Грани безупречности

⋅───⊱༺  Глава 5 ༻⊰───⋅

"˚̣ ꒷︶†︶꒷˚̣︶ ͡𑁬♱໒ ͡ ︶˚̣꒷︶†︶꒷ ˚̣

После той сцены в актовом зале Авантюрин словно выключился. Не сразу — на следующий день он ещё пытался злиться, прокручивал в голове слова Рацио, чувствовал, как внутри всё горит и требует выхода. Но на второй день злость схлынула, оставив после себя пустоту. Такую глубокую, что даже обида на лысого и высокого, которые продолжали свои мелкие подколы, не пробивала её. Они тыкали его локтями в коридоре, перешёптывались за спиной, иногда громко, чтобы он слышал: «Смотрите, любимчик профессора проснулся», «Опять на парах спит, герой», «Может, опять полезет кому-то рожи бить?». Авантюрин проходил мимо, не поднимая головы. Иногда ему казалось, что он вообще перестал чувствовать своё тело — идёт на автомате, садится за парту, смотрит в одну точку, ждёт, когда закончится пара. Внутри было слишком тошно, чтобы реагировать на такие мелочи. Он перестал даже огрызаться. Просто смотрел сквозь них, как сквозь стекло, и шёл дальше. Лысого это, кажется, бесило больше, чем если бы Авантюрин лез в драку. — Ты чего, язык проглотил? — бросил он ему в спину после третьей пары. — Или совсем сдулся? Авантюрин не обернулся. Он шёл по коридору, сжимая в кармане ключи от квартиры, и думал о том, что надо купить хлеб. И что лампочки в коридоре так и не поменял. И что отец не появляется уже третью неделю. В пятницу, после физры, он задержался в раздевалке. Все разошлись, а он сидел на скамейке, перематывая бинт на лодыжке — на прошлой неделе подвернул, но не лечил, так и ходил, хромая. Застегнул кроссовок, поднял голову и увидел, что дверь в раздевалку закрыта. Лысый стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и ухмылялся. Высокий — рядом, скрестив руки на груди. — Чего надо? — спросил Авантюрин без интереса. — Ты чего такой грустный? — лысый наклонил голову, изображая сочувствие. — Может, развлечь тебя? Авантюрин встал, подхватил рюкзак. Ему было всё равно. Он просто хотел уйти. — Пусти, — сказал он, направляясь к двери. Лысый не двинулся. Высокий шагнул в сторону, загораживая проход. — А мы не пустим, — сказал лысый. — Ты чего, обиделся, что мы про тебя говорим? Думаешь, мы не видим, как ты на профессора молишься? А он тебя даже не замечает. Авантюрин остановился. Сказал тихо, устало: — Мне всё равно. Отойдите. — Ой, смотрите, он заговорил, — лысый толкнул локтем высокого. — А мы думали, ты вообще язык проглотил. Ну давай, расскажи, как ты ему в актовом зале наговорил. Мы слышали, он потом сидел, как побитый. Ты ж ему душу вынул. Авантюрин молчал. Внутри ничего не дрогнуло. Слишком пусто было, чтобы что-то чувствовать. — Тебе не надоело? — спросил он. — Месяц уже. Найди себе другое развлечение. Лысый перестал ухмыляться. Лицо его стало злым. — Ты думаешь, ты крутой? — сказал он, шагнув вперёд. — Думаешь, раз Рацио за тебя заступился, ты теперь неприкасаемый? Авантюрин не отступил. Смотрел на лысого, и взгляд его был пустым, как выключенный экран. — Я ничего не думаю, — сказал он. — Просто отстаньте. Он попытался обойти лысого, но тот схватил его за плечо, рванул назад. Авантюрин пошатнулся, ударился спиной о шкафчики. Металл звякнул, где-то внутри что-то упало. — Хватит, — сказал Авантюрин. В голосе не было угрозы. Просьба. Усталая, выдохшаяся. — А мы ещё не начинали, — сказал лысый. Он кивнул высокому, и тот схватил Авантюрина за руки, заломил за спину. Авантюрин дёрнулся, но сил было мало, а высокий оказался сильнее. Лысый открыл один из шкафчиков — тот, что в дальнем ряду, узкий, почти в полный рост, но без окон, с глухой дверцей. — Залезай, — сказал он. Авантюрин посмотрел на тёмную щель. Сердце, которое последние дни стучало ровно, вдруг пропустило удар. Потом ещё один. В груди стало тесно. — Нет, — сказал он. — Не понял? — лысый шагнул к нему, схватил за ворот толстовки. — Я сказал, залезай. Авантюрин попытался вырваться, но высокий держал крепко. Он дёрнулся, ударил локтем назад, попал во что-то мягкое — высокий охнул, но не отпустил. Лысый толкнул его в грудь, и Авантюрин полетел в шкафчик, ударился плечом о заднюю стенку, ногами зацепился за порог. Металлическая дверца захлопнулась, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Внутри было темно. Совсем темно. Ни щёлочки, ни полоски света. Только запах металла, пыли и чьей-то старой спортивной формы. Авантюрин замер. Он не дышал. Он стоял, прижавшись спиной к холодной стенке, и чувствовал, как темнота давит на глаза, на лицо, на грудь. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь. Он попытался вспомнить, где он, почему здесь, но мысли разбегались, как тараканы от света. Он снова был в подвале. Красные лампы. Жирные пальцы на затылке. Тяжёлое дыхание над ухом. Тёмная машина. Чужие руки, которые сжимают бёдра, и голос: «Не бойся, не бойся, это быстро». Он ударил кулаком в дверцу. Металл глухо звякнул, но не поддался. Он ударил ещё раз, потом ногой, всем телом. Шкафчик качнулся, но замок держал. — Выпустите, — крикнул он, и голос сорвался на визг. — Выпустите меня! За дверцей было тихо. Они ушли. Авантюрин сжался, сполз по стенке вниз, сел на корточки. Голова кружилась, дыхание не слушалось, он хватал ртом воздух, но его не хватало. Тьма была везде — под веками, за веками, внутри. Он не мог понять, где верх, где низ, где его руки, где ноги. Всё растворилось в чёрной, липкой пустоте, которая сжимала его, забирала воздух, забирала мысли. Он сжал голову руками, прижал колени к груди, закрыл глаза, хотя это ничего не меняло. И сидел так, считая удары сердца, чтобы не потерять себя. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять. Вдох. Выдох. Сто пятьдесят семь. Сто пятьдесят восемь. Дверь открылась. Свет ударил в лицо, ослепил, выжег глаза. Авантюрин дёрнулся, зажмурился, прикрылся рукой. В ушах шумело, перед глазами плыли разноцветные круги. — Авантюрин? Голос. Знакомый. Низкий, спокойный. Авантюрин поднял голову. Рацио стоял на пороге шкафчика, в руке — связка ключей. Лицо его было напряжённым, брови сведены к переносице. Он смотрел на Авантюрина — на его трясущиеся руки, на расширенные зрачки, на бледное, мокрое от пота лицо. — Что случилось? — спросил Рацио. — Кто вас запер? Авантюрин вывалился из шкафчика, чуть не упал — Рацио протянул руку, чтобы подхватить, но Авантюрин шарахнулся от него, как от огня. Прижался спиной к соседним шкафчикам, тяжело дыша, и смотрел на Рацио с таким выражением, будто перед ним был враг. — Не трогайте, — выдохнул он. — Не смейте меня трогать. Рацио убрал руку. Отступил на шаг. Лицо его было спокойным, но Авантюрин видел, как сжались его пальцы, как напряглись скулы. — Хорошо, — сказал Рацио. — Я не трогаю. Но вы должны сказать, кто это сделал. — Никого не надо, — Авантюрин дышал часто, прерывисто. Тело всё ещё трясло, но он пытался взять себя в руки, выпрямиться, не показывать, как ему страшно. — Всё уже. Я сам. — Вы не сами, — голос Рацио стал твёрже. — Вас заперли. Я видел, как двое выходили. Это те, с кем вы вчера… — Не ваше дело! — выкрикнул Авантюрин. Голос сорвался, прозвучал пискляво, по-детски, и он ненавидел себя за этот звук. — Вам какое дело? Вы что, следите за мной? Опять лезете, опять… Почему вы не можете просто оставить меня в покое? Рацио смотрел на него. Взгляд его был ровным, но Авантюрин видел, как в глубине глаз что-то меняется. Не холод, не раздражение. Что-то другое, отчего внутри становилось ещё тошнее. — Я зашёл в раздевалку по работе, — сказал Рацио. — Услышал шум. Открыл дверь. Я не слежу за вами. — Да плевать, — Авантюрин чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, злое, что затмевает страх, затмевает пустоту. — Плевать, почему вы здесь. Вы всегда находите повод. Всегда. Я же сказал вам тогда — не подходите. Не помогайте. А вы… — Я не могу пройти мимо, если вижу, что человеку нужна помощь, — сказал Рацио. — А я не просил! — Авантюрин почти кричал, голос его звенел, отскакивал от кафельных стен. — Я никогда не просил. Вы сами. Вы лезете, спасаете, заботитесь, а потом смотрите на меня как на… как на… Он не мог подобрать слова. Сжал кулаки, впился ногтями в ладони, пытаясь унять дрожь. — Лучше бы вас не было, — выдохнул он. — Вообще. Никогда. Слова повисли в воздухе. Авантюрин видел, как изменилось лицо Рацио. Не сломалась маска — нет, он не из тех, кто ломается. Но что-то в нём погасло. Потухло, как лампочка, которая перегорает без звука. Рацио стоял, не двигаясь, и смотрел на Авантюрина. Молчал долго. Так долго, что Авантюрин услышал, как стучит его собственное сердце, как шумят трубы за стеной, как где-то далеко хлопнула дверь. — Хорошо, — сказал наконец Рацио. Голос его был тихим, ровным, без единой эмоции. — Я понял. Он сделал шаг назад, освобождая проход, и отвернулся к шкафчикам, поправляя ключи на связке. Не смотрел на Авантюрина. Не сказал больше ни слова. Авантюрин стоял, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, оставляя после себя пустоту. Ту самую, к которой он уже привык. Он хотел сказать что-то ещё — может быть, извиниться, может быть, объяснить, что не это имел в виду. Но слова застревали в горле, превращаясь в комок, который не вытолкнуть. Он обогнул Рацио, не глядя на него, и выбежал в коридор. Ноги не слушались, он споткнулся о порог, ударился плечом о косяк, но не остановился. Бежал, сжимая в руке рюкзак, чувствуя, как внутри всё трясётся — мелко, часто, как в лихорадке. В коридоре было пусто. Лампы гудели ровно, мерно, и этот звук врезался в голову, пульсировал вместе с сердцем. Авантюрин прислонился к стене, закрыл глаза. Дышал часто, поверхностно, пытаясь унять дрожь. — Эй, герой. Он открыл глаза. Перед ним стоял лысый. Высокий — рядом, прислонившись к подоконнику. Ухмылялись. — Выбрался? — спросил лысый. — А мы думали, ты там до завтра просидишь. Авантюрин смотрел на них. Внутри было пусто. Так пусто, что даже злости не осталось. — Чего вам? — спросил он. Голос был ровным, безжизненным. — Есть дело, — лысый шагнул ближе, понизил голос. — У Рацио на понедельник контрольная. Говорят, он ответы в столе держит. Ты к нему ходишь, ты знаешь. Достань. Авантюрин посмотрел на него. Секунду. Другую. — Зачем вам? — спросил он. — Не твоё дело, — сказал высокий. — Достань — и мы от тебя отстанем. — Отстанете? — переспросил Авантюрин. — Слово, — лысый кивнул. — Достанешь — больше мы к тебе не лезем. Авантюрин смотрел на них. На ухмыляющиеся лица, на наглые глаза. И чувствовал, как внутри всё сдаётся. Не потому что поверил. Просто не было сил спорить. Не было сил отказываться. Не было сил ни на что. — Ладно, — сказал он. — Достану. Лысый и высокий переглянулись, довольно осклабились. — Умный, — сказал лысый, хлопнув его по плечу. — Ждём. Они развернулись и пошли по коридору, переговариваясь вполголоса, довольно посмеиваясь. Авантюрин остался стоять, прислонившись к стене. Смотрел в пол, на грязные следы от кроссовок, на трещины в плитке. Внутри было пусто. Так пусто, что даже стыда не было. Только тошнота — глубокая, тягучая, которая поднималась откуда-то из живота, застревала в горле. Он закрыл глаза. Подумал о том, что сейчас вернётся в пустую квартиру, где тишина давит на уши, где не горит свет в коридоре, где некому даже спросить, почему у него трясутся руки. И о том, что завтра нужно будет идти в кабинет Рацио. Искать ответы. Предавать единственного человека, который пытался ему помочь. Он открыл глаза. Встал. Поправил рюкзак и пошёл к выходу, ступая ровно, не оглядываясь. Потому что оглядываться было не на что.

•.:°❀×═════════════×❀°:.•

В пятницу у Рацио была самостоятельная работа на первой паре. Он зашёл в кабинет за десять минут до звонка, положил на стол стопку чистых листов и журнал, открыл ноутбук. В классе было пусто — студенты ещё не подтянулись. Рацио проверил, что презентация загружена, и начал выводить на доске условие задачи. Мел скрипел, летела белая пыль. График получился красивым — плавная кривая, уходящая в бесконечность. Рацио отступил на шаг, оценил работу, взял новый кусок мела и начал чертить второй. В математике была своя эстетика, которой он отдавался целиком, не замечая ни времени, ни того, что происходит вокруг. График вышел за пределы доски, пришлось чертить на стене. Наука важнее. Когда прозвенел звонок, он уже закончил построения и стоял у доски, разминая пальцы. Студенты потянулись в класс, занимая привычные места. Рацио взял стопку листов, прошёлся по рядам, раздавая задания. — Самостоятельная работа, — сказал он, возвращаясь к столу. — Время – сорок пять минут. Начинайте. Он сел в кресло, сложил в стопочку чуть раскиданные по столу предыдущие ещё непроверенные работы. Ученики зашуршали бумагой, кто-то зашептался, кто-то начал писать. Рацио взял журнал, открыл страницу с их группой и начал выверять посещаемость. В списке напротив фамилии Авантюрина снова стоял прочерк. Рацио провёл пальцем по строчке, задержался на секунду, поставил сегодняшнюю дату и пометил отсутствие. Потом закрыл журнал, отложил в сторону и включил ноутбук, чтобы загрузить файл с дополнительными заданиями для тех, кто справится раньше. Экран засветился. Рацио потянулся к мышке и замер. В USB-порту ноутбука торчала флешка. Чёрная, маленькая, та самая, на которой он хранил материалы для экзаменов. Он помнил, что вчера вечером проверял на ней ответы, но точно вытащил её перед тем, как закрыть ноутбук. Или нет? Рацио нахмурился, потянулся, чтобы вынуть флешку. Вдруг под столом что-то шевельнулось. Профессор опустил взгляд на приоткрытый ящик тумбочки. Тонкие пальцы старались бесшумно открыть ящик. Рацио замер. Сердце ухнуло вниз, и он медленно, стараясь не делать резких движений, наклонился вперёд, заглядывая под стол. Авантюрин сидел в тесном пространстве между ножками, поджав колени к груди. Его лицо было бледным, глаза — широко распахнутыми, но не испуганными. Одна рука была уже отдернута от ящика, в другой — маленький флеш-накопитель, точно такой же, как тот, что торчал из ноутбука. Рацио проследил взглядом: из компьютера торчала вторая флешка. Чёрная. Та самая. — Что ты делаешь? — голос Рацио был тихим, почти беззвучным. Он говорил одними губами, чтобы никто из класса не услышал. Авантюрин смотрел на него. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и Рацио видел, как в глазах парня что-то меняется. Страх исчезает, уступая место чему-то другому — знакомому, опасному. азарту. Тому самому азарту, с которым Авантюрин ставил всё на кон в казино. — Ты не придёшь завтра, — еле слышно одними губами прошептал Авантюрин. — Ты никому не скажешь. Потому что тогда все узнают, что профессор держит ответы на экзамен на флешке, которую оставляет в компьютере без присмотра. Рацио сжал челюсти. — Встань, — так же тихо приказал он. — Немедленно. Авантюрин покачал головой. Медленно, почти издевательски. Его пальцы сжали флешку, и Рацио понял, что сейчас, если он сделает резкое движение, Авантюрин просто выскользнет из-под стола, выбежит из класса, и у него останется доказательство того, что профессор нарушал правила хранения экзаменационных материалов. Этого Рацио допустить не мог. Он выпрямился. Спина прямая, лицо непроницаемое. Взгляд скользнул по классу — студенты склонились над листами, никто не смотрел в его сторону. Он выдохнул, чувствуя, как в груди разгорается глухая, тягучая злость. И в этот момент он почувтал, как пальцы Авантюрина коснулись его ноги. Сквозь ткань брюк — лёгкое, почти случайное прикосновение. Рацио дёрнулся, но сдержался, не позволив себе отодвинуться. Под столом послышался тихий шорох, и рука Авантюрина скользнула выше, к колену, потом — к бедру. Рацио опустил взгляд, хотя знал, что не должен этого делать. Из-под края скатерти, свисающей со стола, виднелись спутанные светлые волосы и пальцы, которые медленно, неторопливо поднимались вверх по его ноге. Не дрожали. Уверенные. Опытные. — Ты что… — начал Рацио, но голос пресёкся. Пальцы Авантюрина добрались до ширинки и остановились. Ждали. Рацио чувствовал, как кровь приливает к лицу, как закипает внутри, смешивая злость и что-то ещё, чему он отказывался давать имя. — Профессор, — раздался голос с первой парты. Рацио резко поднял голову. Аста смотрела на него, в руке — листок с заданием. — Можно вопрос? — Да, — голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Авантюрин под столом, пользуясь моментом, взялся за пуговицу на брюках. Рацио почувствовал, как пальцы расстёгивают её — медленно, с нажимом. Один щелчок, второй. Молния поползла вниз с тихим, чудовищно громким в этой тишине звуком. — В четвёртом задании я не понимаю, с чего начать, — Аста подошла ближе, протягивая лист. Рацио смотрел на её работу, но не видел ни одной цифры. Всё его внимание было там, внизу, где чужие пальцы уже стягивали ткань белья. Он чувствовал, как кровь отливает от головы, как тело предательски напрягается в ответ на эти прикосновения. — Метод интегрирования по частям, — сказал он. Слова давались с трудом, голос сел. — Дважды. Первое применение — для тригонометрической функции, второе — для экспоненты. Он говорил, а сам чувствовал, как тёплая ладонь обхватывает его член. Полностью, плотно, без стеснения. Рацио сжал пальцами край стола так, что побелели костяшки. — Спасибо, профессор, — Аста кивнула и вернулась на своё место. Рацио выдохнул. Сейчас. Сейчас он наклонится, схватит этого наглеца за шиворот и вышвырнет отсюда к чёртовой матери. Он уже начал движение, но в этот момент Авантюрин наклонился вперёд, и горячий, влажный рот сомкнулся вокруг головки. Рацио едва не застонал. Звук застрял в горле, превратившись в хриплый выдох. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как пальцы Авантюрина сжимают основание, как язык — настойчивый, умелый — проводит по самому чувствительному месту. Откуда этот вечно прогуливающий занятия хулиган умеет это делать? Мысль о том, что Авантюрин практиковался, вызвала в груди Рацио дикую, иррациональную ревность, смешанную с отвращением к самому себе. Он должен злиться. Он и злится. Но тело уже не слушается — оно отвечает на каждое движение, пульсирует, напрягается. Авантюрин берёт глубже. Медленно, очень медленно, растягивая удовольствие и пытку одновременно. Его язык работает — то прижимается к нижней стороне, проводя по вене, то обводит головку, задерживаясь на уздечке, то с силой давит на самое чувствительное место, отчего у Рацио темнеет в глазах. Под столом тихо. Только влажные, чмокающие звуки, которые Рацио слышит так отчётливо, будто они разносятся по всему классу. Ему кажется, что эти звуки слышат все. Что все уже поняли. Что сейчас кто-то обернётся и увидит его — профессора, который сидит с расстёгнутыми штанами и чужой головой у себя между ног. Он резко выпрямляется, наклоняясь к столу, и локтём задвигает край пиджака так, чтобы скрыть хоть что-то. Спина прямая, взгляд — в окно, на улицу, только бы не встречаться глазами с учениками. Пот заливает лицо, капли сползают по вискам, щиплют глаза. Авантюрин чувствует его состояние. Чувствует, как напряжены мышцы бедер, как дрожит член у него во рту. И ему становится... стыдно? Нет. Не может быть. Это месть. Он должен наслаждаться этим. Но сердце колотится слишком быстро. Ладони потеют. И где-то в глубине сознания шевелится неприятное чувство — он ведь не планировал заходить так далеко. Он хотел только унизить, напугать, заставить профессора покраснеть. А теперь у него во рту член мужчины, который, чёрт возьми, всё ещё его учитель, и это неправильно. Это переходит все границы, которые Авантюрин для себя наметил. Он не шлюха. Он не делает это с каждым. Но сейчас, когда Рацио дрожит над ним, когда его дыхание сбивается, а пальцы трясутся — Авантюрин чувствует власть. Такую, какой не чувствовал никогда. И это пьянит больше, чем любой выигрыш в карты. Он не останавливается. Он не может. Потому что если остановится сейчас — это будет означать, что он испугался. А он никогда не отступает. Язык снова скользит по всей длине, собирая слюну, делая путь ещё более скользким. Затем Авантюрин берёт глубже, позволяя головке коснуться горла, и на секунду давит рвотный рефлекс. Это заставляет его сжать пальцы на бедре Рацио — сильнее, чем нужно. Рацио вздрагивает. Едва заметно. Но Авантюрин чувствует. Он повторяет движение. Снова. Снова. Погружаясь всё глубже, задавая ритм — медленный, глубокий, почти грубый. Одна рука держит основание, вторая сжимает бедро профессора, впиваясь ногтями в ткань брюк. Рацио не двигается. Только костяшки его пальцев белеют на столе, а губы сжаты в тонкую, почти синюю линию. — Профессор, — снова голос. На этот раз с задней парты. — У меня не сходится ответ в пятом примере. Можно подойти? — Нет, — слово вырывается резче, чем планировалось. Рацио делает паузу, проглатывает комок в горле. — Сейчас. Я подойду сам. Он делает попытку подняться — и Авантюрин, испугавшись, отстраняется, но не полностью, оставляя головку у своих губ. Его дыхание — горячее, прерывистое — обжигает влажную кожу. Рацио чувствует это дыхание и понимает, что не может встать. Его ноги не держат. Его тело не слушается. Оргазм уже близко, так близко, что каждое движение, каждое касание может стать последним. Он снова садится. Крепче. Вжимается в кресло, чувствуя, как дрожь поднимается от позвоночника к затылку. — Подойдите сюда, — говорит он ученику, указывая рукой на угол стола. — Покажите, где ошибка. Ученик встаёт, идёт к столу. Рацио чувствует, как Авантюрин под столом замирает. Даже дыхание задерживает. Хорошо. Значит, этот нахал тоже боится. Боится, что его увидят. Боится позора. Рацио почти злорадствует, но это чувство тонет в нарастающей волне удовольствия. Авантюрин, поняв, что опасность миновала, снова берёт его в рот, но теперь тише, осторожнее, почти беззвучно. Язык работает только с головкой, обводя её, посасывая, дразня. Это пытка. Самая изощрённая пытка, которую Рацио когда-либо испытывал. Ученик показывает тетрадь, что-то объясняет. Рацио смотрит на записи, но не видит ни одной цифры. Все его чувства сейчас там — внизу, где влажный, горячий рот сводит его с ума. Он отвечает на вопрос, кажется, правильно, потому что ученик кивает и уходит. Рацио даже не помнит, что сказал. Авантюрин ускоряется. Теперь его движения быстрые, ритмичные, глубокие. Он берёт в рот почти полностью, отступает, снова берёт. Рука работает в такт, сжимая основание, поглаживая. Рацио слышит влажные, чавкающие звуки, от которых кровь стынет в жилах. Он знает, что эти звуки слышат. Он знает, что кто-то наверняка уже обернулся. Что кто-то уже смотрит. Но он ничего не может с этим сделать. Он вообще ничего не может. Только сидеть, сжав зубы, и чувствовать, как оргазм поднимается из самой глубины, скручивая внутренности тугим узлом. Авантюрин чувствует это — чувствует, как пульсирует член у него во рту, как напрягаются мышцы бедер, как Рацио задерживает дыхание. И вдруг его накрывает волна чужого возбуждения, такого сильного, такого отчаянного, что у него самого перехватывает горло. Он понимает, что сейчас произойдёт. И хочет этого. Хочет почувствовать вкус победы. Хочет услышать, как Рацио сломается. Он берет глубже. С силой. И нажимает языком на уздечку в тот самый момент, когда Рацио уже не может контролировать себя. Рацио замирает. Всё его тело превращается в одну напряжённую струну. Спина выгибается, пальцы впиваются в подлокотник, ручка падает на пол с громким, оглушительным стуком. Он не слышит этого. Он слышит только бешеный стук сердца в ушах. И чувствует, как волна за волной прокатывается сквозь него, выжимая из тела последние силы. Оргазм длится вечность. Каждый спазм отдаётся в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Рацио закусывает губу до крови, чтобы не издать ни звука, и смотрит прямо перед собой стеклянными глазами, надеясь, что никто не видит его лица. Авантюрин принимает всё. Горячая, густая жидкость заполняет рот, и он, не успев подумать, глотает. Это вызывает новый прилив стыда — такой острый, что перед глазами вспыхивают белые пятна. Он не должен был этого делать. Он не собирался заходить так далеко. Но вкус Рацио на языке — солёный, терпкий — кажется ему странно правильным. Он медленно отстраняется, вытирает губы тыльной стороной ладони, и в темноте под столом улыбается. Не победно. Скорее растерянно. Потому что теперь он не знает, кто в этой партии выиграл на самом деле. Наверху Рацио медленно возвращает себе контроль. Он застёгивает брюки дрожащими пальцами, поправляет рубашку, поднимает упавшую ручку. На лице — маска ледяного спокойствия, но пот, заливающий глаза, выдает его. Он смотрит на часы. До звонка — три минуты. — Завершайте, — говорит он, и голос звучит ровно. Только горло пересохло, и слова даются с трудом. Он знает, что через три минуты, когда класс опустеет, он схватит Авантюрина за шиворот и устроит скандал такой силы, что стены задрожат. Он вытрясет из него всё — зачем, почему, кто ему позволил. Он уничтожит его морально, раздавит, сотрёт в порошок. Но сейчас, когда последние капли возбуждения ещё пульсируют в ослабевшем теле, а на языке всё ещё чувствуется чужой вкус, Рацио понимает, что это будет очень сложный разговор. Потому что он больше не уверен, что хочет только кричать. Звонок прозвенел оглушительно громко. Студенты зашевелились, зашуршали листами, заговорили. Кто-то встал, кто-то потянулся, заскрипели стулья. Рацио поднял голову, взглянул на часы, кивнул. — Работы оставляете на столе. Все свободны. Голос его был ровным, спокойным, будто ничего не случилось. Только горло пересохло, и слова давались с трудом. Студенты потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса. Аста что-то спросила у соседки, та засмеялась. Кто-то зевнул, кто-то поправил рюкзак. Обычный шум после пары. Рацио сидел, не двигаясь, чувствуя, как под столом затаился Авантюрин. Слышал его дыхание — частое, прерывистое. И не смотрел вниз. Дверь закрылась. Последние шаги стихли в коридоре. Тишина стала плотной, как вода. Рацио ждал. Секунду. Другую. Потом медленно наклонился, отодвинул скатерть. Авантюрин сидел в темноте, поджав колени к груди. Флешка всё ещё была зажата в его кулаке. Лицо бледное, глаза широко распахнуты, но в них не было того нахального блеска, что минуту назад. Только пустота и что-то ещё, чему Рацио отказывался верить. — Вылезай, — сказал Рацио. Голос был холодным, как сталь. Авантюрин не двинулся. Смотрел на него снизу вверх, и Рацио видел, как дрожат его пальцы, сжимающие флешку. Дрожат — он пытался это скрыть, но не получалось. — Я сказал, вылезай, — повторил Рацио. Ниже, жёстче. Авантюрин выскользнул из-под стола. Встал, отряхнул колени, поправил толстовку. Флешка так и осталась в кулаке. Он смотрел куда-то в сторону, на стеллаж с книгами, на окно, на доску — только не на Рацио. Рацио поднялся. Поправил пиджак, застегнул пуговицу, которую не успел застегнуть раньше. Движения были медленными, точными, без лишней спешки. Он чувствовал на себе чужой взгляд — Авантюрин всё-таки смотрел, краем глаза, исподлобья. Но Рацио не отвечал. Не хотел. — Оставь флешку, — сказал он, проходя к столу. Взял журнал, открыл, сделал вид, что что-то проверяет. Авантюрин подошёл. Положил флешку на край стола — не рядом с Рацио, на самый край, будто боялся подойти ближе. Рацио не поднял головы. Слышал, как Авантюрин переминается с ноги на ногу, как дышит — прерывисто, часто. — Я… — начал Авантюрин. — Уходи, — перебил Рацио. Голос был ровным, без эмоций. Он перевернул страницу журнала, провёл пальцем по строчке. Не смотрел. Не хотел смотреть. — Я не хотел, — сказал Авантюрин. Голос его дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Я просто… я хотел, чтобы вы… — Я сказал, уходи, — Рацио поднял голову. Взгляд его был холодным, чужим, как у человека, который видит перед собой пустое место. — Мне нечего тебе сказать. Авантюрин сжал губы. Рацио видел, как побелели его костяшки, как напряглись скулы. Он хотел что-то сказать — слова рвались наружу, но не находили выхода. Авантюрин открыл рот, закрыл. Сделал шаг вперёд, потом остановился. — Я… — Уходи, — в третий раз. Рацио отвернулся. Взял со стола стопку тетрадей, открыл первую. Смотрел на строчки, но не видел ни одной цифры. Чувствовал, как Авантюрин стоит за спиной, как хочет что-то сказать, как собирается с духом. Но Рацио не поднимал головы. Не смотрел. Тишина длилась долго. Так долго, что Рацио услышал, как стучит его собственное сердце, как гудит вентиляция за стеной, как где-то далеко хлопнула дверь. И тихий, почти неслышный звук — всхлип. Один. Сразу подавленный. Рацио сжал ручку. Не обернулся. Шаги. Медленные, неуверенные. Потом быстрее. Дверь открылась — Рацио услышал, как скрипнули петли. Закрылась. Шаги в коридоре, удаляющиеся, затихающие за поворотом. Рацио сидел, глядя в одну строчку. Ручка в пальцах дрожала — он заставил её успокоиться. Положил на стол. Закрыл тетрадь, отодвинул стопку. Взял флешку, посмотрел на неё. Чёрную, маленькую, ту, из-за которой всё случилось. Сжал в кулаке, потом разжал. Положил в ящик. Встал. Подошёл к окну, открыл форточку. Холодный воздух ворвался в класс, пахнуло сыростью и мокрыми листьями. Рацио стоял, глядя на пустой двор, на голые ветки, на серое небо. И думал о том, что этот парень, который только что стоял на коленях у его ног, который плакал, но не показал слёз, который ненавидел себя так сильно, что готов был уничтожить всё вокруг, — этот парень больше никогда не получит от него ни слова. Ни помощи. Ни надежды. Он закрыл глаза. Внутри было пусто. Не больно — пусто. Как будто всё, что он вкладывал в этого парня, все попытки понять, помочь, спасти, — всё это вынули и выбросили. И оставили только холодную, тяжёлую уверенность в том, что он больше никогда не ошибётся. Никогда не поверит. Никогда не позволит себе надеяться. Рацио открыл глаза, вернулся к столу. Собрал тетради, сложил в портфель. Взял журнал, флешку, закрыл ноутбук. Движения были механическими, точными, без лишних мыслей. Он не думал. Не хотел думать. В коридоре было пусто. Лампы гудели ровно, мерно, и этот звук заполнял всё пространство, не оставляя места для тишины. Рацио прошёл по коридору, не глядя по сторонам. Шаги отдавались эхом от кафельных стен, и казалось, что он идёт не по колледжу, а по пустому зданию, где никого нет. Где никогда никого не было. Он вышел на крыльцо. Холодный ветер ударил в лицо, потащил волосы, залез под воротник. Рацио не поёжился. Спустился по ступеням, достал ключи. У машины остановился, посмотрел на серое небо, на голые деревья, на мокрый асфальт. И вдруг понял, что стоит и ждёт. Чего — не знал. Шагов? Голоса? Того, что этот парень выбежит за ним, скажет что-то, что всё исправит? Рацио усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой. Он сел в машину, завёл двигатель. Выехал со стоянки, влился в поток. Ехал, не думая о дороге, не замечая светофоров, поворотов. В голове было пусто. Только одна мысль, холодная, как этот ветер: он больше не сделает этого. Никогда. Не приблизится. Не поможет. Не поверит. Потому что если он поверит снова — этот парень уничтожит его. Уже почти уничтожил. Рацио сжал руль. Въехал во двор, заглушил двигатель. Посидел минут пять, глядя на подъезд. Потом вышел, закрыл машину. Поднялся по лестнице, открыл дверь. Квартира встретила его тишиной.