Ты серьёзно притащил сюда эти пыльные бумажки? — спрашивает он, кивая на папку в руках Тэхёна. — Паганини? Ля минор? Ты вообще понимаешь, где находишься?       Он обводит рукой комнату. Провода, усилитель, пустые банки, облупившиеся стены.       — Мы в подвале, Тэхён, — говорит он, впервые за день называя его по имени, а не «Президент». И это звучит странно. Почти интимно. — Здесь музыка рождается вот здесь, — он стучит себя пальцем по виску, — и вот здесь, — он хлопает ладонью по груди, где бьётся сердце. — В ушах. В пальцах. А не в твоих таблицах и схемах.       Тэхён медленно кладёт папку с нотами на стул рядом с футляром. Он делает это очень аккуратно, уголок к уголку. Его движения размеренны, как всегда. Но внутри у него закипает раздражение. Он ненавидит, когда его перебивают. Он ненавидит, когда его слова обесценивают. А Бомгю делает и то, и другое.       — Музыка — это математика, Бомгю, — говорит Тэхён, и его голос становится ещё холоднее, ещё твёрже. — Звук — это физика. Гармония — это точный расчёт интервалов. Если мы не синхронизируем темп, если мы не будем играть в одном ритме, это будет звучать как кошачья драка в мусорном баке.       Он делает паузу и смотрит Бомгю прямо в глаза. Их взгляды встречаются. Карие, почти чёрные глаза Тэхёна против тёмных, с хитринкой глаз Бомгю.       — Доставай свою... гитару, — говорит Тэхён, чуть запнувшись на слове «гитара», будто оно ему неприятно. — Начнём с гамм.       Бомгю издаёт звук. Это не слово, не вздох, а что-то среднее. Похоже на стон раненого зверя. Тяжёлый, протяжный, полный вселенской тоски и страдания. Он закатывает глаза к потолку, будто просит небеса о помощи. Потом тяжело, очень тяжело вздыхает, опирается рукой о пол и медленно поднимается на ноги.       Он невысокого роста, ниже Тэхёна. Но сейчас, когда он стоит, расправив плечи, в своей чёрной футболке и с гитарой в руках, он выглядит внушительно. Он подключает гитару к усилителю. Раздаётся тихий щелчок, потом лёгкое гудение. Усилитель прогревается.       — Гаммы, — бормочет Бомгю себе под нос. — Он хочет, чтобы я играл гаммы. В подвале. В шесть вечера. С ним. Гаммы.       Он качает головой, но всё же вешает гитару на плечо. Ремень потёртый, кожаный, с выцарапанными буквами. Левой рукой он берёт первый аккорд. Правая рука с медиатором замирает над струнами.       — Ну, давай свои гаммы, Президент, — говорит он с вызовом. — Посмотрим, кто первый сломается.

***

      Тэхён достаёт скрипку из футляра. Он делает это медленно, с уважением. Сначала отстёгивает замки. Они щёлкают с приятным, дорогим звуком. Потом открывает крышку. Внутри на тёмно-синем бархате лежит скрипка. Дерево светлое, лак блестит, струны натянуты идеально. Он берёт её в руки, как берут ребёнка. Осторожно, нежно.       Потом он достаёт из кармашка белый шёлковый платок и протирает гриф. Движения отработаны годами. Платок скользит по дереву, убирая невидимую пыль. Тэхён смотрит на скрипку, и его лицо на секунду смягчается. Это единственное, что он по-настоящему любит.       Бомгю наблюдает за ним краем глаза, делая вид, что настраивает гитару. Он видит этот ритуал с платком и фыркает про себя. «Псих», — думает он. Но вслух ничего не говорит.       Тэхён кладёт скрипку на плечо, прижимает подбородком. Поднимает смычок. Замирает на секунду.       — На счёт три, — говорит он. — Раз, два, три.       И они начинают.       Тэхён ведёт смычком по струнам. Звук чистый, высокий, идеальный. Ля-минорное арпеджио. Каждая нота на своём месте, как солдат в строю. Бомгю должен был подхватить ту же ноту на гитаре, но он делает то, чего Тэхён никак не ожидал. Вместо чистой ноты он включает педаль дисторшна и выдаёт грязный, ревущий аккорд, который эхом разносится по подвалу и заставляет стёкла в крошечном оконце под потолком задрожать.       Тэхён вздрагивает и опускает скрипку. Его лицо искажается, будто он съел что-то кислое.       — Слишком громко! — говорит он, и в его голосе впервые за день появляются эмоции. Раздражение. Почти злость. — Ты что, оглох? Я сказал — чистая нота, а не этот... этот... шум!       — Слишком скучно! — парирует Бомгю и в доказательство ударяет по струнам ещё сильнее. Звук становится ещё грязнее, ещё громче. — Ты играешь так, будто боишься поцарапать свою драгоценную скрипку. Ты её гладишь, а не играешь! Вложи в это хоть каплю страсти! Хоть что-то живое!       — Страсть не оправдывает фальшь! — отрезает Тэхён. Его щёки чуть розовеют. Для него это признак крайнего гнева.       — А техничность не заменит душу! — орёт Бомгю в ответ.       Они сверлят друг друга взглядами. Воздух в подвале накаляется. Усилитель гудит, лампа под потолком мерцает, будто тоже нервничает.       Тэхён делает глубокий вдох. Он берёт себя в руки. Его лицо снова становится маской. Спокойной, холодной, непроницаемой.       — Ещё раз, — говорит он ледяным тоном. — На счёт три. И попробуй на этот раз слушать, а не просто долбить по струнам.       Они пробуют снова. На этот раз Бомгю немного убавляет громкость, но всё равно добавляет эффект. Тэхён играет мелодию, чистую и печальную. Бомгю вступает через четыре такта. Его партия накладывается на партию Тэхёна, но они не совпадают по ритму. Тэхён играет ровно, как метроном. Бомгю то ускоряется, то замедляется, то делает паузу не там, где нужно.       — Ты опять сбился, — говорит Тэхён, не переставая играть. — Второй такт, третья доля. Ты вступаешь на полтона позже.       — Я не сбился, — огрызается Бомгю. — Это называется синкопа. Слышал такое слово? Или в твоём классическом мирке такого не бывает?       — Я знаю, что такое синкопа, — голос Тэхёна становится ещё холоднее. — Но это не синкопа. Это просто опоздание. Ты не держишь ритм.       — Я держу ритм! Просто мой ритм не похож на твой скучный метроном!       Они пробуют ещё раз. И ещё. И ещё. Каждый раз одно и то же. Тэхён пытается играть по нотам, Бомгю импровизирует и добавляет эффектов. Когда Тэхён выводит высокую, чистую ноту, Бомгю специально бьёт по струнам так, что гитара издаёт резкий, скрежещущий звук. Тэхён морщится каждый раз. Это видно по его лицу. Уголки губ опускаются вниз, брови чуть сдвигаются. Для человека, который всегда держит лицо, это очень заметные признаки отвращения.       Проходит полчаса. Потом час. Полтора часа.       У Тэхёна начинает болеть шея от того, что он постоянно напряжён. У Бомгю болят пальцы, мозоли горят, но он не показывает виду. Он продолжает ухмыляться и дерзить.       — Может, попробуем что-то другое? — предлагает Бомгю в какой-то момент. — Не Паганини. Давай я сыграю рифф, а ты подстроишься.       — Мы не будем играть твои риффы, — отрезает Тэхён. — У нас задание — подготовить номер для юбилея. Классика и современность. Классика — это моя часть. Твоя задача — аккомпанировать.       — Аккомпанировать? — Бомгю аж поперхнулся. — То есть я, по-твоему, на подпевках? Ты главный, а я так, фон?       — Я этого не говорил.       — Ты это имел в виду.       Они снова замолкают. Бомгю отворачивается и начинает крутить ручки на усилителе. Просто чтобы чем-то занять руки и не наговорить лишнего. Тэхён стоит с прямой спиной и смотрит в стену. Его смычок слегка подрагивает в руке от напряжения.       В подвале тихо. Только гул лампы и далёкий звук капающей где-то воды.       Именно в этот момент дверь скрипит.

***

      Дверь приоткрывается медленно, с тем же противным скрипом. В проёме показывается голова. Сначала видна только макушка с мягкими каштановыми волосами. Потом появляется лицо. Это Чхве Субин, староста общежития.       У него доброе, округлое лицо. Когда он улыбается, на щеках появляются ямочки. Сейчас он не улыбается, но всё равно выглядит очень мягко и уютно. На нём поверх школьной формы накинут вязаный жилет молочного цвета. От него пахнет свежевыстиранным бельём и мятным чаем.       В одной руке он держит пакет. В пакете что-то звякает. Стекло и жесть. В другой руке — бумажный свёрток, из которого торчат треугольники сэндвичей.       Он заглядывает внутрь, оценивая обстановку. Видит Тэхёна, который стоит как статуя, с побелевшими от напряжения пальцами на смычке. Видит Бомгю, который сидит на корточках у усилителя и зло крутит ручки. Видит кучу проводов на полу, разбросанные медиаторы и два футляра, стоящие в разных углах, будто они тоже поссорились.       — Я слышал ваши... дебаты, — говорит Субин мягко, проходя внутрь и аккуратно перешагивая через провод. — Ещё с первого этажа. Решил зайти, пока вы не вызвали землетрясение и нас всех не эвакуировали.       Бомгю тут же оживает. Его лицо меняется. Злость уходит, появляется хитрая улыбка. Он буквально отбрасывает гитару в сторону (она падает на кучу проводов, издавая жалобный звон) и тянется к пакету в руках Субина.       — Хён! — восклицает он, и в голосе слышно облегчение. — Спаси меня! Этот человек — он не человек! Он хочет, чтобы я играл рок по метроному! Он принёс ноты! Бумажные ноты! В подвал!       Он хватает пакет, заглядывает внутрь и радостно выуживает оттуда банку содовой. Шипит, открывая её.       — Он киборг, хён! — продолжает Бомгю с набитым ртом, потому что тут же откусывает от сэндвича. — Робот в человеческой коже! У него вместо сердца процессор!       Тэхён всё это время стоит неподвижно. Он не двигается, не реагирует на слова Бомгю. Он просто смотрит в стену. Его лицо — маска. Но Субин замечает то, чего не замечает Бомгю: у Тэхёна чуть подрагивают пальцы на смычке, а на лбу выступила тонкая испарина. Он вымотан. Он злится. Но никогда этого не покажет.       Субин подходит к Тэхёну. Он не вторгается в его личное пространство резко, как Бомгю. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки. Достаёт из пакета ещё одну банку содовой. Открывает её сам — тихий шипящий звук. И протягивает Тэхёну.       Тэхён переводит взгляд на банку. Смотрит на неё секунду, две, три. Потом на Субина. Потом снова на банку. Его пальцы медленно, очень медленно разжимаются на смычке. Он аккуратно кладёт смычок в футляр. Потом берёт банку из рук Субина. Делает маленький глоток. Газировка холодная, щиплет язык.       — Спасибо, — говорит он тихо. Это первое слово за последние полчаса, которое он произносит не про ноты и не про ритм.       Субин кивает. Он не лезет с расспросами, не пытается разрядить обстановку шутками, как сделал бы Ёнджун. Он просто садится на край старого деревянного стола, стоящего у стены. Стол шатается, но Субин удерживает равновесие.       — Знаете, — начинает он, и его голос звучит спокойно, размеренно, как тёплая вода. — Когда я тренируюсь в стрельбе из лука, я много слежу за техникой. Положение ног. Угол наклона корпуса. Натяжение тетивы. Дыхание. Если хоть что-то сделать не так, стрела улетит в молоко.       Он делает паузу. Смотрит на Тэхёна, потом на Бомгю. Бомгю перестал жевать и слушает.       — Но есть одна вещь, — продолжает Субин. — Даже если техника идеальная, даже если я всё сделал по учебнику, стрела может не попасть в цель. Потому что есть ветер. Он дует сбоку, и ты не можешь его контролировать. Ты можешь только почувствовать его кожей и сделать поправку.       Он смотрит на Тэхёна.       — Тэхён, твоя техника безупречна. Все это знают. Но если ты будешь играть, не чувствуя его ритма, — он кивает на Бомгю, — вы никогда не попадёте в одну цель.       Потом он переводит взгляд на Бомгю.       — Бомгю, ты чувствуешь ветер. Ты вообще живёшь в этом ветре. Но если ты будешь дуть во все стороны одновременно, ты собьёшь не только его стрелу, но и свою тоже. Перестань пытаться его заглушить.       В подвале становится тихо. Очень тихо. Только гул лампы и далёкое капанье воды.       Субин встаёт со стола. Он отряхивает жилет от невидимой пыли. Смотрит на них обоих и улыбается. На щеках появляются ямочки.       — Вы в одной команде, — говорит он просто. — Как бы вы друг друга ни бесили.       Он идёт к двери. Уже взявшись за ручку, оборачивается.       — Кстати, я оставил пластырь на столе, — говорит он Бомгю. — На случай, если мозоли лопнут.       И уходит. Дверь закрывается с тем же противным скрипом.

***

      В подвале остаются только они вдвоём. Тишина висит в воздухе, как густой туман. Никто не хочет говорить первым.       Бомгю сидит на своём усилителе. Он доедает сэндвич, запивает содовой. Смотрит в пол. Его чёрные волосы снова упали на лицо, но он не убирает их. Ему так удобнее. Можно спрятаться.       Тэхён стоит у стула, где лежит его скрипка. Он держит банку содовой в руке и смотрит на неё, будто видит впервые в жизни. На банке нарисован лимон. Капли конденсата стекают по алюминию и падают на пол.       Он думает о том, что сказал Субин. «Почувствовать ветер». Что это вообще значит? Ветер — это хаос. Ветер нельзя измерить, нельзя записать в нотах, нельзя проконтролировать. Это то, чего Тэхён всегда избегал.       Он смотрит на Бомгю. Тот сидит на усилителе, ссутулившись, и ковыряет носком ботинка провод на полу. На его левой руке, на подушечках пальцев, мозоли. Красные, воспалённые. Он много играл сегодня. Слишком много. Тэхён замечает, что один палец чуть кровоточит. Бомгю не подошёл к столу за пластырем, который оставил Субин. То ли не заметил, то ли из гордости.       Тэхён отводит взгляд. Ему становится немного не по себе. Он привык видеть в Бомгю только источник проблем. Шум, грязь, опоздания, нарушения. А сейчас он видит просто уставшего парня с кровоточащим пальцем, который любит свою музыку так же сильно, как Тэхён любит свою скрипку.       Он делает ещё один глоток содовой. Газировка уже почти выдохлась, но всё равно приятно холодит горло.       — Ладно, — говорит Тэхён.       Это слово падает в тишину, как камень в воду. Бомгю поднимает голову. Его лицо ничего не выражает. Ни ухмылки, ни злости. Просто усталость.       — Давай попробуем ещё раз, — продолжает Тэхён. — Но без этих твоих... — он делает паузу, подбирая слово, — «завываний» в конце каждой фразы.       — Это называется бенд, — бурчит Бомгю с набитым ртом. Он дожёвывает последний кусок сэндвича. — Приём такой. Гитаристы его используют, чтобы нота звучала... ну, с душой, что ли.       — Хорошо, бенд, — соглашается Тэхён. — Давай без бендов на первых порах. Сначала добьёмся чистого звучания. Потом будешь добавлять свои... души.       Бомгю смотрит на него. В его глазах больше нет прежней ярости. Там что-то другое. Удивление, может быть. Или любопытство. Он привык, что Тэхён только требует и критикует. А тут он впервые пошёл на уступку. Маленькую, но уступку.       — Окей, — говорит Бомгю и спрыгивает с усилителя. — Давай попробуем твоё вступление. Сыграй, как ты хочешь. Я подстроюсь.       Он поднимает гитару с пола, вешает на плечо. Проверяет настройку — дёргает струны одну за другой, подкручивает колки. Звук «динь-динь-динь» разносится по подвалу.       — Но предупреждаю, — добавляет он, и в его голосе проскальзывает знакомая дерзость, — если мне станет скучно, я добавлю огня. Не могу играть без огня. Засохну.       Тэхён ничего не отвечает. Он ставит банку содовой на край стола, берёт скрипку. Снова тот же ритуал: платок, гриф, плечо, подбородок. Смычок в правой руке. Глубокий вдох.       Он начинает играть. Те же ноты, та же мелодия. Чистая, печальная, идеальная. Но сегодня он играет чуть медленнее, чем обычно. Он оставляет пространство. Воздух. Ветер.       Бомгю слушает. По-настоящему слушает, а не просто ждёт своей очереди вступить. Его пальцы лежат на струнах, но он не играет. Он покачивает головой в ритм. Его глаза закрыты. Чёрные волосы упали на лицо, но он не убирает их.       И вот он вступает. Не громко, не с дисторшном. Он берёт чистую ноту, без эффектов. Она звучит мягко, чуть глуховато. Он ведёт мелодию за Тэхёном, повторяя его интонации. Он не пытается его перекричать. Он пытается его услышать.       Тэхён чувствует это. Что-то меняется в воздухе. Раньше их звуки сталкивались, как два поезда на одних рельсах. А теперь они идут параллельно. Рядом. Близко. Почти касаясь друг друга.       Он продолжает играть, но его пальцы чуть дрожат. Не от страха. От чего-то другого. Он не может объяснить. Это похоже на то чувство, когда долго держишь дыхание, а потом наконец выдыхаешь.       Они доходят до конца фразы. Последняя нота. Тэхён держит её, тянет смычком. Бомгю тоже держит свою ноту, и она вибрирует в воздухе, медленно затухая.       Они заканчивают одновременно. Идеально в унисон.       В подвале воцаряется тишина. Глубокая, полная, абсолютная. Только гул лампы и капанье воды где-то в трубах.       Бомгю открывает глаза. Он смотрит на Тэхёна. Его взгляд другой. Не дерзкий, не насмешливый. Скорее, удивлённый. Изучающий. Будто он впервые видит перед собой человека, а не робота в пиджаке.       Он убирает прядь волос за ухо. Это движение медленное, почти нежное. Прядь, конечно, тут же выскальзывает обратно, но это уже не важно.       — Неплохо, Президент, — говорит Бомгю тихо. Его голос звучит мягче, чем обычно. — Почти по-человечески.       Он не улыбается. Но в его глазах что-то теплое. Искра. Не огонь, который сжигает всё вокруг, а маленький, уютный свет. Как пламя свечи.       Тэхён ничего не отвечает. Он стоит, опустив скрипку. Его пальцы на грифе едва заметно дрожат. Он чувствует, как внутри что-то сдвинулось. Маленький кусочек льда откололся и поплыл по течению.       Хаос, который приносил с собой Бомгю, внезапно перестал казаться таким уж опасным. Он был громким, непредсказуемым, пугающим. Но в нём было что-то ещё. Что-то, чего Тэхён никогда не испытывал, играя по нотам.       Жизнь.

***

      Они собираются молча. Бомгю отключает гитару от усилителя, сматывает провода в небрежный клубок и пихает его в угол. Тэхён протирает скрипку белым платком, укладывает её в футляр, застёгивает замки. Щелчок. Щелчок.       Бомгю надевает свой пиджак, но не застёгивает его. Цепочки на шее позвякивают. Он берёт со стола пластырь, который оставил Субин. Смотрит на него секунду. На пластыре нарисован маленький жёлтый утёнок. Бомгю хмыкает, отрывает бумажку и аккуратно наклеивает пластырь на кровоточащий палец.       Тэхён делает вид, что не смотрит. Но он смотрит.       — Завтра в то же время, — говорит Тэхён, беря футляр и папку с нотами.       — Завтра у меня вообще-то планы, — отвечает Бомгю, но без обычной дерзости. — Но ладно. Приду. Только принеси нормальную партитуру. Не Паганини. Что-нибудь... живое.       Тэхён кивает. Он не обещает, но кивает. Это уже больше, чем Бомгю ожидал.       Они выходят из подвала. Сначала Бомгю, потом Тэхён. Бомгю выключает свет, и подвал погружается в темноту. Только маленькое окошко под потолком пропускает тусклый свет уличного фонаря.       Они поднимаются по лестнице. Шаги гулко отдаются от стен. Бомгю идёт впереди, насвистывая какую-то мелодию. Тэхён узнаёт её. Это та самая мелодия, которую они только что играли вместе. Только Бомгю насвистывает её чуть быстрее и добавляет какие-то свои ноты.       На развилке коридоров они расходятся. Бомгю — налево, в сторону общежития. Тэхён — направо, в сторону учительского крыла, чтобы сдать ключ от репетиционного зала.       — Эй, президент, — окликает его Бомгю, уже отойдя на несколько шагов.       Тэхён оборачивается.       Бомгю стоит в полумраке коридора. Свет из окна падает на его лицо, подсвечивая мягкие черты. Он улыбается. Не ухмыляется, не скалится, а именно улыбается. По-настоящему. На левой щеке появляется ямочка.       — Это было не так уж плохо, — говорит он. — Для первого раза.       И уходит, не дожидаясь ответа. Его шаги затихают в глубине коридора.       Тэхён остаётся один. Он стоит в пустом коридоре, держит в одной руке футляр со скрипкой, в другой — папку с нотами Паганини. Смотрит в темноту, куда ушёл Бомгю.       Ему кажется, что он всё ещё слышит эхо их последней ноты. Она висит в воздухе, дрожит, медленно затухает.       Он разворачивается и идёт в свою сторону. Его шаги чеканные, ровные, как всегда. Но где-то глубоко внутри, под слоем правил и идеальных манер, что-то изменилось.       Лёд треснул. Совсем чуть-чуть. Но треснул.