Кровь на лепестках

      Я остался сидеть за столиком, когда она ушла. Смотрел на её чашку — недопитый чай, след от помады на краю. На чизкейк, от которого она отрезала всего три кусочка. На стул, где минуту назад сидела она. Ещё тёплый. Ещё пахнущий её духами — чем-то горьковатым, цветочным, нежным. — Ещё кофе? — спросил официант. — Нет, — ответил я. — Счёт. Он принёс счёт. Я расплатился, не глядя на цифры. Оставил щедрые чаевые — просто чтобы не думать о том, какая сумма в чеке. Всё равно мысли были не здесь. Я вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но я не заметил. Я смотрел на парковку — её чёрный внедорожник уже уехал. Исчез. Как будто её и не было. Но она была. Я чувствовал её запах на своём пиджаке. Я чувствовал тепло её руки на своей ладони — когда накрыл её пальцы. Я слышал её голос — «Я боюсь». — Саш, — Илья подошёл неслышно, как всегда. — Домой? — Погуляю, — ответил я. — Езжай. Он хотел возразить — я видел. Но кивнул. Он знал: когда я так говорю, спорить бесполезно. Я пошёл по улице. Без цели. Без направления. Просто ноги несли сами. Майский ветер трепал волосы, бросал в лицо мокрые листья, но я не чувствовал холода. Я чувствовал только её. Маргарита. Она сидела в этом дурацком кафе с самого утра. Ждала меня. Несколько часов. С пиджаком на соседнем стуле. Потому что не знала моего адреса. Не знала номера. Ничего. Просто приехала в единственное место, где мы могли встретиться. И ждала. Я остановился у набережной. Опёрся руками о перила, смотрел на тёмную воду. В ней отражались огни города — жёлтые, холодные, одинокие. — Ты пропал, — сказал я сам себе. И усмехнулся. Кир будет ржать. Скажет: «Я же говорил». И будет прав. Пропал. Как мальчишка. Как последний дурак. Я закрыл глаза и снова увидел её. Танец. Как она стояла у колонны, бледная, напряжённая, с пустыми глазами, в которых я уже научился читать. Как я подошёл. Как она сказала «нет». Как та женщина в бордовом влезла со своей «неприлично», и Маргарита сжала челюсть так, что я услышал скрежет зубов. Она не хотела танцевать. Но согласилась. И когда я взял её за талию, она вздрогнула. Чуть-чуть. Я почувствовал это — вибрацию, пробежавшую по её телу. Она была напряжена, как струна. Каждое движение — резкое, точное, почти агрессивное. Она не танцевала — она сражалась. И я сражался вместе с ней. Наши руки сплетались, размыкались, снова сплетались. Она уходила от меня — я догонял. Она приближалась — я не отпускал. А потом — тот момент, когда я наклонил её. Её нога на моём бедре. Её голова запрокинута. Глаза — широко открытые, голубые, испуганные и горящие одновременно. Я смотрел на неё сверху вниз, держал за талию, чувствовал, как бьётся её сердце — часто, сбивчиво, не в такт музыке. И в этот момент я понял: я хочу её. Не просто — трахнуть, как Лену, и забыть. А по-настоящему. Всю. С её колючками, с её ножом, с её длинными рукавами, с её пустыми глазами, в которых пряталось что-то живое, что она никому не показывает. Я сжал перила. Металл был холодным, но руки горели. Потом — аплодисменты. Весь зал встал. Кто-то кричал «браво», кто-то свистел. А я смотрел на неё. На её растерянное лицо, на сбитое дыхание, на губы, которые она закусила, чтобы не дрожать. И поцеловал её руку. Я до сих пор чувствовал вкус её кожи через ткань перчатки. Тонкая, почти невесомая преграда, под которой — живое тепло. Она стояла, смотрела на меня, и в её глазах было столько всего, что я забыл, где мы, кто мы, что между нами война. А потом она ушла. Быстро. Почти побежала. Я не остановил. Не смог. У меня перехватило горло. Я достал сигарету. Закурил. Ветер тут же сорвал дым, унёс в темноту. Я смотрел на воду, на огни, на отражение луны, разбитое рябью. — Что ты со мной делаешь, Маргарита? — спросил я вслух. Никто не ответил. Только чайки кричали где-то вдали. Я вспомнил, как она сидела в кафе сегодня. Как пила чай — маленькими глотками, не спеша, будто боялась, что он закончится. Как смотрела на дверь — каждый раз, когда кто-то входил. Как взяла вилку, когда принесли чизкейк — тонкими пальцами, с татуировками на суставах. Чёрные точки. Я не знал, что они означают эти точки, но хотел узнать. Я выбросил окурок. Закурил новую. Илья бы сказал — хватит, лёгкие не резиновые. Но Ильи не было. Был только я, холодная набережная и она — в моей голове, в моём сердце, в моей крови. — Ты пропал, Громов, — сказал я себе. — Окончательно и бесповоротно. Я усмехнулся. Кир будет прав. Как всегда. Я пошёл обратно к машине. Илья уже ждал у обочины — видимо, не уехал, а просто отъехал за угол, чтобы я не видел. Я сел на заднее сиденье, откинулся на спинку. — Домой? — спросил он. — Да, — ответил я. Машина тронулась. Я смотрел в окно на проплывающие огни, на витрины магазинов, на редких прохожих, которые кутались в пальто и спешили домой, в тепло. А я ехал в пустую квартиру, где никто не ждал. Где не пахло пирогом. Где не было её. Дома я прошёл в кабинет, сел в кресло. Часы отца тикали — всегда тикали, напоминая, что время уходит. Я взял телефон, открыл фотографию, которую прислал Кир. Размытая, нечёткими чертами. Девушка в длинном пальто, с тёмными волосами, с опущенной головой. Я смотрел на неё и видел совсем другое. Её глаза в танце. Её губы, когда она пила чай. Её пальцы, сжимающие вилку. Её голос: «Я боюсь». Я отложил телефон. Подошёл к бару, налил виски. Выпил залпом. Не помогло. Я подошёл к окну. Город внизу горел огнями, жил своей жизнью, не зная, что где-то в другой части этого города живёт девушка, которую я не могу забыть. Которая сказала, что боится. Которая приехала ждать меня в кафе, потому что не знала моего номера. Которая танцевала со мной так, будто мы сражались, и весь зал аплодировал стоя. — Завтра, — сказал я вслух. — Завтра она придёт. Или нет. Я не знал. Я не контролировал это. Впервые в жизни я не контролировал ситуацию с женщиной. Она не звонила. Не писала. Не просила денег, не требовала внимания, не строила глазки. Она просто была. И уходила. И возвращалась. И я не мог её удержать. Я сел в кресло, закрыл глаза. Передо мной снова был танец. Её нога на моём бедре. Её глаза — широко открытые, голубые, испуганные и горящие. Её дыхание — сбитое, частое. Её губы — чуть приоткрытые, будто она хотела что-то сказать, но не сказала. — Что ты хотела сказать, Маргарита? — прошептал я. Тишина. Я заснул в кресле, так и не раздеваясь. И мне снилась она. Мы снова танцевали. Снова сражались. А потом она приставила нож к моему горлу, и я сказал: «Не убирай». Я проснулся в пять утра. Как всегда. Будильник не нужен. Пять часов сна — и хватит. Но сегодня я чувствовал себя разбитым. Не потому, что спал в кресле. А потому, что она снилась мне. И я проснулся, а её не было. Я встал, прошёл в душ. Включил холодную воду. Стоял под ледяными струями, смотрел, как вода стекает по телу, и думал о ней. О её длинных рукавах, которые скрывают что-то. О её пустых глазах, которые загорались, когда она смотрела на меня. — Кто ты, Маргарита? — спросил я своё отражение в кафельной плитке. Она не ответила. Но я знал: сегодня я это узнаю. Или хотя бы приближусь. Я выключил воду, накинул халат. Прошёл на кухню, сварил кофе. Сел за стол, глядя на пустой стул напротив. Вчера там сидела она. Прямо здесь. В моём кабинете? Нет. Я перепутал. Она сидела в кафе. А я принёс её образ в свой дом. — Ты болен, Громов, — сказал я себе. И улыбнулся. Потому что это была правда. Я был болен. Ей. Её голосом. Её глазами. Её танцем. Её страхом, который она показала только мне. Я допил кофе, поставил чашку в раковину. Начал одеваться — свежая рубашка, брюки, пиджак. Сегодня я не надел галстук. Она говорила, что я слишком официальный. Или не говорила? Я уже не помнил. Я просто хотел понравиться ей. Как мальчишка. Я посмотрел на себя в зеркало. Серые глаза, тёмные круги под ними, свежий шрам на подбородке — поцарапался бритвой, потому что думал о ней. Идиот. — Ты идёшь в «Метрополь»? — спросил я своё отражение. — Иду, — ответил я. — Она может не прийти. — Придёт. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. Я вышел из дома. Илья уже ждал у машины. Открыл дверь. — В «Метрополь», — сказал я. — С утра? — удивился он. — С утра. Он кивнул. Не задавал лишних вопросов. За это я его и ценил. Машина ехала по утреннему городу. Люди спешили на работу, дети в школы, старушки с сумками на колёсиках — обычная жизнь, которой у меня никогда не было. Я смотрел на них и думал: а она видит это? Или её мир — только кафе, длинные рукава, нож в кармане и пустота в глазах? — Приехали, — сказал Илья. Я вышел из машины. Посмотрел на дверь «Метрополя». За стеклом — полумрак, пустые столики, официант протирает чашки. Она придёт. Я знал. Я толкнул дверь и вошёл. Я ждал. Сначала — просто сидел за столиком у окна, заказал кофе, смотрел на дверь. Утренний «Метрополь» жил своей жизнью — редкие посетители, тихая музыка, официанты, которые привыкли не задавать вопросов. Я знал, что она придёт. Она сказала «может быть». Но я слышал в её голосе то, что она не сказала вслух. Она придёт. Час. Два. Кофе остыл. Я заказал новый. Потом ещё один. Официант уже смотрел на меня с лёгким беспокойством — Громов сидит с утра, смотрит на дверь, пьёт кофе и никого не убивает. Странно. К обеду я понял: не придёт. Я сидел, сжимая чашку, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Пустота. Или страх, что она действительно передумала. Что отец запретил. Что она сама решила, что я не стою того. — Ваш кофе, Александр Владимирович, — официант поставил передо мной четвёртую чашку. — Спасибо, — ответил я, даже не глядя на него. Он ушёл. Я остался один. Смотрел на дверь, в которой она не появлялась. А потом дверь открылась, и я дёрнулся. Сердце сделало кульбит — глупый, мальчишеский, недостойный Громова. Но это был не она. — О, братан, ты тут уже как родной, — Кир плюхнулся на стул напротив, даже не спросив, занято ли. Он был в чёрной куртке, с сигаретой за ухом и своей вечной наглой улыбкой. — Я тебя везде ищу. Мне Илья сказал, что ты с утра здесь. С утра, Саша? Серьёзно? — Не твоё дело, — ответил я, отодвигая остывший кофе. — Моё, моё, — он подозвал официанта. — Мне двойной эспрессо и что-нибудь сладкое. Тут чизкейк есть? Говорят, хороший. — Есть, — кивнул официант. — Неси. Официант ушёл. Кир уставился на меня. Я чувствовал его взгляд — изучающий, насмешливый. Кир всегда умел смотреть так, чтобы я чувствовал себя идиотом, но при этом не хотелось его убивать. — И долго ты так сидеть будешь? — спросил он. — Пока не надоест. — А когда надоест? Я промолчал. Кир усмехнулся, откинулся на спинку стула. — Значит, так, — он начал загибать пальцы. — Ты вчера отменил все встречи. Ты вчера вечером шатался по набережной, как неприкаянный. Илья говорит, ты спал в кресле. А сегодня ты с утра сидишь в кафе и смотришь на дверь, как побитый пёс, который ждёт, когда хозяин вернётся. — Я не пёс. — Ты хуже, — Кир подался вперёд. — Ты влюблённый пёс. Это вообще неизлечимо. — Не неси херню. — А что я несу? Ты видел себя в зеркало? — он достал телефон, включил камеру и сунул мне в лицо. — Посмотри на себя, Громов. Ты похож на зомби. Тёмные круги, взгляд стеклянный, кофе пьёшь четвёртую чашку, а она даже не пришла. Я оттолкнул его руку. — Она придёт. — Когда? Через неделю? — Кир убрал телефон, усмехнулся. — Ты хоть знаешь, где она живёт? Могу адрес дать. Мои люди уже давно выяснили. — Не надо, — сказал я. — Не так. — О, как романтично, — Кир приложил руку к сердцу. — Громов не хочет адрес. Громов хочет, чтобы она сама пришла. Громов ждёт в кафе, как герой любовного романа. Ты бы ещё стихи ей писал. — Заткнись. — Не заткнусь, — Кир пододвинулся ближе. — Потому что я тебя двадцать лет знаю. Ты баб никогда не ждал. Ты даже Ленку не ждал — она сама приползала, а ты просто открывал дверь. А эту ты ждёшь. Уже второй день. В кафе. Как дурак. Я сжал челюсть. Он был прав. И это бесило. — Она другая, — сказал я. — О, Господи, — Кир закатил глаза. — «Она другая». Святые слова. Их каждый мужик говорит, когда попадает. Я сам говорил. Три раза. Каждый раз думал — вот она, та самая. А потом они или уходили, или я их выгонял. — Она не уйдёт. — Откуда ты знаешь? Я посмотрел на него. В его глазах было любопытство. Кир всегда умел слушать. Даже когда притворялся, что ему всё равно. — Она приехала сюда вчера, — сказал я. — Ждала меня несколько часов. Потому что не знала моего адреса. Не знала номера. Ничего. Просто приехала в единственное место, где мы могли встретиться. И ждала. С пиджаком. Который я ей отдал. Кир присвистнул. — Пиджак? Ты отдал ей пиджак? Тот самый, от Brioni? — Какая разница? — Ты свои пиджаки никому не даёшь, — Кир покачал головой. — Я помню, как ты на меня орал, когда я твой пиджак на вешалку повесил не той стороной. А тут — отдал. Просто так. Девушке. — На улице было холодно. — На улице всегда холодно, Громов. Ты бы и Ленке не отдал. И мне не отдал бы. А ей отдал. Я промолчал. Кир уставился на меня, потом медленно улыбнулся. — Ты пропал, — сказал он. — Окончательно. Безнадёжно. Я говорил тебе в первый раз, когда ты её фото увидел. Говорил — пропал Громов. А ты не верил. — Я не пропал, — ответил я. — Я просто… заинтересован. — Заинтересован он, — Кир усмехнулся. — Ты сохнешь по ней, как подросток. Ты с утра в кафе, хотя у тебя переговоры с Казанскими. Ты пьёшь четвёртый кофе, хотя ты и так почти не спишь. Ты смотрел на дверь сто раз за час. Ты пропал, Саша. Признай это, и станет легче. — Легче не станет. — А кто обещал легко? — Кир пожал плечами. — Любовь — это больно. Я слышал. — Какая любовь? — я поморщился. — Я её видел всего несколько раз. — А сколько надо? — Кир наклонил голову. — Я твою рожу вижу каждый день, но не люблю же. А тут — несколько раз, и ты уже в кафе сидишь, ждёшь. Значит, есть что-то. Я хотел ответить, но не успел. Принесли кофе Кира и чизкейк. Он отрезал кусок, отправил в рот, зажмурился от удовольствия. — Хороший чизкейк, — сказал он. — Ты пробовал? — Нет. — Зря. Она пробовала? Я посмотрел на него. — Откуда ты… — Илья сказал, — Кир усмехнулся. — Он за тобой следит, волнуется. Сказал, что вы тут чизкейк ели, чай пили, разговаривали. Как на свидании. Ты хоть заплатил за неё? — Заплатил. — Молодец, — Кир кивнул. — Хоть что-то мужское осталось. А то я уже думал, ты совсем раскис. Я отодвинул чашку. — Кир, зачем ты пришёл? — Поболтать, — он отрезал ещё кусок чизкейка. — Соскучился. Ты в последнее время только о ней думаешь. Забыл, что у тебя друг есть. Что дела идут. Что Казанские ждут. А ты сидишь, кофе пьёшь, на дверь смотришь. — Казанские подождут. — О, это уже диагноз, — Кир поднял палец. — Громов говорит «подождут». Громов, который обычно говорит «пусть ждут, пока я не решу, что они мне нужны». А теперь — «подождут». Потому что ему нужно сидеть в кафе и ждать девочку. Я сжал челюсть. — Ты пришёл меня подкалывать или по делу? — И то, и другое, — Кир допил кофе, поставил чашку. — По делу: Соболь вчера активизировался. Наши люди заметили его машины у наших складов. Не лезут, но смотрят. Будь готов. — Я всегда готов. — Знаю, — Кир кивнул. — А по подкалыванию: ты уверен, что оно тебе надо? Эта девушка. Она — дочь Соболя. Если что-то пойдёт не так, она может стать твоим слабым местом. А слабые места в нашем деле — это смерть. — Она не станет моим слабым местом. — Уже стала, — Кир посмотрел на меня серьёзно. — Ты это и сам знаешь. Ты готов рисковать. Ты готов ждать. Ты готов отдавать ей свои пиджаки и сидеть в кафе. Если это не слабое место — то что? Я молчал. Потому что он был прав. — Ладно, — Кир встал. — Я пошёл. Казанские не любят ждать. А ты сиди. Жди. Может, придёт. Может, нет. А если нет — завтра придёшь снова. Я прав? — Прав, — сказал я. Он покачал головой, усмехнулся, похлопал меня по плечу. — Пропал Громов, — сказал он. — Пропал. Но я тебя всё равно люблю, брат. Даже такого — влюблённого идиота. Он развернулся и пошёл к выходу. Я смотрел ему вслед. У двери он обернулся. — Саша, — сказал он. — Если она тебе правда нужна — добейся. А если нет — не трать время. Ты не умеешь тратить время зря. А тут — тратишь. Значит, нужна. Он вышел. Дверь закрылась. Я остался один. Смотрел на чашку Кира, на недоеденный чизкейк, на пустой стул напротив. Где должна была сидеть она. — Придёшь завтра? — спросил я пустоту. Никто не ответил. Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Передо мной — она. Её голос: «Я боюсь». Её глаза в танце. Её рука, когда я целовал её. Её пиджак, который я отдал, потому что не мог смотреть, как она мёрзнет. Я достал телефон. Набрал Кира. — Слушай, — сказал я. — Пусть люди следят за «Метрополем». Если она придёт — сразу звоните. — Понял, — ответил Кир. — А сам ты? — Поеду к Казанским. Раз надо. — Молодец. Очухался. — Не дождешься, — я сбросил вызов. Встал, поправил пиджак. Посмотрел на дверь в последний раз. Пусто. Никого. Я вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Илья уже ждал у машины, открыл дверь. — К Казанским, — сказал я. — Слушаюсь, — кивнул он. Я сел в машину, откинулся на сиденье. Закрыл глаза. — Завтра, Маргарита, — прошептал я. — Завтра ты придёшь. Я знаю. Я не знал. Но я верил. И это было страшнее, чем любой враг.       Переговоры с Казанскими закончились ближе к вечеру. Они оказались упёртыми, жадными и слишком самоуверенными для людей, которые в этом городе были никем. Я слушал их вполуха, кивал в нужных местах, подписывал бумаги, но мысли были далеко. В «Метрополе». С ней. — Александр Владимирович, мы очень ценим сотрудничество, — масляно улыбался главарь, лысый, с золотым перстнем на толстом пальце. — Надеюсь, наши отношения будут долгими и плодотворными. — Посмотрим, — ответил я, вставая. — Документы я подпишу завтра. Сегодня — отдых. Они закивали, заулыбались, засобирались. Я вышел из кабинета, прошёл по коридору. Клуб был шумным, душным, пахло дешёвыми духами, алкоголем и чем-то ещё. Тем, что здесь продавали под прилавком. Клуб принадлежал Соболю — это была его территория, его люди, его правила. Но сегодня я был здесь как гость. По бизнесу. Ничего личного. Я направился к бару — выпить виски, успокоить нервы, перестать думать о ней. Хотя бы на час. Бар был полупустым — ранний вечер, основная толпа набежит позже. Я сел на высокий стул, кивнул бармену. — Виски, двойной. Бармен кивнул, начал готовить. Я смотрел на бутылки за его спиной, на отражения в зеркале, на редких посетителей. И вдруг замер. Она. В углу, у стены, в полумраке. Маргарита. Чёрные джинсы, чёрный свитер с длинными рукавами, волосы собраны в низкий хвост. Она стояла спиной ко мне, но я узнал бы её фигуру из тысячи. Она о чём-то говорила с барменом — тихо, почти шёпотом. Бармен кивнул, наклонился под стойку, достал что-то маленькое, белое. Конверт. Пакет с порошком. Моё сердце ухнуло вниз. Я видел такие конверты сотни раз. Знал, что это. Знал, что здесь, в этом клубе, по определённой фразе отпускают товар. И она знала эту фразу. Она стояла здесь, забирала наркоту, как обычная клиентка. Я не помнил, как встал. Не помнил, как подошёл. Только вдруг оказался рядом, выхватил конверт из её пальцев — резко, грубо, так, что она дёрнулась. — Ты употребляешь эту дрянь? — мой голос был тихим, но в нём была сталь. — Ты наркоманка? Маргарита повернулась. Её глаза — голубые, ледяные — расширились на секунду. Потом сжались. В них вспыхнуло что-то — злость, страх, стыд? Я не мог разобрать. — Отдай, — сказала она тихо, протягивая руку. — Это не твоё дело. — Не моё? — я сжал конверт в кулаке. — Ты — дочь Соболя. Ты — женщина, которая мне… — я запнулся. — Ты не должна этим заниматься. — Легко обвинять, когда не знаешь всей ситуации, — она сделала шаг ко мне, попыталась забрать конверт. Я отдёрнул руку. — Так расскажи мне, — я смотрел на неё. В её глаза, в которых плескалось что-то, чего я не понимал. — Расскажи, Маргарита. Зачем тебе это? Она замерла. Её рука, протянутая ко мне, опустилась. На секунду мне показалось, что она сейчас откроется, скажет что-то важное, то, что объяснит всё. Но она покачала головой. — Я не стану тебе всё разъяснять, — её голос стал холоднее. — Это не твоё дело, Громов. Я смотрел на неё. На её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, спрятанные в длинные рукава. На стену, которую она возвела между нами в одну секунду. — Не моё? — переспросил я. — Ты вчера сидела в кафе, ждала меня несколько часов. Ты танцевала со мной так, что весь зал аплодировал. Ты сказала мне, что боишься. А сегодня ты стоишь в клубе своего отца и забираешь наркоту. И говоришь, что это не моё дело? — Именно, — она сжала кулаки. — То, что было вчера — не даёт тебе права лезть в мою жизнь. Мы никто друг другу, Громов. Никто. — Ты сама не веришь в то, что говоришь, — сказал я тихо. — Не говори за меня, что я чувствую, — её голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но я услышал. — Ты меня не знаешь. Ты не знаешь, почему я это делаю. Ты не знаешь ничего. И я не обязана тебе ничего объяснять. — А если я прошу? — Ты не имеешь права просить, — она посмотрела мне в глаза. В её взгляде было столько холода, что, казалось, воздух между нами замерзал. — Отдай конверт. И забудь, что видел. — Нет, — сказал я. Она моргнула. Не ожидала. — Что? — Я сказал — нет, — я убрал конверт во внутренний карман пиджака. — Ты не получишь его. Не сегодня. Не завтра. Никогда. Её лицо изменилось. Холод треснул, и под ним показалась злость. Настоящая, живая, горячая. — Ты не имеешь права! — она шагнула ко мне, её голос повысился. — Это моё! Я заплатила за него! Ты никто мне, Громов! Никто! Отдай! — Кричи громче, — сказал я спокойно. — Пусть весь клуб знает, что дочь Соболя забирает наркоту у своего же бармена. Она замерла. Побледнела ещё сильнее — хотя, казалось, бледнее уже некуда. — Ты… — её голос сорвался. — Я Громов, — ответил я. — И я не отдам тебе это дерьмо. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это. Она смотрела на меня. В её глазах смешивались злость, страх, растерянность и что-то ещё. Что-то, что она пыталась спрятать, но не могла. — Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Без этого мне… будет плохо. — Знаю, — ответил я. — Поэтому и не отдаю. — Ты не мой спаситель, Громов. — А я и не спасаю, — я шагнул к ней. — Я просто не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Даже если ты хочешь, чтобы я отвернулся. Она сжала челюсть. Я видел, как дрожат её руки — правую она сжимала в кулак, левую… левая была спрятана под рукавом, но я чувствовал, что она тоже дрожит. — Зачем тебе это? — спросила она. — Зачем тебе я? Мы враги. Твои люди убивают моих. Мои — твоих. Ты должен хотеть моей смерти, а не… этого. — Я сам не знаю, — ответил я честно. — Знаю только, что не могу пройти мимо. Не могу смотреть на тебя и делать вид, что мне всё равно. Не могу. Она отвернулась. Сделала шаг к выходу, потом остановилась. Не оборачивалась. — Ты не получишь от меня благодарности, Громов, — сказала она. — Я и не прошу. — Ты не получишь объяснений. — Я подожду. Она повернула голову. В полумраке клуба её профиль казался вырезанным из мрамора — острый, холодный, прекрасный. — Ты можешь ждать вечность, — сказала она. — Я не скажу. — Тогда я буду ждать вечность, — ответил я. Она усмехнулась. Горько, надломленно. И пошла к выходу. Не оглядываясь. Быстро, как будто боялась, что я побегу за ней. Я не побежал. Стоял у бара, сжимая в кармане конверт, и смотрел ей вслед. — Ты идиот, — сказал я сам себе. Маргарита скрылась за дверью. Я остался один в полупустом баре, с её наркотой в кармане и с её образом в голове. — Александр Владимирович? — бармен робко подал голос. — Ваш виски. Я посмотрел на стакан. Взял, выпил залпом. Поставил на стойку. — У тебя есть что-то покрепче? — спросил я. — Есть, — кивнул бармен. — Но вам, наверное, не стоит. Вы и так… — Что? — Ничего, — он опустил глаза. — Просто… девушка та расстроилась. — Знаю, — я бросил на стойку деньги. — Сдачи не надо. Я вышел из клуба. Холодный воздух ударил в лицо, но я не чувствовал. Я чувствовал только её. Её голос: «Ты не мой спаситель». Её глаза, когда она сказала: «Без этого мне будет плохо». Её спину, когда она уходила, не оглядываясь. Илья открыл дверь машины. — Домой? — спросил он. — Домой, — ответил я, садясь на заднее сиденье. Я достал конверт из кармана. Посмотрел на белый порошок. Сжал в кулаке. — Что ты скрываешь, Маргарита? — прошептал я. Конверт не ответил. Но я знал — это только начало. Она не сказала мне правду сегодня. Но она сказала «я не стану тебе всё разъяснять». Не «ничего не случилось». Не «это не то, что ты думаешь». Она сказала «я не стану». Значит, есть что разъяснять. Значит, есть что скрывать. Я убрал конверт обратно в карман. — Завтра, Маргарита, — сказал я. — Завтра мы поговорим снова. И, может быть, в этот раз ты скажешь чуть больше. Я не был уверен. Но я был готов ждать. Даже если это займёт вечность. Я сидел в машине, сжимая конверт в руке, и смотрел на белый порошок, который просачивался сквозь неплотно заклеенный край. Кокаин. Или что-то подобное. Чистое, дорогое, не для уличных торчков. Для тех, у кого есть деньги и нет желания жить. — Твою мать, — сказал я вслух. Илья покосился на меня в зеркало заднего вида, но промолчал. Умный парень. Знает, когда лучше не лезть. Я убрал конверт во внутренний карман пиджака. Прямо к сердцу. Пусть лежит там. Напоминает, что она — не просто красивая девушка с пустыми глазами. Она — та, кто травит себя этим дерьмом. И та, кто сказала: «Легко обвинять, когда не знаешь всей ситуации». А я не знал. Я знал о ней так мало. Что она дочь Соболя. Что она носит длинные рукава даже летом. Что у неё пустые глаза и ледяной голос. Что она танцует так, будто сражается. Что она приставила нож к моему горлу и не дрогнула. И что она забирает в клубе отца пакет с наркотой, как будто это пачка сигарет. — Она наркоманка, — сказал я вслух, проверяя слова на вкус. Слова были горькими. Не подходили ей. Не вязались с тем, как она пила чай в «Метрополе», откусывая маленькие кусочки чизкейка. С тем, как она смотрела на дверь, когда ждала меня. С тем, как её голос дрожал, когда она сказала: «Я боюсь». Наркоманки не боятся. Наркоманкам всё равно. А ей не всё равно. Я это видел. Чувствовал. — Она сказала, что это лекарство, — я снова заговорил вслух. Илья молчал, но я знал — он слушает. — Лекарство от чего? От боли? От памяти? От голосов в голове? Я вспомнил её глаза. Когда я спросил, зачем ей это, она отвела взгляд. Не потому, что врала. Потому что не хотела говорить правду. Потому что правда была слишком тяжёлой. Или слишком страшной. — Саш, — Илья всё же решился. — Может, домой? Отдохнёте. Завтра новый день. — Завтра она придёт, — сказал я. — Вы уверены? — Нет, — ответил я честно. — Но я буду ждать. Илья кивнул и замолчал. Машина ехала по ночному городу. Я смотрел в окно на огни, на людей, которые спешили по своим делам, и думал о ней. О том, что она скрывает. О том, что заставляет её брать этот яд. О том, почему она не рассказала мне всего, когда я спросил. — Легко обвинять, когда не знаешь всей ситуации, — повторил я её слова. Она была права. Я обвинил. Сказал «наркоманка». А она не стала оправдываться. Не стала объяснять. Просто сказала, что я ничего не знаю. И я действительно ничего не знал. Дома я прошёл в кабинет, сел в кресло. Достал конверт, положил на стол. Белый порошок на тёмном дереве выглядел чужеродно. Мерзко. Как пятно на чистой скатерти. Я взял телефон, набрал Кира. — Слушай, — сказал я, когда он взял трубку. — Что ты знаешь о Соболевой? Маргарите. Подробно. — Саша, сейчас два часа ночи, — сонно протянул Кир. — Мне плевать. Говори. Кир вздохнул. Я услышал, как он сел на кровати, зашуршал простынями. — Что именно тебя интересует? — Всё. Здоровье. Прошлое. Почему она носит длинные рукава. Почему она не выходит в свет. Почему она… — я запнулся. — Почему она может принимать наркотики. Кир помолчал. — Ты уверен, что хочешь это знать? — спросил он. — Да. — Даже если это дерьмо? — Даже если. Кир вздохнул ещё раз. Я слышал, как он закурил — щелчок зажигалки, глубокий вдох, выдох. — Ладно, — сказал он. — Мои люди копали. Но информации мало. Соболь закрыл всё наглухо. Её медицинские карты — под замком. Врачи молчат, потому что он им хорошо заплатил. Или пригрозил. Скорее и то, и другое. — Что известно? — Что в тринадцать лет с ней что-то случилось, — Кир говорил медленно, подбирая слова. — Она пропала на несколько дней. Соболь тогда перевернул полгорода. Нашёл её в каком-то подвале. После этого — длинные рукава. После этого — она перестала появляться на публике. После этого — инвалидность. Я сжал челюсть. — Какую инвалидность? — Не знаю, Саша. Честно. Соболь заплатил всем, кто что-то знает. Даже мои люди не смогли пробить. Знают только, что она признана инвалидом. И всё. Я смотрел на конверт с порошком. На белый яд, который она называла лекарством. — Ты думаешь, это из-за того, что случилось в тринадцать? — спросил я. — Не знаю, — повторил Кир. — Но если девочка в тринадцать лет пропадает на несколько дней, а потом возвращается инвалидом и начинает принимать наркотики… вариантов не много. — Что ты хочешь сказать? — То, что ты и сам уже понял, — Кир вздохнул. — Её кто-то сломал, Саша. Сильно. И она до сих пор не собралась. Может, никогда и не соберётся. Я закрыл глаза. Передо мной — она. Бледная, тонкая, с пустыми глазами. В длинных рукавах, которые скрывают то, что она не хочет показывать. С ножом в рукаве, который она приставила к моему горлу. С конвертом белого порошка, который она называет лекарством. — Ладно, — сказал я. — Спи. — Саша, — Кир остановил меня. — Ты уверен, что тебе это надо? Она — сломанная. Ты — не санитар. Ты не сможешь её починить. — Я не хочу её чинить, — ответил я. — Я хочу быть рядом. Даже сломанной. Кир молчал долго. Потом выдохнул. — Пропал Громов, — сказал он. — Окончательно. — Знаю, — ответил я и сбросил вызов. Я убрал конверт в ящик стола. Запер на ключ. Встал, подошёл к окну. Город внизу горел огнями — жёлтыми, холодными, одинокими. Где-то там, в одной из квартир, она сидела сейчас. Может, плакала. Может, пила. Может, просто смотрела в потолок и ждала, когда станет легче. Я вспомнил её голос: «Ты не поймёшь». Она была права. Я не понимал. Я не знал, что с ней случилось. Не знал, почему она принимает эту дрянь. Не знал, что скрывают её длинные рукава. Но я хотел узнать. И я хотел, чтобы она перестала. Не потому, что я был святым. А потому, что не мог смотреть, как она себя убивает. — Завтра, Маргарита, — прошептал я в темноту. — Завтра ты придёшь. И я спрошу тебя снова. И, может быть, в этот раз ты ответишь. Я не знал, ответит ли. Не знал, придёт ли. Не знал, сможет ли довериться. Но я знал одно: я не отдам ей этот конверт. Ни завтра. Никогда. Даже если она возненавидит меня. Даже если уйдёт и больше не вернётся. Лучше пусть будет живой, чем я буду оплакивать мёртвую. Я лёг в кровать, но не спал. Смотрел в потолок, слушал тишину и думал о ней. О её пустых глазах, в которых пряталась боль. О её ледяном голосе, в котором иногда проскальзывало тепло. О её руках в длинных рукавах, которые она так тщательно прятала. — Кто ты, Маргарита? — спросил я пустоту. Пустота не ответила. Но завтра — завтра я надеялся услышать ответ. Я не спал всю ночь. Лежал в кровати, смотрел в потолок и думал о ней. О том, как она стояла у бара, бледная, с горящими глазами. О том, как её голос дрожал, когда она сказала: «Без этого мне будет плохо». О том, как она ушла, не оглядываясь, а я остался с её наркотой в кармане и с чувством, что сделал что-то неправильно. Или правильно. Я уже не понимал. В пять утра я встал, принял ледяной душ, сварил кофе. Сел за стол, глядя на пустой стул напротив. Тот самый, на котором в моём воображении всегда сидела она. — Ты идиот, — сказал я себе. — Ты не можешь ждать. Ты никогда не умел ждать. Я достал телефон. Набрал Кира. — Саша, твою мать, сейчас полшестого утра, — прохрипел он в трубку. — Мне нужен адрес, — сказал я. — Какой адрес? — он ещё не проснулся, я слышал это по голосу. — Её адрес. Маргариты. Тишина. Потом Кир зашуршал, сел на кровати, закашлялся. — Ты серьёзно? — спросил он. — Абсолютно. — Саша, ты вчера говорил, что не хочешь адрес. Что хочешь, чтобы она сама пришла. Что не так. — Всё так, — ответил я. — Но я больше не могу ждать. Кир вздохнул. Я услышал, как он закурил — щелчок зажигалки, глубокий вдох, выдох. — Ты знаешь, что это опасно? — спросил он. — Её отец — Соболь. Если он узнает, что ты приехал к ней… — Я знаю, — перебил я. — Мне плевать. — Плевать ему, — Кир усмехнулся. — Ладно. Записывай. Он продиктовал адрес. Я записал на салфетке, хотя запомнил бы и так. Потом долго смотрел на эти слова, выведенные моим неровным почерком. — Саша, — сказал Кир. — Ты уверен? — Уверен. — Она тебя пошлёт. — Возможно. — Или не откроет. — Тоже возможно. — Или откроет, но с ножом. — Я переживу, — ответил я. — Спасибо, Кир. — Не за что, — он вздохнул. — Ты главное, живой вернись. — Вернусь, — сказал я. — Я быстро. Я сбросил вызов. Встал, прошёл в гардеробную. Долго выбирал, что надеть — как будто от этого что-то зависело. В итоге надел тёмные джинсы, чёрный свитер, кожаную куртку. Неофициально. Перед выходом я достал из ящика стола конверт. Посмотрел на него. Белый порошок внутри тихо шуршал. — Я верну его тебе, — сказал я конверту. — Когда ты будешь готова. Или никогда. Я положил конверт во внутренний карман куртки. Прямо к сердцу. Илья уже ждал у машины. Увидел меня, поднял бровь — я редко выходил из дома в таком виде. Но ничего не спросил. За это я его и ценил. — Адрес, — сказал я, садясь на заднее сиденье. — И побыстрее. Илья кивнул, вбил адрес в навигатор. Машина тронулась. Город только просыпался. Серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие, которые кутались в пальто и спешили по своим делам. Я смотрел в окно и думал о ней. Спит ли она сейчас? Или тоже не спала всю ночь? Плакала? Злилась? Думала обо мне? — Приехали, — сказал Илья через полчаса. Я вышел из машины и замер. Передо мной стоял обычный девятиэтажный дом. Серый, панельный, с облупившейся краской на подъездах и старыми клёнами во дворе. Детская площадка с ржавыми качелями. Скамейки, на которых сидели бабушки. Машины — старые, недорогие, припаркованные кое-как. Я ожидал чего угодно — элитную высотку, закрытый комплекс, особняк с охраной. Но не это. — Точно адрес правильный? — спросил я Илью. — Точно, — ответил он. — Я сам проверил, когда Кир дал. Здесь она живёт. Я смотрел на этот обычный, ничем не примечательный дом, и внутри что-то переворачивалось. Дочь Соболя. Дочь одного из самых богатых и влиятельных людей города. Живёт в обычной панельной девятиэтажке, где никто не знает, кто она. Где нет охраны, нет кодовых замков, нет видеокамер. Где бабушки на лавочке обсуждают, кто кому должен, а дети гоняют мяч. — Гений, — сказал я вслух. — Она гений. — Что? — не понял Илья. — Она спряталась на виду, — ответил я. — Никто не будет искать дочь Соболя в такой дыре. Я подошёл к подъезду. Дверь была старой, деревянной, с облезлой краской и выбитым глазком. Я дёрнул ручку — открыто. Никакого домофона. Никакой охраны. Я вошёл в подъезд. Пахло кошками, сыростью и старой краской. Стены были разрисованы граффити, на лестнице валялись окурки. Лифта не было — только старые ступеньки, которые скрипели под ногами. Я поднялся на пятый этаж. Нашёл нужную дверь — такую же старую, обшарпанную, с облупившейся краской. Ни таблички, ни звонка. Обычная дверь в обычной панельке. Не скажешь, что здесь живёт дочь мафиози. Я постучал. Тишина. Постучал ещё раз. — Маргарита, — сказал я негромко. — Это я. Открой. Ничего. Я подождал. Постучал снова. — Пожалуйста, — сказал я. — Я знаю, что ты дома. Я чувствую. Тишина. Я уже думал, что она не откроет. Что ушла. Что спит. Что просто не хочет меня видеть. И вдруг дверь открылась. Она стояла на пороге. В длинной футболке, сверху мастерка, босиком, с растрёпанными волосами. Бледная, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё глубже, чем вчера. Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Как и я. — Громов, — сказала она. Голос хриплый, сонный, но в глазах уже проснулась злость. — Ты совсем с ума сошёл? Как ты нашёл меня? — Кирилл дал адрес, — честно ответил я. — А твой Кирилл — дурак, — она скрестила руки на груди. — И ты тоже. Что тебе нужно? — Поговорить, — сказал я. Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как она колеблется — хочет захлопнуть дверь, но не может. Или не хочет. — Ты принёс конверт? — спросила она. — Принёс, — я достал его из кармана, показал. — Но не отдам. Пока не поговорим. Она сжала челюсть. — Ты невыносим, Громов. — Я знаю, — ответил я. — Можно войти? Она стояла на пороге, преграждая путь. Я ждал. Не напирал. Не давил. Просто стоял и смотрел на неё — сонную, злую, красивую. — Как ты нашёл эту квартиру? — спросила она вдруг. — Я же сказал — Кирилл. — Нет, — она покачала головой. — Как ты вообще узнал, что я живу не в особняке? Что я здесь? В этой… дыре. — Я не знал, — ответил я. — Я думал, ты живёшь в пентхаусе с охраной. А приехал — а тут… — Детская площадка с ржавыми качелями, — закончила она. — Бабушки на лавочке. Запах кошек в подъезде. — Да, — кивнул я. Она усмехнулась. Невесело, горько. — Никто не ищет дочь Соболя в такой дыре, — сказала она. — Отец предложил купить мне квартиру в элитном комплексе. Я отказалась. Сказала, что хочу сама выбрать. И выбрала эту. Он был в бешенстве. — Почему ты выбрала это место? Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. — Потому что здесь никто меня не знает, — сказала она. — Соседи думают, что я просто девушка, которая работает в офисе. Или вообще нигде не работает. Им всё равно. Они не смотрят на мои руки. Не спрашивают, почему я ношу длинные рукава. Им плевать. Я здесь — никто. Просто Рита из сто пятой квартиры. Я смотрел на неё. На эту девушку, которая выбрала жизнь в серой панельке, потому что хотела быть никем. Потому что быть никем было безопаснее, чем быть дочерью Соболя. — Можно войти? — повторил я. Она вздохнула. Отступила, пропуская меня. — Пять минут, — сказала она. — И если ты не уйдёшь — я вызову полицию. — Договорились, — я улыбнулся. — Но ты не вызовешь. — Почему это? — Потому что ты не хочешь, чтобы кто-то знал, что Громов был у тебя дома, — ответил я. — И потому что ты сама не хочешь, чтобы я уходил. Она сжала губы, но не ответила. Просто закрыла дверь за мной и прошла в комнату. Я вошёл. Квартира была маленькой, двухкомнатной, с дешёвым ремонтом и старой мебелью. На подоконнике — засохший кактус. На стенах — ни одной фотографии. Только одна картина с пейзажем. Никаких личных вещей. Как будто человек здесь не жил, а просто ночевал. — Скромно, — сказал я. — Мне не нужно много, — ответила она, садясь на подоконник. — Я привыкла. Я подошёл к ней. Остановился в шаге, достал конверт, положил на подоконник рядом с её рукой. — Вот, — сказал я. — Я принёс. Но я хочу, чтобы ты знала: я не отдал бы его, если бы думал, что ты примешь. Она посмотрела на конверт, потом на меня. — А сейчас отдаёшь? — Сейчас я хочу, чтобы ты сама решила, — ответил я. — Не я. Не твой отец. Не твои демоны. Ты. Рита смотрела на меня долго. Потом медленно протянула руку и взяла конверт. Сжала его в пальцах. — Ты странный, Громов, — сказала она тихо. — Я знаю, — ответил я. — Ты приехал в такую рань. Нашёл меня в этой дыре. Принёс конверт. И говоришь, что я должна сама решить. — Да. — А если я решу принять? — Тогда я уйду, — сказал я. — И больше не приду. Потому что я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Даже если ты этого хочешь. Она сжала конверт сильнее. Я видел, как дрожат её пальцы. — А если я не приму? — спросила она. — Тогда я останусь, — ответил я. — Насколько ты захочешь. Мы сидели на кухне, глядя друг на друга, а между нами лежал белый конверт с белым порошком. И тишина. Которая говорила громче любых слов. Я сел на старый табурет, который, казалось, вот-вот развалится под моим весом, и смотрел на неё. Маргарита сидела на подоконнике, спиной ко мне, обхватив себя руками. Конверт с порошком она в итоге положила рядом с собой. — Маргарита, — сказал я тихо. — Поговори со мной. — О чём? — её голос был глухим, безразличным. Но я видел, как напряжены её плечи. Как она сжимает пальцы на локтях. — О том, что с тобой случилось, — ответил я. — О том, почему ты принимаешь это. О том, что ты скрываешь. Она замерла. Я видел, как её спина стала ещё прямее, как она вся превратилась в каменную статую. — Нет, — сказала она. — Маргарита… — Я сказала — нет, — она повернулась ко мне. — Я не хочу это вспоминать, Громов. Не сегодня. Не завтра. Никогда. Я открыл рот, чтобы спросить снова, чтобы надавить, чтобы попытаться вытащить из неё хоть что-то. Но она меня опередила. — А ты любишь пироги? — спросила она вдруг. Я моргнул. — Что? — Пироги, — она полностью повернулась ко мне. Её лицо расслабилось — она явно уводила разговор в другую сторону. — С яблоками, с корицей. Моя мама печёт лучшие в мире. Ты пробовал когда-нибудь домашний пирог? Я смотрел на неё и понимал, что она делает. Она не хочет говорить о прошлом. Не хочет открывать те двери, за которыми прячется боль. Она хочет просто… поговорить. Обычный разговор. Как у нормальных людей. — Давно, — ответил я. — Мама пекла, когда я был маленьким. — И как? Вкусно? — Не помню уже, — честно сказал я. — Давно это было. Рита кивнула, глядя куда-то в сторону. — А я помню, — сказала она тихо. — Вкус детства. Корица, яблоки, сахарная пудра. Мама всегда посыпала сверху, чтобы было красиво. Я любила отковыривать кусочки, пока она не видит. Я усмехнулся. Представил её маленькой, с косичками, с тянущимися к пирогу руками. Такой я её никогда не видел. Но картинка была тёплой, почти живой. — А ты? — спросила она, посмотрев на меня. — Что ты любил в детстве? Я задумался. Меня редко спрашивали о детстве. Давно не спрашивали. — Не знаю, — сказал я. — Машины. Отец подарил мне модельку на день рождения, когда мне было семь. Я с ней не расставался. Возил везде с собой. — А что за машина? — «Победа», — я усмехнулся воспоминанию. — Чёрная. Она потом сломалась, я плакал. Отец сказал, что мужчины не плачут. Я больше не плакал. Она смотрела на меня. В её глазах — только тихое понимание. — Жестоко, — сказала она. — Так воспитывали, — пожал я плечами. — А у тебя были игрушки? — Куклы, — она улыбнулась краем губ. — Много. Я их наряжала, расчёсывала, укладывала спать. А потом… потом я сама стала куклой. Только не для игр. Она отвела взгляд. Я понял, что она снова упёрлась в ту стену, которую не хотела переступать. Я не стал давить. — А книги? — спросил я. — Ты любила читать? Она посмотрела на меня с благодарностью — за то, что я не полез туда, куда не надо. — Да, — кивнула она. — Очень. Фантастику, приключения. Я мечтала путешествовать. Увидеть море, горы, другие страны. — Не путешествовала? — Нет, — она покачала головой. — Отец боялся отпускать. Сначала из-за того, что случилось. Потом — привыкла сидеть дома. А теперь… теперь я даже не знаю, хочу ли. — А хочешь? Она задумалась. Серьёзно, как будто я спросил о чём-то очень важном. — Иногда, — сказала она. — Представляю, как сажусь в поезд и еду. Куда-нибудь далеко. Где никто меня не знает. Где можно снять длинные рукава и не бояться, что кто-то увидит. — Так сделай, — сказал я. — Легко сказать, — она усмехнулась. — Ты бы смог просто взять и уехать? Бросить всё? Дела, людей, обязательства? Я промолчал. Она была права. Я не мог. Как и она. — А ты? — спросила она. — Ты бы куда поехал? Я задумался. Странно — меня никогда не спрашивали о таких вещах. Только о делах, о деньгах, о том, кого убрать и с кем договориться. — Не знаю, — ответил я честно. — Я никогда не думал о путешествиях. Всё время было занято работой. — Жаль, — Рита посмотрела на меня. — Ты многое упустил. — Может быть, — я пожал плечами. — Но теперь уже поздно. — Никогда не поздно, — сказала она. — Так говорят. — Ты веришь в это? Она помолчала. Потом покачала головой. — Не знаю. Но хотела бы верить. Мы сидели в тишине. Не в той тяжёлой, давящей тишине, которая была между нами раньше. В другой — спокойной, почти уютной. Как будто мы были не врагами, не чужими людьми, а просто… знакомыми, которые наконец-то нашли общий язык. — Знаешь, — сказала вдруг девушка. — Я вчера думала о том танце. — И что ты думала? — Что это было красиво, — она посмотрела на меня. — Что я никогда так не танцевала. Что ты… умеешь вести. Даже когда я сопротивляюсь. — Я привык добиваться своего, — усмехнулся я. — Я заметила, — она тоже усмехнулась. — Это бесит. Но… не так сильно, как раньше. — То есть я прогрессирую? — Не обольщайся, Громов, — она покачала головой, но в её глазах появилось что-то тёплое. — До нормы ещё далеко. — А какая норма? Она задумалась. — Не знаю, — сказала она. — Наверное, когда я перестану хотеть тебя ударить при каждой встрече. Я рассмеялся. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Это уже прогресс, — сказал я. — Раньше ты хотела меня убить. — Я до сих пор хочу, — ответила она, но в голосе не было злости. — Просто теперь это желание борется с другим. — С каким? Она посмотрела на меня. Долго. Так, что я почувствовал, как краснеют кончики ушей — я, Громов, который не краснел со школы. — Не скажу, — ответила она и отвернулась к окну. Я смотрел на её профиль. Острый, бледный, прекрасный. На её руки, которые она больше не сжимала в кулаки. На расслабленные плечи. — Маргарита, — сказал я. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что не выгнала, — ответил я. — За то, что поговорила. Не о том, о чём я просил, но… хотя бы так. Рита повернулась ко мне. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. — Ты первый, кто не полез с расспросами, — сказала она. — Первый, кто просто… сел и слушал. Не лез в душу. Не требовал объяснений. Просто был рядом. — Я всё равно хочу узнать, — сказал я. — Но не сегодня. Я подожду. — А если я никогда не расскажу? — Тогда не расскажешь, — пожал я плечами. — Это твоя жизнь. Твоя боль. Я не имею права требовать. Она смотрела на меня. Долго. Потом медленно кивнула. — Ты странный, Громов, — сказала она. — Я знаю, — ответил я. На подоконнике между нами всё ещё лежал белый конверт. Я посмотрел на него, потом на неё. — Что с ним сделаешь? — спросил я. Рита проследила за моим взглядом. Потом взяла конверт, сжала в пальцах. Я ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Она встала, подошла к мусорному ведру. Замерла. Конверт был в её руке. Один шаг — и он полетел бы в мусор. Она обернулась. Посмотрела на меня. — Не сегодня, — сказала она. — Но, может быть, завтра. Она положила конверт обратно на подоконник. Не выбросила. Но и не спрятала. Я не знал, радоваться мне или огорчаться. — Я приду завтра, — сказал я. — Знаю, — ответила она. Я встал, подошёл к двери. Остановился, обернулся. — Маргарита, — сказал я. — Что? — Ты сегодня улыбалась. Несколько раз. Она удивилась. Прикоснулась пальцами к губам, как будто проверяла. — Правда? — спросила она. — Правда, — кивнул я. — Тебе идёт. Я вышел в подъезд. Запах кошек, сырости и старой краски. Скрипучие ступеньки. Обшарпанные стены. Но в груди было тепло. Потому что там, за старой дверью, осталась она. Которая сегодня улыбалась. Несколько раз. И это было важнее всех конвертов на свете.