Кровь на лепестках

      Мой телефон зазвонил в три часа ночи. Звонил Кир — а он не имел привычки тревожить меня по пустякам в такое время. — Саша, — голос Кира был напряженным, без обычной нагловатой усмешки. — У нас проблема. Серебряков пропал. Я сел на кровати, мгновенно сбрасывая остатки сна. Сергей Серебряков был одним из моих курьеров, работал у меня второй год. Тихий, незаметный, своё дело знал. Никаких проблем за ним никогда не водилось. — Когда? — Сегодня вечером. Должен был отогнать машину в сервис, не доехал. Телефон молчит, жена в панике — сказала, что он не вернулся домой. Я поднял людей, начали прочесывать. — Найди, — сказал я и сбросил вызов. Неприятный холодок пополз по спине. В моем бизнесе пропавшие сотрудники — это всегда плохой знак. Либо кто-то из врагов решил надавить через моих людей, либо Серебряков сам стал слабым звеном. И то, и другое — дерьмово. Кир перезвонил через два часа. — Нашли, — его голос был странным. — В тринадцатой городской. В морге. Я молча встал, начал одеваться. Если Кир позвал меня сам, значит, там что-то, что он не может объяснить по телефону. — Причина? — Сказали, внутреннее кровотечение, множественные травмы, — Кир замолчал на секунду. — Саша, там такое… Приезжай сам. Ты должен это увидеть. Тринадцатая городская встретила меня запахом дешевого хлорсодержащего раствора и карболки. Утренние сумерки едва пробивались сквозь грязные окна приемного покоя. Главный врач — низкий полноватый мужчина с залысинами и усталыми глазами — ждал меня у входа. Он явно знал, кто я, и так же явно хотел, чтобы я отсюда ушел как можно скорее. Но я был здесь, и никто не мог меня выгнать. — Александр Владимирович, — заговорил он вкрадчиво. — Мы сделали всё, что могли, но, к сожалению… — Ведите, — оборвал я. Морг был холодным и стерильным. Я смотрел на тело человека, который еще вчера утром развозил товар. Его лицо было бледным, спокойным — смерть не мучила его долго. Но тело… Следы побоев были профессиональными. Точными. Смертельными. Кто-то знал, куда бить. Кто-то не просто избивал — он казнил. — Кто? — спросил я у врача, кивнув на тело. — Кто это сделал? Врач мялся. Переминался с ноги на ногу, мял в руках край халата. Я повернулся к нему, и он побледнел еще сильнее. — Доктор, я сейчас начну задавать вопросы, и если вы не будете отвечать быстро и честно, то после меня здесь будут работать совершенно другие люди. Вы меня понимаете? Он кивнул, сглотнул. Потом подошел к телу, словно собираясь показать что-то, что объяснит всё. — Это… это была Кукла, — выдохнул он. — Из подпольных боев. Я слышал о её почерке от коллег из других больниц, но сам вижу… впервые. — Кукла? — я нахмурился. Что-то знакомое было в этом имени. Кир упоминал что-то про бои, про какую-то девушку, которая выходит на ринг в маске и ломает кости мужикам в два раза больше себя. Я тогда не придал значения — мало ли городских легенд. — Да, — врач кивнул. — Она всегда так работает. Не просто убивает. Она… метит. — Как вы узнали, что это именно она? — спросил я, не понимая, как можно идентифицировать убийцу по разбитому телу. Врач осторожно, дрожащими пальцами, откинул край простыни, обнажая предплечье мертвого Серебрякова. Я наклонился ближе. На лбу была буква. Аккуратная, почти каллиграфическая «К». А на груди — ряд цифр, вырезанные с той же пугающей аккуратностью. — Она всегда метит тех, кто нагрешил, — сказал врач тихо. — Это её подпись. Она не убивает случайных людей, Александр Владимирович. Она убивает тех, кто, по её мнению, заслужил наказание, но избежал его. Судью, который отпустил педофила. Мента, который прикрывал банду. Или вот… таких. Я смотрел на метку. Буква «К» — Кукла. Цифры… Я перевел взгляд на врача. — Что конкретно сделал этот парень? — спросил я, и голос мой был тише, чем обычно. — Цифры что-то значат? Врач глубоко вздохнул. Видно было, что ему не хочется этого говорить. Не потому, что он боялся меня. А потому, что правда была мерзкой. — Это номер статьи Уголовного кодекса, — ответил он, глядя куда-то в сторону, на белое пятно стены. — За то преступление, которое совершил этот человек, но по какой-то причине остался безнаказанным. Либо суд его оправдал, либо потерпевшие не стали заявлять, либо дело замяли наверху. Такое часто бывает. А она… она восстанавливает справедливость. Своим способом. Я перевел взгляд на цифры. 131. 105. 132. 134. У меня похолодело внутри. Я знал, что это за статьи. Все знали. Её редко применяли, но формулировку помнили все, кто хотя бы раз открывал УК. — Половое сношение и иные действия сексуального характера с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста, — сказал я вслух, не спрашивая, а утверждая. Врач молча кивнул. — С отягчающими, — добавил он тихо. — Если я правильно понимаю эту цифру… там было насилие. И множественные эпизоды. Я сжал челюсть так, что хрустнули зубы. Серебряков. Тихий, незаметный Серебряков. Который развозил мои товары по точкам. Который знал все схроны, все адреса, всех клиентов. Который улыбался, принимая заказы и отчитываясь за доставку. Который, возможно, делал это годами, пока никто не знал. Пока не пришла она. Я смотрел на метку — аккуратную, вырезанную без единого лишнего движения, и понимал: это не просто убийство. Это приговор. Вынесенный кем-то, кто взял правосудие в свои руки. И привел его в исполнение. Но главное — я не знал, что с этим делать. Потому что, если честно, часть меня не хотела ничего с этим делать. Серебряков был моим человеком, да. Но то, что он натворил… Если это правда, то он получил то, что заслужил. — Откуда вы знаете, что это точно она? — спросил я, чтобы оттянуть момент, когда придется принимать решение. — Может, подражатель? Врач покачал головой. — Я видел фотографии других её работ. На конференциях показывали, когда обсуждали серийные убийства. Почерк тот же. Аккуратность та же. И… — он запнулся. — Она всегда оставляет на теле что-то, что указывает на вину жертвы. И отправляет доказательства тем, кто начинает заниматься его делом. У нас в морге сейчас лежит папка с распечатками переписок, фотографиями, свидетельскими показаниями. Всё, что она собрала. Как будто… как будто она говорит: «Я не убийца. Я палач. Есть разница». Я молчал. Врач посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то, похожее на предупреждение. — Мой вам совет, Александр Владимирович, — сказал он, и голос его дрогнул. — Не ищите Куклу. Я понимаю, погиб ваш сотрудник, но… Если она прознает, что вы хотите отомстить за своего человека, она сделает это раньше. Она всегда на шаг впереди. И тогда следующий на этом столе будете вы. И на вашей коже тоже вырежут статью. — Она что, берется за всех подряд? — спросил я, всё еще разглядывая цифры на груди Серебрякова. — Нет, — врач покачал головой. — Она берется только за тех, кто действительно виновен. Но если она решит, что вы угроза её миссии… она не будет разбираться, за что. Она просто устранит препятствие. Я медленно выпрямился. В голове гудело. Слишком много информации за один раз. Слишком много правды о человеке, которого я считал просто тихим водителем. Слишком много вопросов об убийце, которого весь город боится, но которого, кажется, никто не хочет ловить. — Выйдите, — сказал я. — Все выйдите. Кир и врач покинули морг. Я остался один с телом человека, который работал на меня. Который, возможно, насиловал детей. Которого убила женщина, чью кличку знает весь город, но чье лицо никто не видел. Я провел рукой по лицу. — Что же ты такое, Кукла? — прошептал я в пустоту. — Судья? Палач? Или просто еще одна сломанная душа, которая решила, что имеет право вершить правосудие? Никто не ответил. Только лампы гудели, освещая холодную сталь столов. Я вышел из морга. Кир ждал у выхода, с сигаретой в зубах. Светало, серое утро давило на плечи, напоминало, что день только начинается, а я уже устал. — Что будем делать? — спросил он, выпуская дым. Я задумался. С одной стороны — Серебряков. Мой человек. Я должен был бы искать убийцу. С другой — то, что я только что узнал о нем, переворачивало всё с ног на голову. Искать Куклу, чтобы отомстить за педофила? Это было неправильно. Даже для меня. — Копай про Серебрякова, — сказал я наконец. — Всё. С какого года работал, где жил, с кем спал, кого трогал. Всё. Если статья подтвердится… — я замолчал, не договорив. — Если подтвердится, мы не будем мстить за него, — закончил за меня Кир. — Не будем, — согласился я. А что касается Куклы… Я посмотрел на серое утреннее небо, на мокрый асфальт, на больничные окна, за которыми лежали люди, которых уже не спасти. Кто она? Женщина с железной рукой и маской на лице. Легенда подпольных боев. Судья, палач и убийца в одном лице. Она убила моего человека. И я должен был бы ненавидеть её. Но вместо этого я думал о другом. О том, что в этом городе есть кто-то, кто вершит правосудие так, как не могут ни полиция, ни суды. И этот кто-то только что избавил мир от еще одной мрази. Я сел в машину. — Домой, — сказал Илье. Машина тронулась. Я закрыл глаза и попытался выкинуть из головы образ Куклы. Не получилось. Дело было в странном, непонятном уважении к тому, кто не боится брать на себя то, от чего отворачиваются другие. Кир появился у меня в кабинете через два дня. Он выглядел хреново — не спал, не брился, сигарету за сигаретой. Но глаза были цепкими, как у гончей, которая наконец взяла след. — Нарыл, — сказал он, бросая на стол толстую папку. — Садись, разговор долгий. Я сел. Кир упал в кресло напротив, закурил новую, глубоко затянулся. — Серебряков Сергей Иванович, сорок три года. Работал у нас два года. До этого — в таксопарке, ещё до этого — в доставке. Тихий, незаметный, без проблем. Никто на него никогда не жаловался. — Был, — поправил я. — Пока не пришла Кукла. — Вот именно, — Кир кивнул. — Пока не пришла она. Я копнул глубже. Знаешь, что я нашёл? — Говори. — Десять лет назад он работал в детском лагере. Вожатым. Три смены подряд. Потом уволился — тихо, без объяснений. Директор лагеря тогда сказал, что «по семейным обстоятельствам». Я нашёл ту директоршу. Старая уже, на пенсии. Сначала не хотела говорить. Но я умею убеждать. Кир усмехнулся, но смеха не было. — Она сказала, что были жалобы. От девочек. Родители приходили, скандалили, но заявления в полицию никто не написал — стыдно было. Серебряков тогда откупился. Замяли. Уволили тихо, чтобы шума не было. Я сжал челюсть. — Дальше, — сказал я. — Дальше — таксопарк. Три года. Я нашёл двух девушек, которые с ним работали. Одна сказала, что он постоянно приставал к пассажиркам — молоденьким, школьницам. Начальству жаловались, но доказательств не было. Уволили за прогулы — официально. Неофициально — чтобы проблемы не плодить. За последний год пропали четыре девочки. Три убиты, одну спасли. Кир достал из папки фотографию. Девочка. Лет тринадцать-четырнадцать. Светлые волосы, серые глаза, косички. Школьная форма. — А это Лера, — сказал Кир. — Та самая, которую спасла Кукла. Серебряков — это тот, кто её похитил. Тот, у кого Кукла её нашла. — Откуда ты знаешь? — Мои люди работают, — Кир усмехнулся. — Пробили адрес, где держали девочку. Сняли отпечатки. Они совпали с теми, что нашли в машине Серебрякова. Он её вёз. Он её держал. Он её… — Кир не договорил. — А Кукла? — спросил я. — Как она вышла на него? — Понятие не имею. Скорее всего есть какие-то связи. — Кир откинулся на спинку. — А как она вообще узнала про Леру? — спросил я. Кир затушил сигарету, достал новую. Помолчал. — Мать написала заявление в полицию, — сказал он. — Когда дочь пропала. Полиция, как обычно, сказала: «Подождите, найдётся». Она ждала несколько дней. Потом поняла — никто не ищет. И забрала заявление. Сказала, что будет искать сама. — Забрала заявление? — я нахмурился. — Да, — Кир кивнул. — Просто пришла и забрала. Сказала, что не видит смысла. Ей посоветовали — в полиции же. Сказали, что так будет лучше. Что заявление всё равно ничего не даст, только время потратит. — И что дальше? — А дальше — она обратилась в частную организацию, — Кир посмотрел на меня. — Есть такая. Занимаются поиском пропавших детей. Волонтёры. Не официально. И там уже… Кукла узнала. — То есть Кукла связана с этими волонтёрами? — Не знаю, — Кир пожал плечами. — Может, связана. Может, просто следит за такими заявлениями. У неё есть информаторы. Или она сама мониторит. Но факт: как только мать Леры забрала заявление из полиции и пошла в частный розыск — Кукла взялась за дело. — И нашла Серебрякова. — И нашла, — Кир выпустил дым. — А когда нашла — начала копать. И вскрылось всё остальное. Лагерь. Таксопарк. И ещё три девочки в этом году. Он достал из папки ещё одну фотографию. Девочка. Тёмные волосы, веснушки на щеках, улыбка — та самая, которая бывает только у детей, ещё не знающих, что мир может быть жестоким. На вид — лет тринадцать-четырнадцать. — Аня, — сказал Кир. — Тринадцать лет. Пропала восемь лет назад по дороге из школы. Искали две недели. Нашли в карьере за городом. Сказали — утонула. Несчастный случай. Он помолчал. Затянулся снова. — Но мать не поверила. Писала заявления, ходила по инстанциям. Ей везде говорили одно и то же — несчастный случай, девочка сама упала, нечего шум поднимать. Она устала. Смирилась. Никто не искал правду. — А Кукла? — А Кукла нашла, — Кир достал из папки ещё один лист. — Через восемь лет. Нашла свидетеля. Мальчика, который видел, как Серебряков увозил Аню в лес. Он тогда молчал — боялся. А когда пришла Кукла… он заговорил. — И что, этих показаний хватило? — Кукле — хватило, — Кир усмехнулся. — Она не суд. Ей не нужно «вне разумных сомнений». Ей нужно знать правду. А она её узнала. — Статья 105, — сказал я. — Убийство. — Да, — Кир кивнул. — И 131, 132, 134. Всё вместе. Восемь лет назад Аня была его первой жертвой. Потом были другие. А потом — Лера. Но Леру он не успел. — Потому что Кукла пришла раньше, — сказал я. — Потому что Кукла пришла раньше, — повторил Кир. Я смотрел на фотографию Ани. На её веснушки. На светлые волосы. На улыбку, которая навсегда осталась на этом снимке — единственном, который мать смогла передать тем, кто искал правду. — Мать Ани знает? — спросил я. — Что Серебряков мёртв? — Не знаю, — Кир пожал плечами. — Но если Кукла делает свою работу, она ей скажет. Или уже сказала. Она не только убивает. Она даёт завершенность. Родственникам. Жертвам. Тем, кто годами не знал, что случилось с их детьми. — Ты хочешь, чтобы я после этого искал её? Чтобы мстить за Серебрякова? Кир посмотрел на меня. Долго. — Я хочу, чтобы ты знал правду, — сказал он. — Всю. Ты сам решай, что с ней делать. Но если спросишь меня — я скажу: тот, кто убивает детей, заслуживает смерти. И не важно, кто приговорил — суд или женщина в маске. Я встал. Подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью — машины, люди, дети, которые шли в школу, в парки, по своим делам. — Что по цифрам на его теле? — спросил я, не оборачиваясь. — Врач сказал — статьи. Какие именно? Кир зашуршал бумагами. — 131 — изнасилование. 132 — насильственные действия сексуального характера. 134 — половое сношение с лицом, не достигшим шестнадцатилетия. 105 — убийство. — Убийство, — повторил я. — Аня. — Аня, — подтвердил Кир. — И не только. — И ты говоришь, что я не должен искать Куклу? — Я говорю, что ты должен подумать, — Кир встал, подошёл ко мне. — Она убила твоего человека. Да. Но этот человек был мразью. Таких, как он, нужно было давить, а не возить товары. И ты это знаешь. — Знаю, — сказал я. — Но это не значит, что я должен одобрять её методы. — А кто сказал, что ты должен их одобрять? — Кир усмехнулся. — Ты просто не должен мешать. Она делает то, на что у тебя не хватает смелости. Или времени. Или желания. Я промолчал. — Что теперь? — спросил Кир. — Убери всю информацию о Серебрякове из открытого доступа, — сказал я. — Пусть думают, что он пропал без вести. Никаких заявлений, никаких поисков. Он умер. И мы ничего не знаем. — А Кукла? — А Кукла… — я замолчал. Посмотрел на папку, на фотографии, на бумаги, которые собрал Кир. — Пусть делает своё дело. Но я хочу знать о ней всё. Каждую жертву, каждое досье, каждую метку. — Ты хочешь её найти, — утвердил Кир. — Хочу, — ответил я. — Но не для того, чтобы убить. Чтобы понять. И, возможно, чтобы предложить сотрудничество. Кир присвистнул. — Ты серьёзно? Предложить Кукле работать на тебя? — Не на меня, — я покачал головой. — Со мной. Ей нужна информация. У меня она есть. Мне нужна чистота в рядах. У неё — методы. Вместе мы сможем больше, чем поодиночке. — А если она откажется? — Тогда я продолжу искать, — ответил я. — И когда найду — посмотрю ей в глаза. И задам один вопрос. — Какой? Я взял со стола фотографию Ани. Посмотрел на её веснушки, на светлые волосы, на улыбку, которую никто не вернёт. — Ты плачешь по ночам? — сказал я. — Когда убиваешь таких, как Серебряков? Или это просто работа? Кир молчал. Я убрал фотографию в папку. — Продолжай копать, — сказал я. — Мне нужно знать о ней всё. Выходные данные, связи, места, где она появляется. Всё. — Это займёт время, — ответил Кир. — У нас есть время, — я сел за стол, открыл папку. — У нас его сколько угодно. Я начал читать. Страница за страницей. Дело за делом. И чем больше я читал, тем сильнее понимал: она не сумасшедшая. Она — та, кто делает работу, которую должны делать другие. Но не делают. — Знаешь, Кир, — сказал я, закрывая папку. — Я думаю, что мы не будем искать Куклу. — Почему? — удивился он. — Потому что если мы её найдём — нам придётся что-то с ней делать. А я не хочу с ней ничего делать. Я хочу, чтобы она продолжала. Чистить этот город от такого дерьма, как Серебряков. — А если она ошибётся? Если убьёт невиновного? — Не убьёт, — сказал я. — Я прочитал её дела. Она проверяет. Перепроверяет. Доказательства — железные. — Откуда ты знаешь? — Потому что если бы она убивала без доказательств — давно бы её уже нашли. Кир смотрел на меня долго. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Как скажешь. Но если она придёт за кем-то из наших… — Я сам с ней поговорю, — ответил я. — Когда придёт время. Я посмотрел на папку. На фотографию Серебрякова — улыбающегося, незаметного, тихого. Который развозил мои товары, улыбался мне. И который всё это время был чудовищем. — Убери это, — сказал я. — Я не хочу больше видеть его лицо. Кир забрал папку. Вышел. Я остался один. Смотрел в окно на город, в котором кто-то в маске вершил правосудие. Кто-то, кто не ждал, пока полиция соизволит начать искать. Кто-то, кто брался за дело, когда мать забирала заявление, потому что ей сказали «подождите». — Спасибо тебе, Кукла, — прошептал я. — За Аню. За Леру. За всех, кто не дождался справедливости от тех, кто должен был её дать. Никто не ответил. Но мне показалось, что где-то далеко, в этом огромном городе, женщина в маске кивнула. Услышала. И продолжила свою работу. Через пару дней меня попросил о встрече один человек по кличке Шустрый. Но переговоры затянулись. Я сидел во главе длинного стола в своем кабинете, крутил кольцо и слушал, как Шустрый — мелкий, но юркий делец с юга — расписывал мне выгоды совместного предприятия. Его голос был масляным, улыбка — приторной, а цифры, которые он называл, отдавали отчаянием человека, которому позарез нужен покровитель. — …и я считаю, Александр Владимирович, что наше сотрудничество принесет обоюдную выгоду. Мои каналы, ваши ресурсы — это гремучая смесь… — Которая взорвется вам в руки, если вы не перейдете к сути, — перебил я, не повышая голоса. Шустрый сглотнул. Его охранник — здоровый детина с пустыми глазами — стоял у стены, за спиной хозяина. Расслабленный, но готовый. Кир замер у окна, привычно контролируя пространство. Илья остался снаружи, с людьми. — Семь процентов, — сказал я, когда Шустрый наконец изложил свои условия. — И никаких левых грузов через мои каналы. — Но, Александр Владимирович, это грабеж! — он всплеснул руками. — Это цена за то, чтобы спать спокойно, — ответил я. — Вы не хотите спать спокойно? Он помялся, покрутил головой, но кивнул. Достал сигару, не спрашивая разрешения. Его охранник за спиной чуть сместил вес с ноги на ногу. Я слушал его вполуха, краем сознания отмечая, что что-то не так. Воздух в кабинете был спертым, давил на уши. Какое-то шестое чувство, которое никогда меня не подводило, тихо скреблось на периферии. Но я списал это на усталость. — …тогда мы сможем выдавить Соболя с рынка окончательно, — донеслась до меня финальная фраза Шустрого. — Ваш отец гордился бы… Он не договорил. Потому что в этот момент из-за кресла, стоящего в углу — моего кресла, который стоял рядом с тем, где сидел я, — бесшумно поднялась тень. Я не успел среагировать. Кир — тоже. Она двигалась без звука. Черная маска, закрывающая лицо кроме глаз. Темная одежда, облегающая, без единой складки, которая могла бы выдать движение. И левая рука — стальная, блеснувшая в свете настольной лампы, когда она взметнулась вверх. Охранник Шустрого дернулся, но его рука почему-то не слушалась — он схватился за шею, и только тогда я увидел тонкое лезвие, вошедшее точно в щель между пластинами бронежилета. Он рухнул без звука, только глухой удар тела о паркет. Шустрый открыл рот, чтобы закричать. Не успел. Кукла — я узнал её по фигуре, по руке, по той пугающей плавности движений, о которой ходили легенды — оказалась за его спиной быстрее, чем он успел моргнуть. Её стальная рука сомкнулась на его горле. Держала, как удавка, которая еще не затянулась, но уже не дает дышать. Шустрый захрипел, забился, но она не обращала на него внимания. Она смотрела на меня. Глаза над маской. Ледяные. Пустые. И знакомые. Черт возьми, до боли знакомые. Но я не мог вспомнить, где видел этот взгляд. Кир достал пистолет и направил на Куклу. — Кир, — сказал я тихо. — Не стрелять. — Саша… — начал он. — Не стрелять, — повторил я, не сводя глаз с Куклы. Она чуть склонила голову, словно оценивая мое решение. Потом медленно, очень медленно, свободной рукой достала из-за пояса что-то. Маркер. Обычный черный маркер. Я замер. Она, не отпуская горла Шустрого, наклонилась к столу. И начала писать. Крупно, размашисто, прямо на полированной поверхности моего дорогого стола, где только что лежали документы на миллионы. Цифры. Четыре цифры. Закончив, она убрала маркер. Посмотрела на меня. В её глазах не было ни вызова, ни насмешки. Только холодная, абсолютная уверенность. Как у хирурга, который знает, что режет не живую плоть, а уже мертвую ткань. Потом она нажала. Что-то хрустнуло — гортань или позвонки — и Шустрый обмяк, сползая на пол, прямо в лужу крови от своего охранника. Кукла отпустила его, и тело рухнуло с глухим стуком, даже не дернувшись. Она выпрямилась. Стояла над двумя трупами, смотрела на меня. Ни слова. Ни звука. Только тишина и запах крови, смешивающийся с запахом дорогого табака от сигары Шустрого, которая так и догорала в пепельнице. Кир снова пистолет направил на неё. Я снова поднял руку, останавливая его. — Не надо, — сказал я. Голос был спокоен — натренированное спокойствие, за которым кипела ярость. — Она могла убить нас всех, пока мы сидели и обсуждали проценты. Не убила. Значит, ей нужно что-то другое. Кукла не ответила. Даже не кивнула. Просто стояла и смотрела. Я перевел взгляд на стол. На цифры, выведенные черным маркером. — Статья, — сказал я, скорее утверждая, чем спрашивая. Она медленно кивнула. Один раз. — 127.1, — продолжил я, вспоминая. — Торговля людьми. Кукла не двигалась. Только глаза — ледяные, бездонные — смотрели на меня в упор. Я выдержал её взгляд. Кир за моей спиной переминался с ноги на ногу, но не стрелял. Умный парень. — Он торговал людьми, — сказал я. Кукла наклонила голову — жест, который можно было истолковать как «ты понял правильно». — За что еще ты убиваешь? — спросил я. — Дети? Насилие? Изнасилования? Она молчала. Только смотрела. И в этом молчании было больше ответов, чем в любых словах. Я посмотрел на тело Шустрого. На его распластанную фигуру, на дорогой костюм, который теперь был залит кровью и слюной. Торговля людьми. Продажа живых людей. Скольких он успел продать? Скольких смогли найти? — Уходи, — сказал я. Кир дернулся. — Саша, она… — Я сказал, уходи, — повторил я, не повышая голоса. — Ты сделала своё дело. Я понял. Кукла смотрела на меня еще секунду. Потом развернулась — бесшумно, как тень — и направилась к окну. Она разбила стекло одним ударом стальной руки. Холодный ветер ворвался в кабинет, разметал бумаги на столе, зашевелил шторы. Она постояла на подоконнике секунду, полуобернувшись. Наши взгляды встретились в последний раз. В её глазах не было ничего. Она прыгнула. Вниз, в темноту. Я подошел к окну. Посмотрел вниз — никого. Только карниз на полметра ниже, да козырек. И ночной город, равнодушно горящий огнями. — Твою мать, — выдохнул Кир за моей спиной. — Она была здесь всё время, Саша. Всё время, пока мы базарили. Сидела в твоем кресле. В трех метрах от тебя. Слушала. — Знаю, — ответил я, не оборачиваясь. Я смотрел в разбитое окно, на холодную ночь, и чувствовал, как внутри закипает странное, незнакомое чувство. Что-то, от чего мурашки бежали по спине. Она могла убить меня. Легко. Пока я сидел и торговался с Шустрым. Пока пил кофе. Пока крутил кольцо. Она была в шаге. Но не сделала этого. Почему? — Что будем делать? — спросил Кир, убирая пистолет. — Убирать тела, — сказал я, отходя от окна. — И проверить. Про Шустрого. Статья 127.1. — А если это правда? Я посмотрел на стол. На черные цифры, которые она оставила. Аккуратные, ровные. — Тогда мы ничего не будем делать, — сказал я. — Пусть чистит. — Саша, она убила человека в твоем кабинете. Если это всплывет… — Не всплывет, — я посмотрел на него. — Убери тела. Чисто. Чтобы никто не знал, что эти двое вообще переступали порог моего дома. Кир кивнул. Вышел, чтобы вызвать людей. Я остался один. Смотрел на цифры на столе. 127.1. Торговля людьми. Я вспомнил лицо Шустрого. Его масляную улыбку. Его дешевые комплименты. Его желание угодить. И думал о том, сколько еще таких, как он, пожимали мне руку, пили со мной виски, называли себя партнерами. И за их спинами — цепи. Клетки. Проданные жизни. — Кто ты, Кукла? — спросил я пустоту. Я сел в кресло, в котором она пряталась. Оно еще хранило её тепло. Или мне показалось? Я закрыл глаза и попытался выкинуть из головы её образ. Не получилось. Чёрная маска. Ледяные глаза. Стальная рука, которая написала номер статьи, а потом переломала шею человеку, даже не дрогнув. И главное — молчание. Она не сказала ни слова. Не оправдывалась. Не объясняла. Просто пришла, сделала и ушла. Как призрак. Как правосудие. Я провел рукой по лицу. Глаза слипались, но я знал — сегодня не усну. Слишком много вопросов, на которые нет ответов. — Где я тебя видел? — прошептал я в темноту. И снова — тишина. Я сидел в кабинете, разбирал документы. Цифры, контракты, отчёты — всё как обычно. Скука смертная. На столе остывал кофе, который я забыл выпить уже час назад. За окном темнело, город погружался в вечернюю суету, а я всё ещё был здесь, среди бумаг, которые никто, кроме меня, не мог подписать. Я отвлёкся. Посмотрел на телефон. Чёрный экран. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка. Рита. За эту неделю я ни разу ей не написал. Не позвонил. Не приехал. Сам не знал почему — то ли боялся, что она оттолкнёт, то ли просто не хотел выглядеть навязчивым. После того вечера, после всего, что между нами было, я должен был быть рядом. А я молчал. Как дурак. Как трус. — Соберись, — сказал я сам себе. — Сначала дела. Потом — разберёшься с личным. Я отодвинул телефон подальше, чтобы не отвлекал, и снова взялся за бумаги. Но мысли о Рите не уходили. Её глаза. Её наркота. Её поцелуи. — Твою мать, — выдохнул я, откидываясь на спинку кресла. Телефон завибрировал. Я схватил его — слишком быстро, слишком жадно. Не Рита. Кир. — Слушай, — без приветствия начал он. Голос был напряжённым, без обычной нагловатой усмешки. — Там на твоём складе, на окраине, какая-то странная активность. Я выдохнул. Спрятал разочарование. — В каком смысле? — В прямом, — Кир зашуршал чем-то — то ли сигарету доставал, то ли бумаги листал. — Мои люди заметили. Машины подъезжают, люди ходят, свет в окнах мигает. А складом-то — пиздец как давно не пользовались. Я проверил — по документам он пустует уже полгода. Я нахмурился. Склад был моим — старый, заброшенный, но ещё пригодный для хранения. Я не пользовался им давно, предпочитая более надёжные точки. Но если там кто-то шастал — это могло быть проблемой. — Кто именно? — спросил я. — Наши? Чужие? — Не разобрали, — Кир выдохнул. — Машины без номеров, люди в тёмном. Но активность — серьёзная. Не просто бомжи. Что-то движется. — Соболь? — предположил я. — Может быть, — Кир помолчал. — Или кто-то третий. Не знаю. Но там явно не наши. Я встал из-за стола. На секунду задержался, посмотрел на телефон. Чёрный экран. Ни одного сообщения от неё. Я сам не писал. И она молчала. — Саша? — Кир позвал. — Ты там? — Да, — я потянулся к вешалке за пиджаком. — Сейчас выезжаю. — Ты уверен? Может, отправим группу, а ты подождёшь… — Не люблю загадки, — перебил я. — Люблю факты. А факты — на месте. Я поехал. — Тогда я с тобой. — Нет, — я надел пиджак, проверил, на месте ли кобура. — Ты оставайся на связи. Я возьму Илью. Если что — подстрахуете. — Ладно, — Кир вздохнул. — Но будь осторожен. Не лезь, если что-то не так. — Я всегда осторожен, — ответил я и сбросил вызов. Я вышел из кабинета, прошёл по коридору. Илья уже был в прихожей — услышал шаги, поднял голову. — Александр Владимирович? Куда едем? — На старый склад, — сказал я, застёгивая пуговицы пиджака. — Там какая-то активность. Кир говорит, люди ходят, свет мигает. Илья кивнул, не задавая лишних вопросов. За это я его и ценил. На выходе я остановился. Посмотрел на телефон. Написал Рите сообщение: «Как ты?» Потом стёр. Написал: «Прости, что молчал. Много дел». Тоже стёр. Написал: «Я скучаю». И снова стёр. — Едем, — сказал я Илье, убирая телефон в карман. Через пять минут мы уже выезжали со двора. Я сидел на заднем сиденье, смотрел в окно на проплывающие огни города и думал о том, что Кир сказал: «Что-то движется». Если это люди Соболя — значит, старик решил расширяться на мою территорию. Если кто-то третий — тем более хреново. Не люблю, когда на моей земле шастают без спроса. А ещё я думал о Рите. О том, что не писал ей целую неделю. О том, что, возможно, она решила, что я передумал. — Сколько ехать? — спросил я у Ильи. — Минут сорок, — ответил он. — Если без пробок. — Езжай быстрее. — Слушаюсь. Машина рванула вперёд, разрезая вечерний город. Я крутил кольцо на пальце и смотрел в темноту за окном. Что-то подсказывало мне — эта поездка не будет обычной проверкой. Склад встретил нас тишиной. Запах ржавчины, бетонной пыли и старого мазута. Тусклые лампы под потолком мигали, отбрасывая длинные тени. Никого. Пусто. Только я, Илья и двое моих людей, которые рассредоточились по периметру. — Кир сказал, здесь будут люди, — тихо сказал Илья, держа руку на кобуре. — Кир ошибся, — ответил я, оглядываясь. И тут я понял, что мы не одни. Она стояла в дальнем углу, у стены. Чёрная маска, тёмная одежда, левая рука — стальная, тускло блеснувшая в мигающем свете. Кукла. Просто стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Как ждала. — Ты, — сказал я, не повышая голоса. Она не ответила. Ни слова. Только наклонила голову, как будто спрашивала: «Что, Громов, не ждал?» — Это ловушка, Александр Владимирович, — прошептал Илья, выхватывая пистолет. — Она заманила нас. — Не стреляй, — приказал я. Но Илья не услышал. Или услышал, но страх и инстинкты сработали быстрее. Он выстрелил. Грохот в бетонном помещении ударил по ушам. Пуля пролетела мимо — Кукла сместилась в сторону быстрее, чем я успел моргнуть. Она двигалась как жидкость, как тень, как что-то нечеловеческое. Илья выстрелил второй раз. Третий. Пули уходили в пустоту, в стены, в бетонные колонны, высекая искры и крошку. А она приближалась. Она была на нём быстрее, чем я успел крикнуть «Стой!». Её правая рука перехватила запястье Ильи с пистолетом. Левая — стальная — сомкнулась на стволе. Я услышал хруст. Она согнула ствол голыми руками. Точнее — одной рукой. Стальной. Илья охнул, попытался отшатнуться, но не успел. Кукла ударила его локтем в лицо — резко, коротко, без замаха. Кровь брызнула на бетонный пол. Он пошатнулся, но не упал — она не дала ему упасть. Схватила за ворот куртки, рванула на себя и всадила колено в солнечное сплетение. Илья выдохнул с хрипом, сложился пополам. Она отпустила его, и он рухнул на колени, хватая ртом воздух, лицо в крови, руки беспомощно висят. — Илья! — крикнул я, делая шаг вперёд. Кукла повернулась ко мне. Глаза над маской — ледяные, пустые, но в них промелькнуло предупреждение: «Не лезь». — Ты покалечила моего человека, — сказал я, сжимая кулаки. Она не ответила. Сделала шаг ко мне. Я не отступил. Ярость закипала в крови. Илья — мой человек. Он просто испугался. Он не знал, что делать. Она могла уйти. Могла просто исчезнуть, как всегда. Но она осталась. И теперь стояла напротив, в трёх шагах, и смотрела на меня пустыми глазами. — Ты думаешь, я боюсь тебя, Кукла? — спросил я, срывая пиджак, чтобы не сковывал движения. — Я видел, что ты делаешь. Я знаю, что ты убиваешь мразей. Но Илья — не мразь. Он просто дурак. И ты не имела права его трогать. Она наклонила голову. И вдруг — я не понял, как это произошло — она оказалась рядом. Её стальная рука взметнулась вверх, и я едва успел блокировать. Боль вспыхнула в предплечье, отдала в плечо, в позвоночник. Она била без жалости, но не насмерть. Просто ставила на место. — Ты… — начал я, но договорить не успел. Она ударила снова. На этот раз открытой ладонью — стальной — в грудь. Меня отбросило назад, я не удержал равновесие, завалился набок и ударился щекой о бетонную колонну. Боль вспыхнула мгновенно — острая, горячая, разлилась по скуле, отдала в висок, в челюсть, в зубы. Вкус крови во рту — разбил губу изнутри. Я сполз вниз, прижимая руку к лицу. Колонна была холодной, шершавой, впивалась в спину. Воздух вышибло из лёгких, дышать было больно. В ушах звенело. Перед глазами всё плыло — бетонный пол, тусклые лампы под потолком, её тень, нависшая надо мной. Кукла стояла в трёх шагах. Смотрела сверху вниз. Её левая рука — стальная — была поднята для следующего удара. Но она не била. Ждала. Я провёл языком по разбитой губе. Кровь. Металлический привкус. Сплюнул на бетон. — Бей, — выдохнул я, глядя на неё снизу вверх. — Если собираешься — бей. Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то. Узнавание? Или мне показалось? Она медленно опустила руку. Развернулась. Пошла к выходу. — Стой! — крикнул я, пытаясь встать. Ноги не слушались, грудь горела, в голове шумело. — Стой, я сказал! Она остановилась у двери. Полуоборот. Посмотрела на меня через плечо. И вдруг… наклонилась. Подняла с пола мой пиджак, который упал, когда я сорвал его. Бросила его мне. Небрежно, как собаке кость. Я поймал пиджак чисто на рефлексе. Посмотрел на него, потом на неё. Она развернулась и вышла. Бесшумно. Как тень. Я остался сидеть у колонны, с пиджаком в руках, и смотрел на дверь, за которой она скрылась. Рядом стонал Илья, пытаясь подняться на четвереньки. — Александр Владимирович… — прохрипел Илья, сплёвывая кровь. — Вы целы? — Жив, — ответил я. Я посмотрел на пиджак. Она бросила его мне. Просто бросила пиджак и ушла. — Что это было? — спросил Илья, садясь на пол, прижимая руку к разбитому носу. — Не знаю, — честно ответил я. Я встал, опираясь на колонну. Грудь саднила — наверное, трещина в ребре. Или просто сильный ушиб. Она могла убить меня. Могла. Ударом стальной руки по голове, по виску, по горлу. Не убила. Почему? Я вспомнил её глаза. Те самые, которые смотрели на меня, когда она занесла руку для удара. В них не было ненависти. Не было жестокости. Было что-то другое. Что-то, что я не мог понять. — Она пожалела нас? — спросил Илья, утирая кровь рукавом. — Не знаю, — повторил я. Я посмотрел на дверь, за которой она исчезла. Чёрная маска. Ледяные глаза. Стальная рука, которая могла убить, но не убила. — Кукла, — сказал я вслух, пробуя имя на вкус. — Кто ты? И почему ты не добила меня? Никто не ответил. Только ветер гулял по пустому складу, поднимая пыль с бетонного пола. — Едем, — сказал я Илье, направляясь к выходу. — В больницу тебя. — А вы? — Я в порядке, — соврал я. — Жив. Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Я сел в машину — за руль, потому что Илья был в состоянии только сидеть на пассажирском и держаться за разбитый нос. Я завел двигатель. Посмотрел в зеркало заднего вида на склад, который остался позади. Там, внутри, на бетонном полу, остались следы крови Ильи и моя злость. И вопрос, который не давал покоя. Почему она не убила меня? Я достал телефон, набрал Кира. — Саша, ты где? — спросил он. — Была встреча, — ответил я. — С Куклой. Кир замолчал. — Ты жив? — Как слышишь, — я усмехнулся. — Илья в больницу заедет. А я — домой. — Что случилось? — Илья в неё выстрелил, — сказал я. — Она отмудохала его. И мне прилетело. Но не убила. Могла — не убила. Кир молчал долго. — Зачем? — спросил он наконец. — Не знаю, — ответил я. — Может, я ей нравлюсь. Кир хмыкнул, но смеяться не стал. — Приеду — расскажешь, — сказал он. — Береги себя. Я сбросил вызов. Посмотрел на свои руки — на правой, живой, начал проступать синяк от блока. Она била сильно. Профессионально. Но не насмерть. — Кто ты, Кукла? — прошептал я в темноту салона.