Метаморфоза.

***

      По уходу Пьеро и Виттории стало только хуже. Малышня оказалась не на возраст активной, даже чрезмерно. Поймав обоих детёнышей за шкирки, Арлекин садит их на землю в центре кухонного шатра, пытаясь выдумать что-то такое, куда можно неуемную энергию вылить. Но они, как несмышленные жучата, расползаются вновь. — Да подождите! — в отчаянии вскрикивает кукловод, снова хватая пуховые загривки, чтобы вернуть на прежнюю точку. — Всё, сидеть. Сидеть!       Давит, на хрупкие плечи, призывая прижать пятые точки к полу, но выходит это скверно. Флавио — сел, а вот братишка его рогами упёрся в нежелании подчиняться. Как пасть открыл, так сердце Арлекина в пятки упало. — Не смей!       И с щелчком челюстей захлопнул, прижимая палец к губёшкам, теперь недовольно кривящимся в пародии на отцовскую гримасу. — Угх, ну копия! Так бы и задушил, — шипит про себя, неохотно сменив кнут на пряник: теперь рука от лица на макушку переходит, похлопывая по кудрявым волосишкам. — кто это у нас тут такой славный? Такой хорошенький и…       Но план не увенчался успехом, Бригелла набрал воздуха полную грудь и завопил, так, что из глаз змея звёзды посыпались.       Не прошло и получаса, а он уже готов выть от отчаяния, остро осознавая, в какую ловушку себя загнал. Память бы нарисовала воспоминания о недавнем разговоре с Шутом (о как он был глуп, когда посчитал это хорошей идеей!), но от перезвона высоких нот, любая мысль рассыпается разбитым фарфором без возможности собраться обратно. Арлекин бы и рад что-то предпринять, как-то малыша успокоить, но даже ладоней от ушей оторвать не может, подсознательно боясь оглохнуть на всю оставшуюся жизнь.       В такой патовый момент его и застаёт глава цирка, войдя в шатёр, вероятно, за чем-нибудь сладеньким к чаю. Его фигура замирает на входе. С леденящим душу спокойствием поворачивает голову в сторону троицы, и совсем чуть-чуть изгибает тонкую бровь.       Не произнеся ни слова, Шут подходит ближе, остановившись у бока скрюченного от страданий кукловода, опускает корпус и протягивает к ребёнку совершенно пустую ладонь, будто показывая что-то на ней. И, о чудо, бесёнок действительно затыкается, в удивлении уставившись на перчатку перед собой. — Что ты… — Арлекин успевает только слезинку сморгнуть, с неприязнью щуря взгляд на фокус. Но Шут не объясняет, а демонстрирует.       Делает элегантный поворот запястьем, пошуршав пальцами, отчего Бригелла насторожился, как охотничий щенок при виде игрушки, а после, также грациозно, как бы из неоткуда, вынимает чайную ложку, вогнав малыша сначала в ступор, а после восторг. Цепкие коготки тут же впились в человеческую руку, нагло отнимая предмет. — Ты спорил с ним? — и, хоть голос главы оставался спокойным и ровным, сквозь этот выверенный тон Арлекин различил нотки насмешки. — Я? Нет. С чего ты взял? — Просто.       Он распрямился во весь рост, убрал одну руку за спину, и вернулся к кухонному столу, чтобы подготовить себе поднос.       Арлекин почувствовал зуд под кожей от этого «просто», не говорящего ничего толкового, но больно задевавшего хрупкое эго. Нахмурившись, он садится на пол, скрестив ноги и подперев щеку ладонью. — Как ты понял, что он заткнётся из-за ложки? — Дело не в ней, а в движении, — переливая кипяток в чашку, Шут ставит чайник на место, затем добавляет немного сахара и мерно помешивает ароматную смесь. — мне нужно было переключить его внимание на что-то другое. Как я понял, он хотел показать свой характер, возмущаясь на что-то сделанное тобой. Вот и всё.       Отстранившись к кухонным шкафчикам, он рассматривает полки на наличие десерта, и благополучно находит оный: пара упакованных домашних вафель, воздушных и мягких, идеально подходящих для неспешной бумажной работы. — Уже решил, чем их займёшь до обеденного сон-часа? — Они должны спать после обеда? — Могут выключиться и раньше, если ты хорошенько их вымотаешь.       Простукивая коготком по краю маски, Арлекин замолкает. Ни одной дельной мысли: он мог придумать тысяча и одно развлечение для их матери, но что делать с детёнышами? Он раздраженно вздыхает, вытирая лицо.       Именно такой реакции, похоже, Шут и ожидал. Ему не нужно оглядываться, чтобы знать, в каком плачевном состоянии находится собеседник. Этот полный усталости и провала вздох сказал достаточно, чтобы собрать мысленное бинго иллюзиониста. Поставив вафли на поднос, он садится на стул, закинув одну ногу на другую, и с почти невинной улыбкой взглянул на чёрную спину артиста. — Я думаю ты мог бы…       Но закончить не успевает. Арлекин вдруг щелкает пальцами, поймав идею за хвост, и вскакивает с места, чтобы броситься в сторону коробок с реквизитом. Шарится там с полминуты, но так ничего не найдя из нужного, с досадой выпрямляется, оглянувшись на невольного собеседника. — Присмотри за ними, я быстро, — и, так и не увидев одобрения или отказа, вылетает из шатра на свет Божий.       Шуту остаётся только бесшумно вздохнуть, переводя взгляд на детёнышей, уже разбежавшихся по разным углам. Флавио теперь ковырял ложкой деревянный угол ящика, стоявшего у самой стены натянутого тента, а Бригелла уполз открывать новые просторы в другом конце скромной площадки. — Флавио, — мягко позвал мальчика мужчина, чуть наклонившись вперёд. Но тот не отозвался, будто имени своего вовсе не знал. Шут замечает, как дрогнул длинный серебристый хвост, пока его владелец с недетской сосредоточенностью вышкрёбывал с дерева занозы.       Тогда Шут сменил тактику, мягко похлопав себя по колену. Ткань зашуршала, и уши зверёнка повернулись назад меньше, чем на полсекунды. Когти мужчины проходятся по штанине снова, на этот раз шурша дольше и громче, всё-таки вынудив Флавио переключить внимание на новый источник звука. — Иди сюда, — он раскрывает ладони, ожидая выполнения мягкого приказа, но малыш не двигается. Его чёрные зрачки и радужки, занимавшие почти всё пространство глазного яблока, устремлены только на руки с тонкими пальцами, ожидая какого-то нового звука или действия. И, когда этого не следует, он поднимает свою маленькую головёшку на маску главы цирка. — Ну? Брось ложку, иди ко мне. Давай.       И как бы сомневаясь, взвешивая все «за» и «против», Флавио всё же подчиняется, бросив наскучившую кухонную игрушку на пол, резво поковыляв к старшему.       Никогда прежде Шуту не приходилось видеть детёнышей своего рода так близко, что звучит зло иронично, учитывая, сколько лет существовал он и цирк под его покровительством. Он видел взрослых и молодых, в массе своей — они охотнее посещали цирк, просили помощи или даже предлагали её взамен, когда такая возможность имелась. Реже встречались старики, чьи глаза, бывало, мутнели не от травм, а подхода срока жизни к концу. Были даже молодые и не очень мамы, но приходили они одни и выглядели плачевно, зашуганно и утомленно, как мыши, живущие в кошачьем приюте. За таких сердце Шута всегда сжималось больнее всего, побуждая уверовать в необходимость исполнения их общей цели сильнее.       Монстров нещадно притесняли, и кто-то должен был это исправить.       Однако, возвращаясь к посетителям цирка… Из самых молодых «гостей» можно было назвать подростков и юнцов. Их отличал воинствующий дух и непоколебимая жажда перемен. Зачастую, они не брали мясо для себя: они делали это для членов семьи, друзей, знакомых. Играли в героев до того момента, пока тело не иссохнет до скелета. Тогда рассудок мутнел, а жар спадал. Тогда они начинали есть сами, но тихо и молча, как бы стыдясь того, что вынуждены отнимать чью-то порцию.       Все посетители (или их подавляющее большинство, тут уж Шуту вспомнить сложно) имели человеческие черты, что говорило о многократном людоедстве. Оно и не удивительно, конечно, любой взрослой особи не прожить на одной только животной дичи. Человек — основа их чудовищного рациона. И тем не менее, эти крошки Пьеро и Виттории, были совсем не готовы к грубому мясу и сладковатой крови рода «homo». Питаясь исключительно молоком матери и смесями, они состояли из первородных животных черт, мало напоминая даже собственных родителей.       Рассматривая мордочку Флавио, чуть вытянутую в челюстях, глава цирка задавался вопросом о том, как далеко они ушли от своих корней в попытке адаптироваться к людскому обществу. Находясь в колеблющейся середине, труппа, вероятно, была чужой даже для представителей их вида. Не раз Шут замечал мелькавшие на лицах «особых гостей» некое странное презрение и даже щепотку страха, несмотря на то, что каждый из них был искренне благодарен помощи артистов. Он знал — это, ничто иное, как глубинная первобытная реакция на опасность. Своего рода осколок инстинкта, требующего спасаться от предмета подозрительно похожего на человека.       Страх перед собственной добычей — не особенность монстров. Эволюция зла и беспощадна: также, как львы опасаются рогов буйволов, а медведи — копыт лосей, так и монстры вынуждены стать изобретательнее в своей охоте, если хотят не оказаться сомнительным воспоминанием на страницах истории.       Шут оттягивает припухлые губы малыша, чтобы посмотреть на проблески молочных клыков: они ровные, крошечные, но даже без демонстрации смертоносные. И осознание этой небеспомощности заставляет его почувствовать некую тень облегчения. Конечно, такой годовалый щенок не справится с человеком, но по крайней мере, природа позаботилась о том, чтобы наделить его хоть какими-то инструментами самозащиты.       «Интересно, они достались ему от Пьеро?»       От давления чужих пальцев Флавио поморщился, недовольно оскалился, высунув желтый язык, и принялся остервенело чихать. Звонко так, как потревоженный колокольчик. — Будь здоров, — сквозь улыбку, Шут отпускает его, теперь поглаживая по белокурым волосам: мягким, как пух и шапки одуванчиков. Это точно досталось ему от отца.       Он хотел сказать крошке что-то ещё, но услышал шум за стеной шатра. — …ты не можешь этого сделать! — в строгом тоне голоса глава цирка безошибочно узнаёт дотошность Билетёра. — К тому же, это травмоопасно! — Это не травмоопасно, потому что я делал вещи похуже с их отцом и как видишь, он бегает живой и здоровый! — Их отец — взрослая особь с крепким иммунитетом и… — И крепкой рукой, да-да, а теперь отвали!       Спор прекращается в момент, когда на развороте Арлекин едва не врезается выплывшую из неоткуда фигуру Шута. Прямо так, чуть из рук все свои «игрушки» не выронив, он уставился на не шибко довольное лицо начальника с ребёнком на руках. Лупоглазое отродье теперь крепко держало опекуна за один из сиреневых колпаков, как мартышка шкурку матери. — Что здесь происходит? — Ничего! Я за реквизитом ходил, — недовольно рявкнул артист, всплеснув свободной от коробки рукой в сторону Билетёра. — а этот пристал, как будто ему больше заняться нечем! — Начать стоит с того, что ты вёл себя крайне подозрительно, носясь из зелёного шатра на склад и обратно, — начал было обвинённый, скрестив руки на груди. — а когда ты сказал, что всё это для полугодовалых детей стало ещё хуже! — Им не полгода, — равнодушно поправил Шут. — Не важно! — брякнул Арлекин. — Какая разница сколько им? Важно то, что они как котята: тупые и дикие. В чём опасность гребённого лазера, а?       И, чтобы подчеркнуть свои слова, он достаёт из коробки лазерную указку, включив её прямо на Билетёра. Сначала указал зелёной точкой на его пуговичку на белом воротнике (вызвав ажиотаж у Флавио), а после с ядовитым хихиком ослепив его глаза. — Гад! — рявкнул мужчина, закрыв лицо идеально чистой перчаткой. — Дай сюда! — Нет! — он выключил лазер, но только для того, чтобы спрятать обратно под остальной реквизит.       Флавио тут же опустил голову на ящик в руках дяди, подозрительно медленно расцепив коготки на ткани колпака. Впрочем, Шут этого не заметил. — Я вынужден согласиться с Арлекином, в лазерной указке нет ничего опасного, пока она не направлена кому-то в глаза, — он вздохнул, кивнув артисту, чтобы тот продолжил «перебор» своих идей. — Тц, британские учёные проводили исследование, в котором говорилось о том, что подобные указки вредят даже самим кошкам, — Билетёр заумно поправляет рукава нисколько не смявшегося пиджака. — из-за них у животного создаётся обманчивое впечатление об охоте и, не получив заветной добычи в конце (так как это всего лишь световая точка, а не физический объект), они склоны впадать в апатию и даже депрессию.       Шут не шибко этому пассажу поверил, и видя это в наклоне его головы, он дополнил: — Это было написано в газете, которую я заносил тебе сегодня утром. — Ох, я ещё не открывал её, оставил на вечер. — К слову, не забудь заглянуть в курсы валют. — Там что-то сильно поменялось? — Доллар снова…       Но их диалог прервался внезапным хлопком. С прыткостью белки-летяги, в коробку Арлекино запрыгнул позабытый всеми Флавио, нырнув мордой и ручонками в свалку предметов и инструментов так грациозно и естественно, что сердца всех троих взрослых остановились в ту же секунду.       Войдя в массу реквизита всей верхней половиной тела, он оставляет снаружи только вставший дыбом хвост и ноги, испуганно задрыгавшие, потеряв опору. Жалобный визг довел Билетёра до потемнения в глазах. Ну всё, угробили. Малыш нашел лбом какой-нибудь метательный нож или того хуже. Может выколол себе глаз? Разбил голову?       Мужчина ослабел в коленях, опав назад, как пересохший лист. Под звук его мягкого падения, Шут аккуратно вытаскивает крошку из коробки, потягивая за вздымающиеся и дрожащие от всхлипываний бока. И без того бледные лица артистов приобретают живой оттенок лишь тогда, когда видят чистую от ранок или даже ссадин мордашку Флавио. Малыш не пострадал, просто испугался, когда вместо мягко приземления почувствовал грубые грани реквизита.       И Шут, и Арлекин, как не дышали всё это время, судорожно выдыхают. — …там действительно было что-то острое?       Кукловод криво ухмыльнулся, чувствуя, как по загривку стекает капелька ледяного пота. Вместо тысячи слов и оправданий, он вынимает из коробки длинное лезвие метательного ножа Пьеро. — …я планировал вернуть его папеньке пару забытых им штучек…

***

      По возвращению к реальности голова Билетёра всё ещё кружилась. Не то, чтобы он был сильно чувствительным персонажем, просто не выносил вида некоторых вещей. Например того, как подвергают себя опасности дети его старых друзей. Без пяти минут племянники.       Шут протянул ему в руки стакан с холодной водой, но мужчина тактично отказался, принимая сидячее положение. В шатре царила относительная тишина. По крайней мере, мир. Рядом с ними, на кофейном столике у кресла, лежала стопка газет, поднос с графином и пара тканевых кукол, сделанных Арлекином. Сам он, как бы обиженно, сидел к старшим спиной, водя палочкой по полу к которой на белой верёвочке была привязана ещё одна куколка: неудавшаяся версия Доктора, слишком сильно напоминавшая толстого чёрного воробья. Он набил её ватой, отчего птичка не могла ни летать, ни подпрыгивать, а только кататься вслед за верёвочкой, иногда перекатываясь на округлый бок.       Всё это кукольник делал не из собственного желания или перфоманса, а для того, чтобы увлечь игрой Флавио, притаившегося за ножкой стула. — Мне кажется так быть не должно, — возмутился Билетёр, завидев картину перед глазами.       Шут изогнул тонкую бровь, обратив свой взор на коллегу. Сидя рядом с ним в другом кресле, он медленно похрустывал успевшими засохнуть вафлями. — Я имею в виду, они же не животные, — объяснил мужчина, указывая то ли на Арлекина, то ли на Флавио, прыгнувшего на птичку и уже дравшего её задними лапами. — с ними нельзя так обращаться! — Почему нет? — пожал плечами кукловод, подперев щеку кулаком. — Они даже не разговаривают. — А ты судишь о наличии разума только по способности говорить?       Он скучающе закатывает глаза, даже не пытаясь Билетёра передразнить. Иногда этот мужчина был невозможно придирчивым. — Хочу высказать своё «фи» касаемо этой ситуации, — он поднимает указательный палец, как бы демонстрируя всю важность последующих слов, которые никто кроме него не слушал. — если мы будем обращаться с этими крошками, как со зверьми, то будем развивать их первобытную натуру, а не «человеческую» часть интеллекта. С ними следует играть как с детьми людей! Это ведь новое поколение в нашей труппе, шанс взрастить то самое среднее звено между человеком и монстром!       Шут промолчал, хотя на его поддержку Бил надеялся больше всего. Похоже глава цирка был озабочен чем-то другим, наблюдая за тем, как Флавио рыча и потявкивая пытается оторвать голову птичке. — Как давно ты интересуешься наукой? — возмутился Арлекин, теперь повернувшись к собеседнику полубоком. — Можно подумать тебя воспитывали, как человека. — Но мои родители не знали повадок рода человеческого! — Ах да, точно, — он язвительно ухмыльнулся во все акульи зубы. — твое детство же проходило во времена мамонтов. То-то ты такой образованный не в меру. Предлагаешь дать им по копью в руки и на саблезубого тигра погнать? Это достаточно «по-человечески»? — Арлекин! — Что? Скажи, где я не прав, потому что мне кажется люди только этим и занимаются, — артист всплеснул руками, встав на ноги. Перечисляя, он загибает пальцы. — Сначала они истребили почти всю живность в эпоху ледникового периода, потом истребили всех своих человеческих конкурентов, вроде тех, что назывались. ах… ммм… неандер… нео-дэр-тальцев? Ты понял меня, в общем! А потом они придумывали ещё тысячи и один способ по уничтожению уже себе подобных, только из соседних городов и деревень. Ты считаешь, что мы должны воспитывать этих щенят, как людей? Чтобы они мыслили, как люди? Пусть будут зверьми. Хотя бы на первых этапах развития. — Это не то, к чему я вёл! Ты радикален, как мальчишка в пубертате, — закинув одну ногу на другую, Билетёр поправляет складочки на ткани, высокомерно вскинув подбородок. — Впрочем, не могу винить тебя в этом. Ты ведь действительно ещё зелёный во всех отношениях. — Старый пень. — Недоросль. — Сам ты водоросль! — Где Бригелла?       Оба спорящих оглянулись на главу цирка, теперь медленно и внимательно озирающегося по сторонам. — Ты ведь видел его последним, — неуверенно протянул Арлекин, тоже принявшись оглядывать шатер. — где-то здесь, вероятно? Он же не мог выйти на улицу. — Я был уверен в том, что услышу его, если он заберётся куда-то, куда не стоит. Но…       Теперь две пары глаз устремлены на Шута так, как будто он был Богом, внезапно предавшим своих самых верных последователей. — …но я, кажется, потерял его.

***

— Бригелла! Солнышко, ты где?       Обливаться холодным потом и тревогой — ощущение не из приятных. Неудивительно, что Шут предпочитал избегать ситуаций, когда приходилось это испытывать. На самом деле, он был крайне внимательным человеком, но почему-то именно в этот раз допустил не свойственную ему ошибку: просто проморгал. Позабыл, какого это всегда оставаться на чеку, и вот результат: весь цирк стоит на ушах в хлипком балансе между суетой и деланьем вида абсолютной нормальности. Не то, чтобы он боялся гнева Пьеро за потерянного сына. Он вообще его не боялся. Просто не хотел лишнего шума и причин сомневаться в своём лидере. Это — проступок, крошечный и незначительный, а не повод подорвать доверие к непоколебимому всезнанию Шута.       Посему, все трое ходили на цыпочках у красного шатра, разыскивая Бригелла одними только рецепторами, свойственными исключительно монстрам. Но ни следов, ни запаха найти не удавалось. Крошка был настоящей тенью, не оставлявшей никаких намеков на то, куда ушел и какую цель преследовал.       Его искали не только артисты, но и дураки: Шут незамедлительно распорядился околдованным людям распределиться по всему цирку на случай самого ужасного варианта развития событий: сегодняшний день — выходной, но это не значило, что к ним в гости не могут пожаловать обычные горожане или монстры. Столкновение что с первыми, что с последними крайне нежелательно. Шут не сомневался в добросердечности своих сородичей, но оставался хладнокровно прагматичен, допуская вероятность похищения.       От одной только мысли об этом его сердце уходило в пятки, а желудок сворачивало узлом. Он бы никогда не допустил этого! Никогда.       И всё же…       Флавио, наигравшись вдоволь, теперь посапывал шатре Шута, крошечной точкой закрутившись в клубочек по центру его роскошной кровати. Обнимая в цепких лапах разорванную в клочья куклу, он оставался под надзором одного из дураков, даже не подозревая о том, что происходит за тканевыми стенами навеса.       В этом беспокойстве проходит добрый час, по истечению которого, у всех членов труппы поднимается уровень кортизола. Если Бригелла действительно ускакал недалеко от кухни, значит так или иначе должен был попасть кому-то на глаза. Но его не было! Не было уже больше шестидесяти минут и сорока шести секунд! — Шут.       Упомянутый аж вздрагивает, как сдавленная и отпущенная пружина. Оглядывается за плечо на Билетёра так недовольно и хмуро, что тот в моменте растерялся. — Мы нашли его. — Oh, graças a Deus! — он выдыхает, слишком шумно для человека держащего всё под контролем. — Где? — У Доктора.       Они оба срываются с места, чтобы проследовать меж шатров к окраине поляны. И чем дольше они идут, тем громче колотилось сердце в ушах иллюзиониста. Страх за пропавшего малыша пересиливал негодование от того, что Доктор мог так далеко с ним находиться от цирка. Смягчала ситуацию робкая гипотеза о том, что, может быть, мужчина просто случайно нашел его там, а не увел самостоятельно или того хуже.       Хотя, куда уж хуже?       Он поседеет раньше положенного биологией срока.       Заслышав перезвон медных колокольчиков, высокая фигура в чёрном плаще оглянулась, устремив длинный птичий клюв в сторону дуэта. Глядя только на маску под капюшоном сложно сказать, что чувствует её владелец: страх, радость, облегчение? Как бы там ни было, он не успевает ответить, первым рот открывает Шут. — Где? — так прямолинейно и строго, будто уже обвинял Доктора в похищении.       Но тот угрозы в тоне не почувствовал: открыл поля плаща, вытянув руку к ветви толстого дерева, чтобы указать на пухлый комок безобразия, каким-то волшебным чудом покрывшимся перьями и… кровью.       Тут то сердце иллюзиониста окончательно остановилось. Всё. Умер. И он умрёт прямо здесь, стоя перед своими коллегами по несчастью, от одного только вида спины малыша, всей обляпанной в грязи, перьях, ветках и крови.       Считав подступивший к здоровью главы цирка инфаркт, Доктор, как и полагается врачу, схватил его массивной рукой за локоть, удерживая на ногах, и ровным, не требующих пререканий тоном сказал: — Он живой.       Это, впрочем, не помогло. — Нужно снять! — и уж было ринулся вперед, но и здесь его опередила высокая фигура мужчины, без труда доставшая до нужной ветки, чтобы взять толстые бока комочка и буквально с силой отодрать от коры.       Бригелла зашипел так злобно, как будто докторская рука его сжала слишком сильно, переломав все рёбра. На деле, держали малыша нежно и аккуратно, и единственным источником угрозы выступали покрытые кровью бледные коготки одичавшего монстрёнка, теперь не на жизнь, а на смерть сопротивляющегося возвращению в руки Шута. Его чёрный хвост, тонкий и длинный, завился вокруг запястья мужчины, как металлическая проволока, передавив кровоток. Копна кудрявых волос собрала дары леса, включая листья, песок и даже маленькие камушки. Вся плоская морда в крови, грудка тоже и лапы. И только с такого расстояния Шут услышал: кровь не его, а животного. Птицы, скорее всего. — Он задушил птенца в гнезде лесного голубя, — пояснил Доктор, видимо, всю эту сцену пронаблюдавший воочию. — но съесть не смог, просто порвал и бросил. — А я говорил! — взвился всё это время молчавший Бил. — Я говорил, что если воспитывать их, как зверят, таковыми они и будут! А если бы вы послушали меня… — Он не читал бы газету в шатре, даже если бы мы обращались с ним, как с человеческим ребёнком, — охладил его Доктор, убрав руки обратно под плащ. — Это естественное и здоровое поведение для нашего вида. — Он убил птенца не для того чтобы съесть. Это насилие ради насилия! — Все дети жестоки, но не от внутреннего садизма, а потому что к этому их может что-то подтолкнуть. В случае него, — он указал на сердито пыхтящего Бригелла, наконец переставшего драться, и теперь относительно мирно сидевшего на сгибе локтя Шута. — это было попыткой охоты, которая продиктована инстинктом. Когда он подрастет… — Он будет вести себя также, но вместо птенца задушит посетителя! — Билетёр зашипел, не отступая ни на шаг. — Помяните мои слова, вы поступаете неправильно. Я всецело считаю, что детям в цирке не место. — …когда он подрастет инстинкты пойдут на спад, сменяясь здравомыслием, присущим разумным существам, — будто ничего и не было, продолжил Доктор.       Не услышав поддержки, мужчина в раздражении оглянулся на иллюзиониста, ожидая его последних решающих слов: — Ты тоже так считаешь? — Я считаю, нам всем стоит успокоиться, — отрезал он, одарив взглядом сначала фигуру в синем, а после и в чёрном. — на сегодня нервотрепки достаточно, вы доведёте меня до мигрени.       Не ожидая ответа, он развернулся на каблуке и направился обратно к территории цирка. Его ушей достигает раздраженный вздох контролера, что-то неразборчивое на португальском (вроде «Não acredito que isso esteja a acontecer. Preciso de um chá de ervas quando voltar») и, наконец, звук неспешного шага по рыхлой земле. Он поговорит с ним об этом позже, наедине и без свидетелей. А сейчас, следует вернуться в шатер, отмыть Бригелла и убедиться в том, что в пасть его не попало ничего из того, с чем слабый иммунитет не сможет справиться.       Поглядывая искоса на чёрную мордашку монстрёнка, фыркающего на манер ежа, Шут ловит себя на подозрительно забавной мысли: а не похож ли часом этот крошка на Арлекина? Он никогда бы не поверил в то, что Пьеро вздумается сбежать и навести своим исчезновением столько шуму.       Вздохнув, он качает головой, пытаясь отогнать вырисовавшийся за веками образ. Судьба — коварная и мстительная женщина. Одарить характером ненавистного некровного брата одного из первенцов, вполне в её стиле.