Вне расписания

      Утро в Академии искусств и технологий Кёнхи всегда пахло одинаково. Это был густой, почти осязаемый коктейль из трех неизменных компонентов: горьковато-ореховый аромат крепкого эспрессо, сочащийся из древнего автомата в учительском блоке (машина марки «Саеко», пережившая трех директоров и одно наводнение), едкий химический дух свежего лака для паркета, которым трудолюбивый завхоз господин Ли натирал полы в главном холле каждую ночь, и тонкая нотка хлопковой пыли, оседающей на бархатных портьерах актового зала.       Для Кан Тэхёна этот запах был не просто обонятельным раздражителем. Это был камертон. Сигнал точного времени, запускающий отлаженный механизм его идеального дня. Вдохнув эту смесь в 7:58 утра, его организм сам переключался в режим «Президента студенческого совета».       Тэхён стоял у главного входа, на том самом месте, где мраморная плитка пола образовывала идеальный геометрический квадрат под бронзовой люстрой. Его спина была прямой настолько, что казалось, позвоночник заменили стальным стержнем. Он сложил руки за спиной в классический замок — левая ладонь обхватывала запястье правой, пальцы неподвижны, как у восковой фигуры. Его школьный пиджак из темно-синего сукна сидел так безупречно, будто его подгоняли по фигуре каждое утро заново, а не купили два года назад в магазине готовой формы. Пиджак был застегнут на все до единой пуговицы — золотые, с выгравированным гербом академии. Галстук, затянутый в идеальный узел «Виндзор», сдавливал шею так туго, что, казалось, одно неверное движение — и он лопнет, перерезав сонную артерию. Но Тэхёну нравилось это ощущение границы. На запястье левой руки блестели классические часы Tissot с кожаным ремешком — подарок отца за победу на национальном конкурсе скрипачей. Секундная стрелка двигалась беззвучно, но Тэхён слышал её биение внутри себя.       Платиновый блонд его волос был уложен волосок к волоску — ни одной выбившейся пряди, ни одной челки, закрывающей лоб. Лицо, словно выточенное из мрамора скульптором, который ненавидит небрежность, казалось маской античного бога. Резкая линия скул, прямой нос и глаза — огромные, внимательные, карие, которые всегда смотрели прямо, не мигая. Одноклассники говорили, что под его взглядом хочется проверить, все ли пуговицы на месте и не забыл ли ты собственную фамилию.       В руках он держал планшет в матовом чехле, но не так, как держат гаджет для развлечения, а как судья держит свод законов. На экране светилась таблица с именами учеников, чьи баллы за дисциплину сегодня должны были неизбежно упасть.       — Нарушение пункта 4.2. Отсутствие галстука, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом, напоминающим звук метронома. Его глаза даже не оторвались от столбца с цифрами, чтобы взглянуть на дрожащего первокурсника, чья шея, обтянутая воротом белой сорочки, выглядела сиротливо голой. — Штрафной балл. Второй раз за неделю. В среду жду письменное объяснение от родителей на столе у секретаря.       Младшеклассник, казалось, готов был раствориться в воздухе, как утренний туман. Тэхён уже перевел взгляд на следующего входящего, но краем сознания отметил, что правая рука, держащая планшет, чуть напряжена. Где-то глубоко внутри, под броней правил и параграфов, копилось напряжение. Как скрипичная струна, натянутая до предела и готовая лопнуть от малейшего прикосновения смычка. Но внешне это было незаметно. Абсолютно.       Цикл идеального утра прервался ровно в 8:15. Это не было тихим нарушением. Это был взрыв сверхновой.       Вместо привычного сухого стука кожаных туфель по кафелю послышался издевательски громкий, визгливый скрежет тяжелых ботинок о натертый до зеркального блеска пол. Звук резанул слух, как ножом по стеклу. Тэхён дернул кадыком, но лицо осталось бесстрастным. Лишь уголок губ дернулся в микроспазме, который заметил бы только очень внимательный наблюдатель.       Чхве Бомгю ввалился в массивные дубовые двери, словно его только что выплюнуло ураганом или выкинуло штормом на берег. Двери жалобно охнули и ударились об ограничители. Пиджак, который по уставу полагалось застегивать на все пуговицы, болтался на одном плече, открывая вид на рубашку с закатанными до локтей рукавами. Лацкан пиджака был усеян значками: выцветший логотип «Nirvana», череп с костями от «Misfits», абстрактный рисунок «Radiohead». Под пиджаком, вместо форменной белой рубашки с монограммой академии, красовалась черная футболка, а на шее болтались две серебряные цепочки разной длины, позвякивающие при каждом движении.       Довершали картину тяжелые ботинки на толстой подошве, выглядывающие из-под брюк униформы, и леденец на палочке, зажатый в зубах. Бомгю перекатывал его языком, и красный шарик то появлялся, то исчезал за яркими, чуть припухшими губами. Его лицо, обладающее мягкими, почти кукольными чертами, сейчас искажала дерзкая ухмылка. Черные длинные пряди волос, подстриженные в модный маллет, спадали на глаза, и он мотнул головой, чтобы убрать их, но одна непослушная прядь тут же вернулась на место.       — Доброе утро, господин президент! — Бомгю широко улыбнулся, и на его левой щеке на мгновение показалась ямочка. — Не хмурься так, а то морщины появятся раньше, чем диплом с отличием. Хотя тебе, наверное, выдадут диплом за «лучшее выражение лица надгробной статуи», да?       Тэхён медленно, очень медленно поднял взгляд от планшета. Его карие глаза за стеклами декоративных очков в тонкой золотой оправе (очков без диоптрий, которые он носил исключительно для солидности и чтобы прятать за ними искры раздражения) опасно сузились. Взгляд стал колючим, как ледяная крошка.       — Чхве Бомгю, — начал он, и каждое слово падало с губ тяжело, словно свинцовая гиря. — Опоздание на семь минут и двадцать три секунды. Грубое несоблюдение дресс-кода по трем пунктам формы. Повторное нарушение режима тишины в жилом блоке после отбоя — жалоба от старосты этажа о звуках «неопознанного музыкального инструмента» в 2:14 ночи. И плюс ко всему, употребление пищи вне отведенной для этого зоны.       — Ой, да ладно тебе, — Бомгю бесцеремонно подошел ближе, вторгаясь в выверенное, почти сакральное личное пространство Тэхёна. Тот обычно держал дистанцию ровно в сорок сантиметров от любого собеседника. Бомгю же встал на расстоянии вытянутой руки, и Тэхён уловил запах: сырой асфальт после дождя, резкий химический аромат дешевого энергетика со вкусом «Тропик» и что-то неуловимо теплое, похожее на мяту. — Тебе не надоело быть роботом? У тебя в голове, наверное, шестеренки скрипят, когда ты эти списки составляешь. Давай я тебе один раз сыграю что-нибудь нормальное, живое, и ты забудешь про этот список на неделю?       Бомгю вытащил леденец изо рта и указал им на Тэхёна. На его левой руке, на подушечках пальцев, были отчетливо видны загрубевшие мозоли от гитарных струн — жесткая, потрескавшаяся кожа на контрасте с нежной, почти кукольной внешностью.       — Музыка, которую ты создаешь в этом подвале, который ты ошибочно называешь студией, — это не «нормально», — отрезал Тэхён, делая жирную пометку стилусом в планшете. Экран жалобно пискнул, подтверждая запись очередного нарушения. — Это какофония. Это хаос, облеченный в электричество. А хаосу не место в этой академии. У нас традиции.       — А по-моему, ты просто боишься, что твой идеальный мирок из папье-маше затрещит по швам, если ты услышишь звук перегруженной гитары и почувствуешь бас, — Бомгю подмигнул левым глазом, изогнув губы в усмешке, и, прежде чем Тэхён успел вдохнуть для колкого ответа, развернулся на пятках своих тяжелых ботинок и скрылся в левом коридоре, ведущем к корпусу современной музыки. За ним остался лишь легкий шлейф дерзости и прилипшая к лакированному паркету крошка от леденца.       Тэхён проводил его взглядом. На мгновение его правая рука дернулась к внутреннему карману пиджака, где в футляре для скрипки лежал идеально чистый белый платок — единственная вещь, которую он позволял себе носить не по форме. Привычка, выработанная годами: перед игрой протирать гриф.       Сейчас играть было не на чем, но инстинкт остался. Он одернул руку и вернулся к списку.

***

      Спустя час они оба стояли в кабинете директора Пака Ёнсо. Кабинет находился на третьем этаже административного крыла и пропах старыми книгами, сандаловым деревом и властью. Между Тэхёном и Бомгю, словно живой громоотвод или буферная зона, застыл третий.       Чхве Субин. Староста общежития «Восточная Ива» и обладатель удивительно добрых глаз на пухлом лице. Он был высок, широкоплеч, и сейчас, стоя между двумя готовыми взорваться сокурсниками, напоминал медведя, пытающегося разнять двух дерущихся лисиц. На нем поверх идеально отглаженной формы был накинут мягкий вязаный жилет молочного цвета, из-под которого выглядывал воротник светло-голубой рубашки. От Субина пахло свежевыстиранным бельем и чем-то травяным — вероятно, мятным чаем, который он заваривал себе каждое утро в термосе.       Он пытался сохранить нейтральное лицо профессионального посредника, но его выдавали пальцы, нервно теребившие край жилета. Субин ненавидел конфликты. Для него мир во всем мире начинался с тишины в коридоре после полуночи. Он бросил быстрый взгляд на Бомгю и мысленно проверил, на месте ли пластырь в кармане — тот самый, с мультяшным медвежонком, который он всегда носил на случай, если кому-то понадобится помощь. Судя по напряженной челюсти Бомгю, пластырь сегодня мог пригодиться не для ран, а для того, чтобы заклеить ему рот.       — Это переходит все разумные и даже неразумные границы, — голос директора Пака был тихим. Он не повышал тона, но именно это пугало гораздо больше крика. Его седые брови сошлись на переносице. — Кан Тэхён, твои отчеты о нарушениях Чхве Бомгю занимают уже вторую отдельную папку в архиве канцелярии. Деревья скоро закончатся. Бомгю, твои жалобы на «диктатуру и цензуру» со стороны президента совета дошли до попечительского комитета. Советник Сон вчера звонил и интересовался, не завели ли мы тут «секретную полицию нравов».       — Он буквально конфисковал мой медиатор! — вскинулся Бомгю, показывая пальцем на Тэхёна так, словно указывал на преступника в суде. — Медиатор из слоновой кости! Мне его дедушка подарил! Мозоли на пальцах — это, конечно, круто, но дедушкин подарок я ронять в коридоре не собирался!       — Он находился на полу в зале для медитаций и утренней йоги, господин директор, — парировал Тэхён, даже не повернув головы в сторону обвинителя. Его голос был холоден, как вода в горном ручье. — Согласно пункту 7.1 устава, любой предмет, не соответствующий духовной практике и создающий угрозу тишине, подлежит изъятию до выяснения обстоятельств. Подарок дедушки не является смягчающим обстоятельством.       — Хватит! — директор Пак хлопнул тяжелой ладонью по столу красного дерева. Ручка с золотым пером подпрыгнула и жалобно звякнула. Субин вздрогнул. — В этом году наша академия отмечает важную дату — восьмидесятилетие. Попечители и Министерство культуры хотят видеть на юбилейном балу «Единство традиций и прогресса». Это их лозунг. Им нужна картинка для прессы, а не тома ваших взаимных доносов.       Он перевел дух и продолжил, пристально глядя на парней поверх очков в роговой оправе: — Кан Тэхён, ты наш лучший скрипач за последние десять лет. Твоя техника безупречна, твое прочтение классики вызывает слезы у профессора Хан. Чхве Бомгю, несмотря на все твои выходки, двойки по поведению и ночные побудки соседей, педагоги по классу электрогитары в один голос называют тебя гением импровизации. Твой слух и чувство ритма — это аномалия.       Тэхён почувствовал, как по его спине, вдоль идеально прямого позвоночника, пробежал ледяной холодок. Это было не просто плохое предчувствие. Это было ощущение надвигающейся катастрофы, сродни той, что испытывает человек, видя, как на рояль падает рояль.       — Вы подготовите совместный номер. Дуэт для финального бала, — припечатал директор Пак. Слово «дуэт» прозвучало как приговор. — Скрипка и электрогитара. Классика и современность. Вам выделяется малый репетиционный зал «В» в подвальном этаже. Через месяц я должен увидеть готовый концепт и услышать хотя бы набросок мелодии. Если я этого не услышу…— он сделал паузу, заставив воздух в кабинете сгуститься до состояния желе. — Чхве Бомгю, ты собираешь вещи. Твои опекуны устали оплачивать пересдачи по поведению. А ты, Кан Тэхён… я поставлю под вопрос твою безупречную характеристику и рекомендательное письмо в Лигу Пяти. Попечительский совет не любит студентов, которые не умеют работать в команде, каким бы гениальным солистом ты ни был.       В кабинете повисла мертвая, абсолютная тишина. Так тихо бывает только в звукоизолированной студии звукозаписи. Бомгю замер, его челюсть слегка отвисла, и леденец, забытый во рту, прилип к нёбу. Тэхён почувствовал, как его пальцы, привыкшие к изящному грифу скрипки Гварнери, непроизвольно сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони.       Субин стоял между ними и чувствовал, как воздух буквально потрескивает от статического электричества ненависти. Он незаметно сунул руку в карман и нащупал пластырь. Может, если предложить его сейчас, это разрядит обстановку? Но он тут же отдернул руку. Нет, пластырь тут не поможет.       — С ним? — в один голос выдохнули Тэхён и Бомгю.       Два совершенно разных тембра — низкий, виолончельный, отточенный годами вокализа у Тэхёна и хрипловатый, с легкой вибрацией прокуренных подвальных репетиций у Бомгю — слились в унисон ужаса. Впервые за всё утро они посмотрели друг на друга. Не как на досадную помеху или строчку в отчете. Они смотрели друг на друга с одинаковой, кристально чистой, неразбавленной ненавистью.       Взгляд Тэхёна, прямой и пронзительный, обещал Бомгю адскую дисциплину, строгий метроном и ежедневную муштру до седьмого пота. Взгляд Бомгю, лукавый и злой одновременно, обещал Тэхёну нервный срыв, разорванные струны и постоянный скрежет, который будет преследовать его даже во сне.       — Свободны, — отрезал директор, махнув рукой, словно отгоняя назойливых мух.       Субин облегченно выдохнул и первым шмыгнул к двери, радуясь, что гром не грянул над его головой. В дверях он едва не столкнулся с двумя фигурами, которые, очевидно, подслушивали.       Первым был Чхве Ёнджун, звезда танцевального факультета. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и лениво жевал розовую жвачку. Его лисьи глаза, слегка подведенные кайалом, блестели от любопытства. Сегодня его волосы были выкрашены в пастельно-розовый цвет, напоминающий цветущую сакуру, и торчали в художественном беспорядке. Он был одет в школьные брюки, но вместо стандартного пиджака на нем был накинут дизайнерский бомбер изумрудного цвета. Из ушей торчали белые беспроводные наушники — Ёнджун практически никогда их не снимал, даже на занятиях, за что регулярно получал выговоры от Тэхёна.       Рядом с ним, буквально подпрыгивая от нетерпения, стоял Хюнин Кай. Самый младший и самый непосредственный из всей компании. Его огромные «оленьи» глаза были распахнуты так широко, что, казалось, занимали половину лица. Школьная форма на нем сидела мешковато, но не потому, что была велика, а потому, что он вечно запихивал в карманы всё подряд. Сейчас из нагрудного кармана торчали разноцветные провода и лапка плюшевого динозаврика. На шее, вместо ожерелья, болтались защитные лабораторные очки на резинке, которые он использовал как ободок для своих взлохмаченных волос. На щеке у Кая красовалось свежее пятно от смазки — вероятно, он снова возился со своим дроном перед уроками.       — Ну что? — шепотом, который был слышен на весь коридор, спросил Кай. — Их уже отчислили? Или директор их съел?       Субин только покачал головой и приложил палец к губам, призывая к тишине. Ёнджун понимающе кивнул, выдул пузырь из жвачки, который с тихим хлопком лопнул, и потянул Кая за рукав, уводя подальше от двери. Вовремя. Дверь распахнулась, едва не задев Кая по носу.       Когда тяжелая дубовая дверь кабинета закрылась за ними с глухим стуком, Бомгю резко развернулся к Тэхёну, преграждая ему путь в узком коридоре. Его черные волосы окончательно упали на глаза, и он нетерпеливым жестом заправил их за ухо, но прядь тут же выскользнула обратно. Его взгляд, обычно веселый, искрящийся и чуть сонный, теперь горел холодным, упрямым огнем.       — Слушай сюда, Президент, — голос Бомгю звучал непривычно тихо и угрожающе. — Я не дам тебе испортить мою музыку своим занудством и твоими дурацкими нотами на бумаге. Музыка — это здесь, — он ткнул себя пальцем в грудь, где под футболкой с «Silent Scream» билось сердце, и следом показал ладонь с мозолями. — А не в твоих папках.       — А я не дам тебе разрушить мою репутацию и мои шансы на будущее своим варварским шумом, который ты называешь искусством, — Тэхён шагнул вплотную, сокращая дистанцию до нуля. Кончики их начищенных до блеска туфель и тяжелых ботинок почти соприкоснулись. Вблизи глаза Тэхёна казались двумя кусками темного льда. — Репетиция сегодня в шесть. В подвальном зале «В». И не смей опаздывать. Я буду ждать ровно в восемнадцать ноль-ноль. Если ты опоздаешь хотя бы на минуту, я напишу рапорт о срыве подготовки к юбилею, и ты вылетишь отсюда, не дожидаясь конца месяца.       Бомгю хотел что-то ответить — его губы уже сложились в язвительную усмешку, — но Тэхён, не дав ему шанса, развернулся и зашагал прочь по коридору. Его спина была пряма, как штырь, а шаги размеренны, словно удары метронома.       Бомгю проводил его взглядом, полным злой досады. Субин, Ёнджун и Кай осторожно приблизились.       — Ну и видок у тебя, — присвистнул Ёнджун, снимая один наушник и оглядывая Бомгю с головы до ног. — Как будто ты только что проиграл битву с ледником.       — Заткнись, Ёнджун, — буркнул Бомгю, но беззлобно. — Лучше скажи, у тебя зарядка для комбика есть? Моя сдохла.       — Для тебя — и луну с неба, — Ёнджун широко улыбнулся и хлопнул Бомгю по плечу. — Но сначала расскажи, что там за дуэт века. Судя по вашим лицам, это будет либо гениально, либо со сценой попрощаются пожарные.       Кай тем временем уже рылся в своем бездонном рюкзаке. — Я могу сделать звукоизоляцию в зале «В» лучше! — радостно заявил он, выуживая оттуда моток изоленты и какую-то плату. — А еще я читал про левитацию звуковых волн! Хотите, гитара будет летать?       Субин только тяжело вздохнул и полез в карман за пластырем. Он чувствовал, что месяц, отведенный директором, будет самым долгим в его жизни. Битва между льдом и пламенем была официально объявлена. И в этой войне пленных брать не собирались.