Правила приличия

Оставшиеся уроки Алёна просидела как в тумане. На физике она механически переписала с доски формулы, но не запомнила ни одной; на английском её вызвали читать текст, она прочитала без ошибок и с идеальным произношением, а когда села, не могла вспомнить ни слова из того, что только что сказала; на истории она смотрела на учителя и кивала в нужных местах. Света за весь день еще пару раз  попытала удачу с ней заговорить, но Алёна отвечала односложно, не поворачивая головы, и вскоре Света перестала дёргать, только косилась с недоумением. После школе она поехала на метро, хотя мать с утра напоминала вызвать водителя. Сегодня ей не одиночества, хотелось толпы и шума, чтобы никто к ней не обращался лично. Вагон качало, люди пихались, какой-то мужчина наступил ей на ногу и даже не извинился, но сегодня Алёне было всё равно. В доме Алёна снова выслушала короткую лекцию от матери про водителя, она сегодня не работала и весь день после фитнеса проторчала дома, накопив к вечеру необходимость отчитать кого-то. Алёна поднялась к себе, бросила рюкзак на пол (никогда так не делала, всегда аккуратно вешала на спинку стула) и села на кровать. Просидела так минут тридцать, глядя в одну точку на обоях, потом встала, подошла к столу, открыла учебник литературы и сразу закрыла. — Что он от меня хочет? — спросила вслух.  Она снова открыла учебник, нашла сцену убийства, перечитала. Старуха-процентщица, топор, Раскольников. Алена знала этот текст почти наизусть, знала, какие чувства должен испытывать герой, знала, какие чувства должна описывать в сочинении. Но он спрашивал не про героя и не про сочинение. Он спрашивал про неё. Что ты чувствуешь, Лаврова? Алёна откинулась на спинку стула, закрыла глаза и ее охватило раздражение. На него за то, что он не принимает правильные ответы, на себя за то, что не может дать ему то, что он хочет, на весь этот дурацкий урок, который выбил её из колеи. Около семи часов вечера мать постучала в дверь и позвала ужинать. Алёна ответила, что не голодна. Через минуту дверь открылась, мать вошла без стука, по ее мнению, у нее было такое право, потому что дом принадлежал ей. В руке она держала бокал с белым вином, на губах держался безупречный макияж, который не сходил с утра. — Ты точно не заболела? — Нет. — Тогда почему ты не спускаешься? — Я не хочу есть. Мать сделала паузу, оглядела разбросанные по столу учебники и рюкзак на полу. — Алёна, не лги мне, что случилось? — Ничего. — Мы всегда ужинаем вместе. — Все бывает впервые, — ответила Алёна ровно. Мать постояла ещё секунду, потом развернулась и вышла, плотно притворив дверь. Она не привыкла уговаривать и не привыкла, чтобы ей перечили. Да и доза алкоголя в ее крови дала о себе знать. Алёна снова осталась одна. В комнате горела только настольная лампа, выхватывая из темноты стопку тетрадей и край клавиатуры. Она взяла телефон, открыла заметки, перечитала свой ночной ответ.  — Я не понимаю, — сказала она в пустоту. Она встала, прошлась по комнате, остановилась у окна. За стеклом горели окна соседнего дома: кто-то ужинал, кто-то смотрел телевизор, кто-то жил нормальной жизнью, в которой не было никаких Кириллов Андреевичей с их дурацкими вопросами. Алёна повернулась к стене и со всей силы ударила по ней ладонью. Боль обожгла руку, и она замерла, испуганная собственным поступком. — Что со мной происходит? — прошептала она, но никто не ответил. Она села на пол, прислонилась спиной к кровати и обхватила колени руками. В груди клокотало что-то горячее, злое, отчаянное. Хотелось закричать или заплакать, но слёзы не шли.  И тогда Алёна сделала то, что делала всегда в тупиковой ситуации — напряглась и попыталась думать. Она закрыла глаза и представила себе Раскольникова, не как персонажа из книжки, а живого человека, который взял топор и пошёл убивать не ради денег, а ради идеи. Идея рухнула, а он остался. Страх. За то, что внутри каждого есть что-то тёмное, что можно разбудить. За то, что правила — это единственное, что держит эту тьму взаперти. А если правил нет? Она открыла глаза. — Я боюсь, — слова вырвались сами, — Боюсь, что если убрать правила, я рассыплюсь. Алёна вдруг поняла, что ответила на его вопрос самой себе. И от этого стало странно легко и одновреме нно стыдно, будто разделась перед зеркалом.  Она резко поднялась, села за ноутбук и открыла сайт школы. Обычно она заходила туда только проверить расписание или оценки, но сейчас листала страницу за страницей в поисках того, что сама до конца не понимала хочет ли сделать. Алёна пролистала вниз и замерла на злосчастном разделе «Преподаватели».  В самом низу, отдельной строчкой, висела новая карточка: «Громов Кирилл Андреевич. Практикант. Литература». Фотография была сделана в том же стиле, что и у остальных. Нейтральный серый фон, строгий воротник рубашки, никакой улыбки. Школьные фотошоперы постарались на славу, убрали лёгкую небритость, выпрямили линию плеч, сделали его похожим на всех остальных учителей. Но это ему нисколько не мешало. Он всё равно выглядел чужим на этой странице, как волк, которого нарядили в овечью шерсть и надеются, что никто не заметит. Под фотографией был только один способ связи — рабочий адрес электронной почты. Разумеется, номера телефонов не выставляли на всеобщее обозрение.  Алёна смотрела на экран. Часы в углу показывали половину одиннадцатого. Нормальные люди в такое время не пишут учителям, тем более практикантам, тем более по вопросам, которые не касаются учёбы.  — Я не напишу, — сказала она себе, — Это глупо. Он подумает, что я сумасшедшая. Или влюблённая. И то и другое одинаково ужасно.  Она закрыла ноутбук, встала, прошлась по комнате и снова села. Открыла ноутбук. В голове крутилось одно слово, которое она никак не могла выкинуть: «честно». Он хочет честности. А что может быть честнее, чем написать учителю посреди ночи и сказать: «Я подумала над вашим вопросом. Вот что я чувствую»? Она представила его лицо, когда он откроет письмо. Усмехнётся, покачает головой, напишет что-нибудь вроде «Молодец, Лаврова, теперь ты на правильном пути». Или вообще не ответит, просто кинет в спам и забудет. Но внутри, там, где она только что разрешила себе быть честной, что-то шептало: «А если ответит?» Алёна открыла почту, нажала «Новое письмо», ввела адрес из школьного сайта и поставила тему: «На ваш вопрос». Пальцы замерли над клавиатурой. Она не знала, как начать. «Здравствуйте, Кирилл Андреевич» — слишком официально. «Привет» — слишком панибратски, такое точно за рамками приличий. «Я тут подумала» — слишком по-детски. В итоге она написала просто: «Добрый вечер. Я поняла, что Вы имели в виду. Если что, я про Раскольникова. И я чувствую страх, что без правил все может рассыпаться, как карточный домик. Наверное, это и есть мой честный ответ.  Извините за позднее письмо.  Лаврова Алена Игоревна». Перечитала три раза, хотелось еще что-то добавить, потому что вышло слишком коротко и глупо, тем не менее, не долго думая, нажала «Отправить». Секунду смотрела на надпись «Письмо отправлено», потом закрыла ноутбук и отошла к окну. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и она чувствовала себя так, будто прыгнула с вышки в бассейн, не умея плавать. — Господи, что я сделала, — прошептала она. Казалось, прошла целая вечность, но ответ пришёл через семь минут. Алёна увидела уведомление на телефоне и чуть не выронила его из рук. Открыла дрожащими пальцами. «Доброй ночи.  Лаврова, Вы не поверите, но это лучший ответ за всю мою преподавательскую практику. А она у меня, напомню, целых три дня.  Не извиняйтесь за позднее письмо. Я вообще сплю по ночам редко. Громов Кирилл Андреевич». Алёна перечитала три раза, потом ещё раз и еще раз. Она сидела на кровати, сжимая телефон в руках, и улыбалась. Улыбалась, как дура, в пустой комнате, в двенадцать ночи, и ей было абсолютно всё равно, как это выглядит со стороны.