Метаморфоза.

***

      Стоять на коленях для Пьеро было не таким уж и редким явлением. Причиной могло стать наглое сбитие с ног недовольным человеческим прохожим, собственная неуклюжесть или, как в сегодняшний летний день, желание упросить Шута о непростительно наглом одолжении (чит. несмелой просьбе, держащейся на соплях, слезах и щенячьих глазках).       Глава цирка стоял прямо, гордо вскинув подбородок и скрестив руки на груди. Его поза источала абсолютное превосходство и стать, какая была присуща исключительно существам высшего света, достаточно образованным и смелым, чтобы смотреть на кого-то крупнее и сильнее свысока. Парадоксально то, каким крошечным казался на его фоне силуэт Пьеро: такой зажатый, вымотанный донельзя и совершенно отчаявшийся в своём желании добиться исполнения прошения. Точно волк в переноске для чихуахуа. — …я обещаю всё отработать к концу сезона! Никаких выходных, и даже если заболею, потеряв часы выступлений, возьму смены Арлекина по раздаче листовок, — и взгляда не поднимает, уставившись в загрунтованную землю под его туфлями. Совесть не позволяет смотреть в лицо названного брата прямо. Его ведь предупреждали, что всё этим делом кончится. И не послушал! Нисколько не прислушался, посчитав себя слишком умным. Вот проклятье!       Шут хранит долгое, беспощадно сдавливающее голову молчание. А как только артист решается снова открыть пересохшие губы, так вздыхает тяжко, одним только этим звуком выражая крайнюю степень неудовольствия и раздражения. — Я-я знаю! Я знаю, ты говорил об этом. Я знаю, что ошибся… Но разве эта ошибка такая уж страшная? Я-я ведь не подвожу никого из нас, просто прошу о совсем ничтожном… — Об отпуске. — Коротком! Очень коротком, всего пару дней!       Лицо главы помрачнело, брови сошлись к переносице. Он ударил его одной только силой этого строго взгляда, заставив сердце упасть с положенного места. — И не только это.       Здесь уж пришлось осечься Пьеро. Руки его мелко задрожали, пока в голове закрутился вихрь оправданий. В нервной привычке перенятой у Виттории, он облизывает губы, как будто это поможет сделать его речь более связной. — Я м-могу… — Прекрати, — тонкие руки Шута уходят за спину, голова чуть склоняется в бок, заставив колокольчики приглушенно прозвенеть. — во-первых, встань на ноги. Я не потерплю подобного унижения ни от кого из вас.       Артист замялся, но приказ выполнил. Разогнувшись в ногах, теперь он тонкой тростинкой возвышался над собеседником, всё ещё трусовато сутулясь и уводя взгляд. Вид его такой пристыженный и провинившийся, заставляет Шута незначительно смягчиться. — Во-вторых, объяснись ещё раз. Внятно и чётко, почему ты решил потребовать отпускной на две недели. — На одну! Мне хватит одной… — он спешно поднимает ладони, но как обжегшись, стушевался снова. Собирает остатки самообладания, и выдыхает, пытаясь упорядочить мысли: — Я… Я устал. Я не знал, что это будет так тяжело. Даже представить себе не мог! И… И…       Накаленные до предела нервы дают окончательный сбой, разрушив последний намёк на моральные (да и чего уж греха таить, физические) силы. Пьеро спешно оглядывается назад, окинув взглядом влажных глаз убранство и пустоту шатра, и только после этого позволяет себе расплакаться. Так по-детски открыто, как не плакал никогда на людях. — …пожалуйста скажи, что ты не отправишь её вон из цирка? Я справлюсь! Мне просто нужен выходной. Совсем немного, и я смогу вернуться в строй. Я возьму себя в руки! Я придумаю новые номера, если понадобиться как-то по-новому удивить зрителя. Я найду способ утихомирить их, чтобы никто из труппы больше не жаловался на детский плач и вопли. Я могу… Я даже могу…       Шут прерывает его поток слов одним движением руки. Но это только больнее бьёт по сердцу артиста. Он бы и рад замолчать, но слова сами с языка соскальзывают. — Пожалуйста, умоляю тебя, не заставляй меня с ними разлучаться! Если бы был способ их навещать. Если бы существовал такой инструмент, через который я мог бы связываться с ними, чтобы знать, что они в безопасности, я бы согласился. Мне было бы больно, но я бы не стал с тобой спорить! Я б принял. Я б не поспорил. Но сейчас — я не могу! Не могу, Шут! Я не могу дышать без неё, не могу спать не зная, что с ней и где она. Я не смогу выступать, я не смогу играть свою роль, если она не будет рядом со мной. Она мой воздух в лёгких, кровь в моём сердце, свет в глазах. И без неё я никто: я тень, блеклая копия себя. Пустая оболочка с разбитым, дрожащим от непреходящей тревоги сердцем. Я потерял свою любовь однажды, и второй раз не смогу это пережить. Поэтому я прошу тебя, поэтому я… — Пьеро.       Окликание отрезвляет лучше пощечины. Он поднимает лицо на Шута, с замиранием всего своего существа ожидая продолжения. Сурового приговора.       Но его не следует. Глава цирка только терпеливо кладёт руку на чужое плечо, в намёке на утешение поглаживая схуднувшую мышцу под тканью костюма. В воцарившейся тишине, он выжидает нужный момент, пока дыхание Пьеро не выровняется, а слезы не остановятся, оледенев на щеках. — Успокойся, я тебя услышал, — теперь голос тихий, по-родительски мягкий. Он осторожно потянул его за рукав, призвав наклониться, чтобы обнять, как нашкодившего ребёнка. Гладит вдоль понуро висящих колпаков, по широкой спине, выступающим лопаткам. — ты раздуваешь из мухи слона, потому что смертельно устал. Когда мы закончим, навести Доктора и попроси хорошего снотворного. Я предпочту знать, что ты проспишь больше положенного.       И, хоть Шут не делал и не говорил ничего особенного, отчего-то на душе Пьеро стало невыносимо тягостно. — Я чувствую себя отвратительно слабым, — он тихо вздыхает ему в шею, оголяя тот хрупкий элемент своей искренности, который был доступен немногим. — я боюсь. Я боюсь её потерять прямо сейчас. Как будто если я оступлюсь, то не смогу подняться снова. И этим обязательно кто-то воспользуется. И тогда… — Этого не произойдёт. — Но в ту ночь… — Оставь, — строгость проступает под мягкостью, грубо осекая на полуслове. Пьеро замолкает, не в силах спорить. — тебе нужно отдохнуть и восстановиться. Тебе и Виттории. Об остальном я позабочусь сам. — Но ведь… — Не скажу, что мне не тяжело брать на себя чужие обязанности. Но если это касается нашей семьи, здоровья и благополучия её членов, я выполню твою скромную просьбу без колебаний.       Пьеро рвано вздохнул, потревожив лежащие на его плече волосы. Закрыв глаза, припал к чужой груди в поиске опоры. — Спасибо, — говорит вслух, так тихо и уязвимо, что сердце Шута уколола ответная печаль. Он продолжает обнимать и гладить, утешать и быть рядом, даже когда собственные мысли уходят куда-то далеко в будущее.       Какими же зверятами на самом деле были эти двое мальчишек, раз измотали собственных и отца, и мать? Проблеск сомнения промелькнул в глубине подсознания, но тут же угас под непоколебимой уверенностью и отполированным годами и опытом хладнокровием: это дети Пьеро, а значит, члены их цирковой семьи тоже. Какими бы непоседливыми они ни были, Шут примет их, как родных.