Белым по красному

Сквозь вязкую тишину послышался отдаленный рокот. Сначала почти незаметный, он нарастал и приближался, как волна, набегающая на морской берег. Было темно, но когда звук стал совсем невыносимо громким, в темноте удалось разглядеть очертания рессорной повозки, медленно проехавшей совсем близко. Откуда она здесь взялась? Но не успела эта мысль промелькнуть, как повозка остановилась, уперевшись в стену, и начала со скрипом крениться назад, пока не упала, заставив всё вокруг покачнуться. Тут же, следом за ней, из ниоткуда выехала и вторая, и звук от неё был ещё громче и невыносимее. Этот грохот заставил содрогнуться всем телом, а лицо исказилось болезненной судорогой. Нужно было куда-то сдвинуться, но сил на это не было, тем более, что с другой стороны была только пропасть, такая тёмная, что даже заглянуть в неё было страшно. Да и пошевелиться не получалось от боли и невыносимой слабости. А гора перевернутых повозок росла. Снова и снова они выезжали из темноты, зловеще скрипя и гремя колёсами, после чего наталкивались на преграду и переворачивались. Ещё немного, и не должно было остаться ничего другого, кроме как скатиться в эту бездонную яму. Пальцы нащупали мягкую ткань и сжали её, вцепляясь с такой силой, что снова вспыхнула боль. Из груди вырвался хриплый стон, неожиданно заглушивший грохот от многочисленных повозок и вызвавший вспышку яркого света. Когда глаза немного привыкли к слепящей белизне, в ней удалось разглядеть очертания улицы, но человеческие фигуры, заполонившие её, оставались безликими и неузнаваемыми. — По домам... Спасайтесь... — послышался голос как будто со стороны, - бгосьте гегойствовать! Этот призыв заставил очнуться от видения. Город, повозки, пропасть - всё исчезло, и осталась только темнота, но уже не такая пугающая, как прежде. Некоторое время силы были только тяжело дышать. Потом удалось приоткрыть глаза, и по ним вновь ударило светом. Только теперь он был не такой ослепительно-белый, а совсем тусклый и тёплый. Судя по всему, он исходил от свечи. Но кроме этого света разглядеть ничего не вышло. Веки казались тяжёлыми, и опустились сами собой. Сквозь снова накатывающую дремоту почувствовалось прикосновение чего-то холодного и влажного к лицу. — Держитесь... Пройдёт, — сказал незнакомый голос. Определить, кому он принадлежал, не представлялось возможным. Да и теперь было почти всё равно. Слишком было больно от этой слабости, сковавшей всё тело, и больше всего хотелось только уснуть спокойно. Спокойным сон, однако, если и получился, то это продлилось недолго. Ломота в конечностях стала усиливаться, словно их пытались растянуть. При попытке посмотреть на собственные руки стало ясно, что так оно и есть. Они удлинялись на глазах, и уже скоро кончики пальцев было невозможно разглядеть - они растворялись в тёмном мареве, сгустившемся вокруг. От этого почувствовался такой страх, что воздуха опять перестало хватать. Уже через несколько мгновений в груди начало жечь с такой силой, что даже видение ускользнуло. Снова повисла, и в этой тишине опять послышался незнакомый голос: — Матка боска... Что же делать. Ничего, ничего, - и снова долгожданная прохлада коснулась лица, плавно опускаясь к шее и груди. От этого стало легче, и даже удалось разлепить запекшиеся и пересохшие от жара губы, чтобы спросить: — Игина... Сестга? — Нет, — ответил голос и звучал при этом как будто несколько печально, — но вы у своих. Только не разговаривайте, вы потеряете силы. Хотелось спросить, что это за место и как получилось сюда попасть. Но язык не слушался, словно распухнув во рту, и действительно, ничего больше сказать не получалось. Болезненная дремота снова стала обволакивать тяжёлым одеялом, не позволяя двигаться. И только всё тот же голос слышался ещё некоторое время, становясь, однако, всё тише и глуше. — Как пойду на белу гору, У дороги встану. Не слыхать ли разговору О моём коханом? Меня нянька целовала, Подала напиться, Крепко-накрепко сказала Святой помолиться... Теперь перед глазами возникла улица, уходящая вниз по склону. С обеих её сторон высились громоздкие дома, зловеще нависая. Окна в них были тёмными и пугающими, явно скрывающими что-то нехорошее. В одном из окон послышался глухой удар, после чего дом пошёл трещинами. Они разрастались, становясь всё длиннее и осыпаясь на мостовую дождём камней. Камни сыпались вниз, заполоняя всю улицу, и скоро уже не представлялось возможным отойти хоть куда-нибудь. А между тем, особенно крупный кусок на самом верху откололся и стал медленно падать вниз. Он становился всё больше, заслонял обзор и вот уже за ним перестало быть видно бледно-серое небо. Снова сгустилась темнота, в которой продолжала тихо звучать печальная песня: — Кари очи смотрят в небо, Пуля грудь пробила, Забери краюшку хлеба, Дай родному силы... Феликс открыл глаза. Он не сразу понял, где находится — место совершенно точно было незнакомым. Небольшая комната, шторы в которой были плотно задернуты, но сквозь них всё равно пробивался тусклый синий свет. Должно быть, было раннее утро. Или наоборот, вечер. Это тоже было трудно определить, тем более, что голова раскалывалась и кружилась. Он попытался осмотреться и вздрогнул — возле кровати сидела незнакомая девушка. Вид у неё был усталый и обеспокоенный. Она внимательно смотрела на него. — Наконец-то... Вы очнулись, — выдохнула она, — несколько дней между небом и землёй. Доктор говорил, с таким вовсе не живут! И что если вы выживете, это будет чудо. Свершилось, значит... Слава богу. Феликс посмотрел на неё непонимающе. Её поток слов с трудом воспринимался. А незнакомка тем временем протянула руку, помогая ему приподнять голову, и поднесла к его губам стакан воды. Когда долгожданная влага коснулась губ, стало немного легче, и Феликс хотя бы смог спросить: — А как... Я сам сюда пгишёл? Что это за место? — Вас принёс сюда мой кузен, — пояснила девушка, - вы были едва живы после боя... Раны были очень сильные. Но теперь вы будете поправляться. А меня зовут Людвика Хаврановская. — Людвика... — повторил Феликс, смотря куда-то в пространство, — и вы были здесь всё вгемя? — Ну, разумеется. Никуда не отходила. Вам было так плохо, как бы я вас оставила? Феликс посмотрел на неё с измученной благодарностью, внимательно вглядываясь в бледное лицо, на котором резко выделялись серые глаза, кажущиеся совсем большими за счёт обрамляющих их тёмных кругов усталости. Рыжеватые волосы были заплетены в свободную косу. Она сказала, что прошло несколько дней... И судя по всему, она всё это время не спала. — Спасибо вам.... Людвика, — проговорил Феликс, силясь улыбнуться, — доставил я вам хлопот, навегное. Тут сознание пронзила мысль, заставившая содрогнуться и тревожно замереть. Перед глазами снова мелькнуло всё то же видение — заснеженная улица, толпа, нарастающий гул. Мелькнуло и исчезло. Но Феликс всё так же смотрел застывшим взглядом прямо перед собой. — Скажите... Что сейчас пгоисходит в Гогоде? — уже совсем тихо спросил он. Людвика не ответила, только её глаза наполнились ещё больше тоской, а руки нервно дернулись, и она попыталась скрыть это, расправляя одеяло Феликса. — Вы должны отдыхать. Скоро станет лучше, — уклончиво ответила она, и Феликс не мог не заметить, как дрогнул её голос. "Значит, действительно конец", — подумал он и тревожно нахмурился. Он не справился. Ничего не вышло... И вдобавок, всех подверг опасности. Едва ли Людвика знает, удалось ли кому-то спастись. Рядом с ним оставался юноша, единственный, кто не подчинился приказу бежать. И что с ним теперь? Вопросы роились в голове Феликса, и ответов на них не было. От такого количества тяжёлых мыслей даже потемнело в глазах. В конце концов, Феликс был ещё слишком слаб. Эта слабость раздражала, её хотелось сбросить, чтобы встать и пойти обратно на защиту Города, если это ещё возможно. Но вместо этого оставалось только лежать, снова тяжело дыша от головной боли. — Может, ещё и не конец, — предположила Людвика, но не слишком уверенно, — в любом случае, сейчас постарайтесь уснуть. Я буду здесь. — Что вы... Вы и так слишком долго не спали. Пгошу, не беспокойтесь, — ответил Феликс, чувствуя угрызения совести. И так ведь слишком многие пострадали из-за него. Пусть хотя бы эта девушка не мучается. Но Людвика только устало улыбнулась. — Я побуду, пока вы не уснёте, —примирительно предложила она.