Белым по красному

Людвике казалось, что она находится в затянувшемся кошмарном сне, из которого никак не получается выйти. Всё происходящее виделось ей какими-то вспышками, и относительная ясность пришла только тогда, когда Людвика внезапно оказалась в небольшом помещении, напоминающем старый деревянный сарай, обставленный на скорую руку. Один из солдат, судя по всему, старший, сел за стол и закурил, продолжительно на неё смотря. — Отчаянная, — хмыкнул он, — такие, значит, нынче барышни, что аж с револьвером попрут? Людвика растерянно смотрела на него полными ужаса глазами, в которых всё ещё стояли слёзы. Смысл сказанного даже не дошёл до неё полностью. Она не понимала, чего от неё хотят, и вообще, мысленно всё ещё находилась там, посреди заснеженного поля. Звуки взрыва и выстрелов всё ещё отдавались в голове, но и их перекрывали последние слова Феликса: "не сдавайся, кохана!" — Фелек... — только и смогла проговорить Людвика хриплым шёпотом. — Ну, и кто он тебе? — хмуро спросил старший, выдыхая дым. Людвика открыла было рот, чтобы ответить, но не смогла больше издать ни звука. Ей казалось, что она вот-вот разрыдается окончательно, но и этого не получилось. Слёзы только скапливались и жгли глаза, а горло пережало острой болью. По всему телу пробежала волна судорожной дрожи. — Понятно, — солдат снял чайник с примуса и, наполнив кружку горячей водой, протянул Людвике, — пей. Людвика даже не смогла взять кружку в руки. Только непонимающе смотрела куда-то сквозь неё и не видела ни грязного досчастого пола, ни множества тяжёлых сапог. Перед глазами был только Феликс, медленно оседающий в снег. Это было так явственно и чётко, что его хотелось снова окликнуть, а может, и подбежать в надежде успеть что-то сделать. Но из этого состояния Людвику вывел грубоватый хлопок по плечу. Даже ударом нельзя было назвать. — Пей, говорю. Мы обращениям не обучены, извиняйте. Старший говорил совсем не зло, но Людвика всё равно дёрнулась и сделала несколько шагов назад, совсем вжимаясь в стену. Дрожь охватила её с новой силой, не давая ни пить, ни что-либо ответить. — Барышня, — почти мягко проговорил, наконец, старший, — звать вас хоть как? — Да о чём разговор?! — не выдержал один из молодых солдат и опустил было руку на пояс, но командир взглядом остановил его. Людвика ловила воздух ртом, пытаясь побороть колотящую её дрожь и хотя бы что-нибудь ответить. Не сразу, но ей всё же удалось это. — Хаврановская... Людвика, — представилась она едва слышно и тут же закрыла лицо руками, стараясь хотя бы так спрятаться от окружившей её толпы. — Ну, хоть на том спасибо, — старший затушил папиросу и снова чиркнул спичкой, поджигая следующую, — жених он твой был, что ли? Людвика едва заметно кивнула, тут же низко опуская голову и совсем сжимаясь. Уши снова наполнил грохот и треск, и её сильнее затрясло. О чём красные переговаривались между собой, она не слышала, да и не хотела слышать. Следующие несколько дней Людвика почти ничего не говорила. И даже не стала сопротивляться тому, что её всё время куда-то вели. Отряд двигался по мёрзлым дорогам, шумно переговариваясь. Смысл их разговоров не доходил до Людвики, погрузившейся в состояние полного отчаяния. Она успела понять, что отряд направляется на север, и этого было достаточно. Ей было уже всё равно. После пережитого там, возле железнодорожных путей, она не видела смысла сопротивляться. Наверное, по сравнению с другими подобными случаями, к ней относились хорошо. Командир отряда, Пётр, на первый взгляд казался суровым и непоколебимым, но и ему была присуща справедливость и человечность, чего нельзя было сказать об остальных, не упускающих возможности нагрубить или вовсе отпустить сальную шутку в адрес Людвики. Пётр пресекал это очень быстро, одним взглядом останавливая своих подчинённых. Через несколько дней они пришли на железнодорожную станцию. Поезд уже стоял, готовый к отправлению, и они вошли в вагон. Людвика снова почувствовала, как её начинает трясти. Слишком свежи были воспоминания о взрыве. В вагоне пахло мокрой шерстью и чем-то гнилым. От этого запаха тут же закружилась голова и затошнило. На скамьях в конце вагона разместился ещё один отряд красных. Они все шумели и смеялись, пуская по кругу флягу. — Вот и компания, — заметил Пётр, — веселее будет. — Садитесь, гостями будете! — прокричали с дальних скамеек. Все расселись вплотную друг к другу. Людвика осталась стоять, смотря застывшим взглядом в грязный пол. Колёса тяжело застучали, и от этого звука дрожь стала усиливаться. — И ты садись, панночка. Обморока нам тут не хватало, — заметил Пётр, взяв её за плечи, и обратился к новым соседям, — видите, высокая гостья у нас. Второго дня взяли, после того как близ Попельни пути взорвали. — И с кем взяли! — восторженно и торжествующе добавил Васька Мартемьянов, самый молодой и потому самый шумный и порывистый член отряда, — не поверите... С Най-Турсом! Тем самым, которого, думали, ещё в Киеве шлёпнули. Ну, теперь уж точно вечная память. — С Най-Турсом? — удивлённо переспросила единственная девушка во встреченном отряде. Её голос показался Людвике знакомым, и она невольно подняла глаза и тут же вздрогнула. Вздрогнула и девушка, поднявшись со своего места. — Люська... Ты? Сомнений быть не могло. Даже теперь, когда непослушные кудри были коротко острижены и прикрыты красной косынкой, а из тёмных глаз, казалось, исчезли искры воодушевления, Людвика не могла не убедиться, что перед ней стояла Надя Понтаковская. Встретить бывшую школьную подругу Людвика ожидала где угодно, но не в грязном поезде в отряде красных, среди которых Надя, судя по всему, пользовалась уважением. Плотно сжатые губы Людвики нервно дёрнулись. — Здравствуй. Давно не виделись, — заметила она дрогнувшим голосом. Надя усмехнулась, но без радости. Она скрестила руки на груди и сделала шаг назад. — Доигралась? — бросила она презрительно, — тот самый Най-Турс, значит? Серьёзно? Упоминание Феликса отозвалось такой болью, что горло снова сдавило. Людвика сжала кулаки, стараясь дышать ровнее. Но перед глазами в очередной раз возникло залитое кровью лицо Феликса. Измученное, но всё ещё мужественно-спокойное. — Да, серьёзно, — тихо и как будто даже сдержанно ответила Людвика, хотя всё равно было видно, как подрагивают её губы, а глаза наполняются слезами. Надя фыркнула. В её глазах не мелькнуло ни капли сочувствия, только холодное пренебрежение. — Самой не противно? — зло спросила она. — Нет, не противно, — почти неслышно проговорила Людвика, не отводя усталого взгляда, — если бы ты только знала... — Не знаю, и знать не хочу, — отрезала Надя и отвернулась, перехватывая флягу у товарища по отряду. Больше они не говорили. Говорить было уже не о чем. Эта встреча перечеркнула шесть лет дружбы в гимназии, наполненной совместными идеями и общими фантазиями, обещаниями быть верными друг другу до конца и искренней верой в то, что так и будет. Людвика опустилась на свободный край скамейки и сжалась, стараясь сделаться как можно незаметнее, чтобы её просто не трогали и ни о чём не спрашивали.