Белым по красному

Интермедия Заснеженная улица, освещенная фонарями, которые давали какой-то особенный предпраздничный свет, осталась за тяжёлой дверью парадной. Подъём по широким ступеням показался совсем лёгким. Очевидно, причиной этому было радостное настроение. И было, из-за чего — ведь предстояло несколько дней провести с родными, что в корпусе позволялось отнюдь не всегда даже самым старательным. По случаю праздника же отпустили всех, и поэтому помимо собственного предвкушения душу грела ещё и радость за товарищей. Из-за двери было слышно, как квартиру огласил звонок, а потом счастливый крик: — Филя приехал! Мама, слышишь?! Дверь распахнулась, и в переднюю маленьким вихрем влетела девочка лет пяти, в пышном белом платье и со сбившимся бантом на смолянистых волосах. Она остановилась и подпрыгнула на месте, после чего уткнулась носом в заснеженную шинель. — Здгавствуй, Игинушка, — с этими словами вошедший юноша снял шапку и наклонился, погладив девочку по волосам, — скучала без меня? Конечно... Ну, тепегь я буду дома целую неделю, пгедставляешь? — Целую неделю! — повторила она восторженно, — я очень-очень рада! Он едва успел повесить шинель, сделав жест выглянувшей горничной, что справится сам, а сестрёнка уже ухватила его за руку и повлекла за собой в столовую. — А завтра будет праздник! Он как будто уже наступил, потому что ты приехал. Мама, папа! Филя приехал! — наконец, объявила она, так и не выпуская руку брата. Невысокая худощавая дама поднялась с кресла, широко улыбнувшись, и приблизилась к ним. С соседнего кресла встал мужчина, и при виде него Филя, уже было поддавшийся материнской ласке, посерьёзнел и встал навытяжку, хотя тёмные глаза всё ещё светились радостью. — В отпуск является юнкег четвёгтой готы Най-Тугс! — сообщил он, с трудом сдерживая улыбку. — Вольно, — также шутливо ответил мужчина, после чего опустился обратно и кивнул на кресло рядом с собой, — ну, здравствуй. — Как ты добрался? — с беспокойством спросила мать, обнимая севшего рядом Филю со спины, — там сегодня такая метель! Ты, должно быть, замёрз... Отогревайся. А скоро и чай поспеет. — Ничего, — коротко ответил он, но всё же протянул руки к огню. Иринушка снова приблизилась к брату, и он, недолго думая, подхватил её на руки и усадил к себе на колени. — Я очень-очень скучала, — сказала она, тесно к нему прижавшись. Тепло чувствовалось не только от огня в камине, но и от самого факта долгожданной встречи. С момента начала учения в корпусе ощущение дома как места, где его ждут и всегда рады, стало куда сильнее. И всякий раз в такие моменты Филя чувствовал себя самым счастливым. После того, как отпили чай, он пошёл вместе с Иринушкой в детскую. Старая нянька, вырастившая и его, и всякий раз смешно шмыгающая носом когда он приезжал домой, уже знала, что сегодня он будет укладывать сестрёнку сам. Так уж повелось — своенравная Ирина и сама не подпустила бы к себе сейчас никого, кроме любимого брата. — Хочешь, я почитаю тебе вслух? — спросил он, садясь на слишком низкую для него табуретку возле кровати. — Хочу. Ой, ты такой смешной сейчас! — заметила Иринушка, забираясь под одеяло, — табуретка маленькая, а ты большой! Она рассмеялась, подпрыгивая на кровати, но тут же успокоилась и приготовилась слушать, потому что увидела, что брат уже раскрыл тонкую книгу с яркой картинкой на обложке. — Хогошо в хозяйстве кугочек иметь!.. Петушок весёлый песни будет петь: А хохлатки тотчас нанесут яиц, Выведут цыпляток десять вегениц... А уж сколько будет пуха и пега!.. Выйдет не пегина - целая гога!.. Можно куг зажагить, можно в супе съесть... Хогошо в хозяйстве кугочек завесть! Уже к середине, однако, набегавшаяся за вечер Ирина стала клевать носом, и вскоре уже спала. Как раз в этот момент в детскую заглянула мать. — Что она... Уснула? — спросила она шёпотом, подходя ближе, и быстрым движением поправила дочке одеяло, — ну, вот и замечательно. Пойдём-ка. Филя прошёл следом за ней в гостиную, двери которой весь вечер оставались закрытыми, и он отлично знал, почему. Посреди гостиной стояла, опустив широкие тёмные лапы, большая ёлка. Она ещё не была украшена, это только предстояло сделать. Когда-то Филя и сам с нетерпением ждал, когда можно будет хоть одним глазком заглянуть в щель и увидеть, как внутри происходит настоящее волшебство, тогда как ему предстояло лицезреть только результат и только на следующий день. А теперь он сам будет помогать устраивать сказку для Иринушки. При мысли о том, как, должно быть, сестрёнка обрадуется, когда увидит, внутри потеплело ещё сильнее. Филя зажмурился, чувствуя, как в носу начинает щипать. Конечно же, ему уже не пристало плакать, но от радости, наверное, можно. Тем более, что он совсем ничего не мог с собой поделать. Конец интермедии Тихо скрипнула дверь, заставив вынырнуть из воспоминаний. Феликс первые несколько секунд ещё ощущал себя несколько потерянным и выпавшим из реальности. Мысленно он ещё был там, в большой полутёмной комнате, возле ёлки. Только вернувшийся туда, куда теперь уже вернуться не мог. При мысли об этом на душе засаднило с новой силой. Он медленно повернулся к двери и увидел, что Людвика вошла в комнату и вид у неё как будто растерянный и печальный. Ещё бы, наверняка она очень устаёт, заботясь о нём. Феликс подумал об этом и почувствовал обжигающий стыд. Чем он заслужил такое тепло? Людвика забрала с тумбочки несколько чашек. Феликс видел, что руки у неё подрагивают. Ему вдруг захотелось сжать эти холодные бледные ладони в своих, в надежде, что Людвика сможет ощутить его поддержку. Но конечно, это было неуместно. И Феликсу оставалось только грустно улыбнуться. — Вы совсем себя не жалеете, — заметил он, — пгошу вас, Людвика... Не беспокойтесь за меня и отдыхайте. Людвика выпрямилась, крепко сжимая в руках чашки, и посмотрела куда-то сквозь него. — Ничего... Феликс Феликсович, — ответила она задумчиво, — в конце концов, сейчас вы ещё больны. Вам нужна помощь. А сейчас нужно что-нибудь? — Нет, нет, — поспешил ответить Феликс. — Хорошо... Тогда, доброй ночи. Я зайду утром, — и она вышла из комнаты, чуть ускорив шаг. Феликс посмотрел ей вслед, затем перевёл взгляд на окно, на узкую щель в шторах. И правда, уже к ночи дело. Он опустился на подушку, но сон не шёл. Голова была занята мыслями. В первую очередь, о том, что допустив всё, что успело случиться за последние недели, он заслужил только того, чтобы его оставили лежать в кровавом снегу, пока действительно не умрёт, как предположили изначально. Уж никак не заботы и ласки. А Людвика проявляла их так бескорыстно и самоотверженно, что это просто не укладывалось в голове. Она ведь даже не сестра милосердия. И кроме того, и ей, и Леопольду может быть очень плохо, если неприятель узнает, что они спасли Феликса. И наверняка оба это понимали, и всё равно шли на этот риск. В общем-то, ради совершенно незнакомого человека. Феликс, осознавая это, испытывал не только благодарность, но и восхищение смелостью этой хрупкой и совсем ещё юной девушки с мечтательными глазами. Об этой смелости и силе он как будто подумал впервые, и теперь чувствовал, как внутри всё замирает от этой мысли. Он вслушался в тишину за дверью комнаты. Ему вдруг захотелось подняться, выйти в коридор, догнать Людвику и высказать ей всё, все мысли и чувства, одолевавшие его. Но конечно, сейчас он не мог себе этого позволить. Даже не потому, что едва ли смог бы встать, а потому, что Людвике самой необходимо было отдохнуть. А Феликс теперь думал о том, что был бы готов на всё ради её спокойствия. И что стоит ему только встать, он сделает всё, чтобы она чувствовала себя защищённой. Ей это необходимо, как бы она ни храбрилась. "Неутомимое маленькое пламя", — так подумал о ней Феликс и впервые за эти дни улыбнулся совсем легко от нахлын увшего при этой мысли чувства странной нежности.