Метаморфоза.

***

      Шут дал ему остаток суток на то, чтобы привести себя в порядок. После тяжёлого разговора, он возвращается в красный шатер, периодически запинаясь о собственные ноги, пока не достигнет полога.       Внутри темно. Темнее, чем было до появления в его жизни спутницы — Виттории. Но дело было не в нем и не в ней, а в них: двух крошечных комочках, сейчас чудом уснувших в своём уютном гамаке из цирковой ткани. Рядом с ними — кровать, уже принадлежащая самому Пьеро и любви всей его жизни, свернувшейся калачиком в своей ослепительно чарующей первородной форме. При одном только этом виде Пьеро возгорается желанием присоединиться: проскользнув внутрь, он в плавной спешке сбрасывает с себя одежду, как старую чешую, и обращается зверем, с нежностью самого робкого существа закручиваясь вокруг её спящей фигуры. Кровать прогибается под их общим весом, и на мгновение уши Пьеро встают торчком в страхе разбудить сопящих, но так и не дождавшись ни единого намёка на пробуждение, ложится обратно, удовлетворенно положив длинную морду на сгиб женской талии. Аромат жасмина и тёплого молока наполняет его легкие: запах ассоциирующийся с домом и безопасностью.       Он улыбается в полудреме, дивясь тому, как смог заполучить всё это счастье после ужасно долгих лет одиночества и глубинной душевной пустоты.

***

      Сначала были девять месяцев бессонницы, которые Пьеро проводил в образе сторожевой собаки, наматывая шаги вокруг своей возлюбленной. Потом были несколько часов мучительных, душераздирающих родов, во время которых он чуть не отправил собственную душу навстречу Коломбине. А теперь — семь месяцев Ада, которые, обыкновенно, начинались каждое утро одинаково.       Первым стабильно просыпался Бригелла: мальчишка с угольно-черными кудрями на макушке и яркими золотыми глазёнками, пожирающими мир вокруг с жадностью юного ученого. Он вопил так громко, что вздрагивал, бывало, не только красный шатер. На его каприз незамедлительно подрывался братец — Флавио. Второй малыш не вторил крикам, а в молчаливом шоке глядел на возмущенного соседа по гнезду, то ли в ожидании взрослого вмешательства, то ли в серьёзных думах о том, как самостоятельно горластого заткнуть.       Почти сразу на шум реагировала их маменька — Витториа. Так уж получалось, что Пьеро имел привычку уходить раньше детского «концерта» и посему не мог во всей красоте пронаблюдать за талантливостью своих генов. Она всегда брала на руки первым Бригелла, принимаясь ворковать над ним и укачивать (то есть, пытаться утихомирить любым гуманным способом). Иногда это срабатывало, а иногда к завываниям волчонка добавлялся истошный плач его брата.       Благостно, что в это утро такой сцены не произошло. Как и во все дни прежде, первым на шорохи за пределами шатра среагировал старший из близнецов, но предпочел не разевать полную молочных клыков пасть, а смирно сидеть в навесном гнезде, с любопытством подёргивая пушистыми ушами. Он видел, как по толстой ткани стены ползет высокая тень, и это событие так увлекло его, что он забыл, зачем просыпался в такую рань.       Флавио же, лишь немного потревоженный шевелениями брата, скрутился в клубок, зарывшись по самую голову в одеяло, избегая и света, и звуков. Сладостно наслаждались снами и родители, свернувшиеся тугим узлом, как две огромные змеи, не зная и не догадываясь о поднятии солнца из-за горизонта. Их изогнутые рога ловили тусклые отблески первых лучей, задерживаясь на оцарапанных кольцах кости, подчёркивая богатство пережитых вместе побед и провалов. Тёмные щеки Пьеро всё ещё были слегка влажными — неприятный осадок после ночного кошмара. В который раз его настигал призрак прошлого, побуждая пережить ночь, которую он предпочел бы вычеркнуть из своей памяти безвозвратно. И, наверное, оттого прижимался к теплому телу рядом сильнее: она его якорь и тихая гавань в бушующем шторме горестных воспоминаний и ноющих шрамов.       Полог тихо хлопнул, запуская незваную тень. И всё нутро Пьеро в миг подскочило, стоило новому запаху едва ощутимо коснуться его носа. С грацией дикой кошки, он спрыгивает с постели, придавив к земле существо, посмевшее нарушить их безмятежный покой. Он не рычит, вероятно, боясь разбудить малышей, но обнажает ряд белоснежных клыков в явственной угрозе. Взгляд его всё ещё мутный спросонок, но нюх — такой же острый, как в любое другое время суток. В приятной духоте шатра, где запах топленного молока, металла и жасмина смешивается в единую симфонию дома, он ясно считывает нотки чего-то до боли знакомого горького. — Espere! Espere! — зашипел голос под тяжелыми когтями, сдавливающими проблеск твёрдой чешуи. — Свои! Что, не признал?       И смеется, но глухо так, из-за давления на гортань. Пьеро фыркает, мордой поведя в другую сторону, отступает, повергнув змея в замешательство. Его тело тут же искажается в тени, обретая человеческие черты. И будто следуя примеру, повторяет за ним и незваный гость. — Так давно не приглядывался ко мне, что успел позабыть своего дражайшего младшего брата? — улыбается Арлекин, наблюдая за тем, как Пьеро накидывает на плечи шелковый халат. Педантично убирает серебряные волосы на плечо, собирая в неаккуратный хвост, и кивает в сторону выхода. Намёк прозрачен — для разговора следует выйти.       Ночной холод задержался не только в воздухе, но и на уличных вещах. Мороз отрезвляет «немого» артиста, заставляя взбодриться и избавиться от остатков сонливой пелены. Рядом с ним из-за полога выходит и кукольник, тихонько позвякивая медными колокольчиками на колпаках. Взгляд пронзительных изумрудных глаз сначала скользит по розовому от рассвета цирку, а после возвращается к старшему, такому задумчивому и отрешенному, словно минуту назад на его плечи возложили все тяжести мира. — Ты изменился, — констатация факта, которую Арлекин не облачает в язвительную шутку.       Пьеро только смиренно кивает. — …не могу сказать, что мне это нравится, — продолжает змей, стирая улыбку с лица. — разве это то счастье, которого ты хотел? — Конечно. — Тогда почему ты выглядишь также, как… — Я счастлив.       Арлекин умолк. Не поверил. Отвернувшись, скрещивает руки на груди. — Счастливые люди не имеют мешков под глазами. — Ты не поймёшь. — Куда уж мне! — …Шут меня понял.       Он хмыкнул, вздернув плечами: странное дело. Шут всегда отличался от остальных мудростью и определённой степенью заботы. Не в его стиле было бы врать Пьеро (чтобы утешить, к примеру), но поверить в то, что в поступке этом крылась некая недоступная кукольнику логика, было тяжело. Пришлось взаправду задуматься.       Арлекин размыкает губы, чтобы снова что-то сказать, но на первом же слове его прерывает оглушительный визг из шатра. — Ого, — усмешка окончательно стирает остатки тяжелого разговора. — это твой так орёт? А я всегда списывал на какую-то дурную лесную птицу…       Низкое рычание прокатилось по груди Пьеро, когда он одарил младшего полным гнева взглядом, отчётливо говорившим непроизнесённое: «Не говори так о моём сыне». И, узнав в этой реакции прежнего Пьеро, Арлекин только пуще воодушевился.       Не дожидаясь ответа, артист возвращается в свой шатер, метнувшись к самодельной колыбельке, у которой уже хозяйничала едва проснувшаяся Витториа. Её человеческая форма даже в кромешном мраке комнаты казалась божественно красивой. По крайней мере, для него. На деле же, осунувшееся лицо девушки теперь само по себе выглядело кукольным, неестественно бледным и изнеможённым тяготами двойной жизни, требующей от неё роли матери и ассистентки Доктора.       Бригелла устроился в её руках, как маленький принц на троне. Капризный по своей натуре, мальчишка тут же оглянулся на вошедших мужчин, будто именно этого и ждал. Навострил острые ушки и задергал мягким носишкой, почуяв доселе незнакомый запах. — Прости, моё сердце, — урчит Пьеро, плавно проскальзывая под бок любимой, чтобы нежно поддержать за локоть. — ложись обратно, я позабочусь обо всём…       Она хотела этому воспротивиться, но Арлекин опередил всякий спор. — Вообще-то, вы оба должны ретироваться.       Нежное урчание в груди Пьеро сменилось угрожающим гудением. — Это распоряжение Шута! — А кому же… — полушепотом успевает изумиться Витториа, прежде чем и этот вопрос оборвёт Арлекин. — Мне, естественно, — он гордо кладёт руку на грудь, будто даёт сердечную клятву. — я, как-никак, прихожусь им самым близким некровным и мало имеющим компетенцию дядей. Вы совершенно точно можете доверить мне этих крошек на ве-е-е-есь день и не бояться, что что-то страшное или хоть сколько опасное приключится с ними.       Оба новоиспеченных родителя умолкают, в полнейшей растерянности поглядывая то на лучезарно улыбающегося артиста в зелёном, то друг на друга в поиске ответов на град непроизнесенных вопросов. — Этого просто не может быть, — возмутился в конце концов Пьеро, уже чувствуя подбирающееся к уставшему разуму раздражение и зудящее желание гада придушить прямо при детях. — он бы никогда не доверил кому-то вроде тебя… — Так ты считаешь, что я вру? — он состроил страдальческое лицо, ещё более уязвленное, чем когда он действительно ранил его ножами. — Это разбивает мне сердце, брат. — Ты мне даже не брат! — Пьеро в отчаянии всплескивает руками, едва не задев кистью рядом стоящую и молчащую супругу. Осознание ошибки настигает быстро, так что он мгновенно меняется в лице, чтобы тихонечко заскулить, заворковав над ней. — Прости, прости, моя любовь, где болит? — Не брат?! — Арлекин не унимается, намертво прицепившись к словам. Распластывает пальцы по ключицам, демонстративно громко всхлипывает, и отворачивается. — Мы прошли через огонь, воду, медные трубы… Столько лет рука об руку, столько счастливых и горестных моментов разделили, чтобы в конце концов ты сказал, что я тебе даже не брат…       Пьеро замялся. Крючок, закинутый кукловодом, колеблющееся сердечко его тронул. — …я имел в виду, не по крови, но… — Да что значит сила кровной связи в сравнении с тем, что мы пережили? — Арлекин размашисто ведёт свободной рукой, представляя себя на сцене большого театра. Он — главный актёр, и луч несуществующего прожектора должен озарить каждый миллиметр его образа светом. — Я знаю, между нами было много ссор, недосказанности, даже лжи. Но верь мне, Пьеро, я никогда не делал это со злого умысла, ведь в глубине своей прогнившей душонки понимал, что ценю и люблю тебя, как самого родного человека в нашей труппе.       Теперь Пьеро просто стало стыдно. Выражение его лица обрело меланхоличные нотки, утробное рычание стихло. Ох, как он размягчал от этой игры в дочки-матери! Внутренне, Арлекин метаморфозе скривился: какая досада воочию наблюдать, как тухнет живая искра их извечного противостояния, конца и края которого, до сего момента не было видно. — Прости.       Змей тут же опустил руки, состроив недовольную гримасу. — И все? Так просто? — А что ты ещё хотел услышать? Ты прав, мне не стоило так о тебе говорить.       Он в раздражении сжимает кулаки, хочет что-то сказать, выпалить в сердцах обидное, но не находит ни единого слова. Сдаётся, хмуро выдохнув через нос, и ставит руки на бедра, обратив всё внимание на колыбельку. — …в любом случае, — фыркает, пытаясь перевести тему. — Шут сказал, что в сегодняшний мой законный выходной я должен посидеть с твоими личинками.       Всё сострадание к младшему исчезло, как по мановению руки. Пьеро снова нахмурился. — Это не личинки. — Щенки? — Арлекин дергает плечами. — Я не знаю, как это назвать, без обид. Крошечные блошинки? Молкососики? Паразитики?       Пока собеседник скрещивает руки на груди (что угодно, чтобы удержать желание придушить), змей делает задумчивое выражение, постукивая коготком по маске. — Детёныши порочной любви вонючей псины и… — рисует в воздухе полукруг, пытаясь подобрать комплимент женщине. — …беззубой тайпаны?       Тут уж вмешалась сама Витториа, издав предупреждающее шипение, сопровождаемое стрекочущим шуршанием. — Беззубой гремучей змеи! — поправил себя Арлекин, но это только больше обоих голубков распалило.       Но прежде, чем кто-либо из них бросится в драку, заминку нарушает детский вопль. Такой же пронзительный до звона в черепе, что и первый. Но пасть открыл теперь совсем не Бригелла, а его молчавший доселе братишка. Пьеро, как единственное существо, способное этот звук выдержать, ринулся к сыночке, подхватывая на руки, чтобы утихомирить. Сам морщится от боли, но что-то помуркивает, едва слышимое под детячьим воем.       Хуже всего пришлось, конечно же, Арлекину. И тут, хоть закрывай уши, хоть голову под землю закапывай — ничего не спасёт. — Почему он орёт?! — в попытке перекричать, шипит сам, уже начиная теряться в пространстве от переизбытка вибраций в шатре. — Не знаю! — рявкает Пьеро, оглянувшись через плечо. — Дай сюда! — и, не дожидаясь ответа, выхватывает зверёныша из отцовских лап.       В своей прямолинейной манере, Арлекин закрывает мордочку малыша ладонью, не прекращая истерики, но хотя бы её приглушая. На такое варварство папенька приходит в ярость, но сделать ничего не успевает, его опережает супруга.       С шипением гадюки, она скалит клыки на собрата по виду, вызывая ответное, скорее напуганное шипение. Отнимает дитё, к груди прижав, и, то ли оттого, что почуял мамкин запах, то ли от испуга, паразит затыкается. — Он голодный, — констатирует в тишине. — и чувствительный.       Теперь на руках её двое: оба лупоглазых уродца, глядящих этими бездонными глупыми глазёнками на Арлекина, как на восьмое чудо света. Ему аж не по себе становится. — Фу, — первая реакция, пришедшая с волной мурашек. Теперь идея выступить нянькой для сыновей ненавистного соперника не кажется такой забавной. Но отступать было поздно, тем более, что он сам вызвался на эту работу вчера в разговоре с Шутом. Нехотя, через силу, он снова переводит внимание на чёрненькие мордочки «племянников», всеми фибрами души содрогаясь от пережитого потрясения. — какие же они всё-таки страшные у вас, без обид.       Пьеро сжимает пальцы до побелевших костяшек (и тёмная грубая шкура этого напряжения нисколько не скрывает). — Я поговорю с Шутом, чтобы он заменил тебя на кого-то другого, — развернувшись на пятке, он ринулся к шкафу с одеждой, спешно сбрасывая халат и натягивая костюм. — Почему? Я ведь не отказался от… Эм… — щелкает пальцами. — надсмотр… Надсмотрения. — Ты их угробишь, — не унимается артист, шнуруя вязки. — А ты прямо-таки расстроишься! Новых заделаешь, какая разница? Или что, у тебя с этим начались проблемы после сладкой семейной жизни? — Сейчас у тебя проблемы начнутся. — Они не заканчивались, — фыркает кисло, закатывая глаза. Но сразу после, снова нацепил маску неуёмного юмориста. — Да брось, вонючка, мы только что решили этот вопрос: я справлюсь с твоими щенками. Они же такие…       Он замялся, посмотрел на зверят, не моргающим взглядом следящих за движением его бубенцов, и забыл, что вообще сказать хотел. — Иисусе, Пьеро, чем ты их гасишь… — …я иду к Шуту. — Нет!       Перехватив плечо старшего, он криво улыбается. — Расслабься, всё будет в порядке. Я же просто шучу, ты знаешь? Мне давно не пятый десяток, я уже сформировавшаяся взрослая личность с вагоном жизненного опыта за плечами. Я знаю как обращаться с детьми и, — понизив голос, Арлекин наклонился к его уху. Из тона пропал насмешливый яд, обнажив редкую искренность. — я бы никогда не навредил члену семьи. Ты ведь мне доверяешь? По-настоящему.       Пауза, повисшая между ними, сказала больше, чем любые слова. Пьеро пересекается взглядом с изумрудными глазами напротив, и после долгого сомнения, побеждённо вздыхает. — Я согласен только из доверия к Шуту.       Уголок рта Арлекина едва заметно дрогнул, прежде чем губы растянулись в фирменной ухмылке. Он не позволит Пьеро узнать, как сильно этот ответ задел его сердце. — О-о-о, беспокойный папаша. Ты стал невозможно скучным, — хлопает по плечу, и отступает, чтобы протянуть когтистые руки к молчавшей матери. — давай племяшей. Они, поди, никогда меня не видели даже. Не помню, чтобы за эти полгода вообще видел вас за пределами шатра. — Это вопрос безопасности, — говорит Пьеро, убирая волосы под колпаки. — от людей, от болезней и лишнего внимания. — А мне кажется, ты просто стеснялся показать своих неоперившихся засранцев. — У них нет перьев. — Правда? А это тогда что, не пух? — забрав из женских рук Бригелла, он прощупывает его крошечное тельце. Пух там действительно был, проглядывался ватной белой подушкой на груди и под одеждой, вероятно, на местах с самой нежной кожей. — Они такие… Пушистые. Ты был таким же?       Пьеро дёргает плечами, возвращаясь к ним, наконец приведенный в относительно порядок.       Разговор плавно перетекает дальше, в неспешном ритме двигаясь по бытовым мелочам, пока весь квинтет направляется к кухне. Дальше, обстановка до тошноты уютная (тошнило только Арлекина): Витториа, с тяжелейшим сердцем и под пристальным присмотром Пьеро, позволяет Арлекину накормить Бригелла. Пока Флавио с уверенностью профессионала держит бутылочку, нагло прожигая взглядом брата, тот, в свою очередь, одичало цепляется коготками то в стекло бутылочки (закономерно соскальзывая с характерным шарканьем), то колит коготками рукава не дышащего от напряжения «дядюшки».       Под чёрной копной кудряшек кукловод замечает бугорки будущих рожек: три штучки, маленьких, у самого лба, как причудливая корона. Это его забавляет, заставляя аккуратно и боязливо даже подцепить пальцем завитки, склоняя их в другую сторону. — Почему он не белый? — вопрос режет затишье кухни, поставив в ступор обоих родителей. — Что? — Пьеро убирает лопатку от сковороды, чтобы оглянуться на младшего. — Почему у него волосы чёрные? У тебя же белые.       Артист медленно моргает, не находя ни слов, ни хоть каких-то внятных умозаключений в голове. Разум всё ещё вялый и топкий от усталости, отказывается работать как следует. Глянув на спутницу жизни, он издает негромкое (и, вероятнее всего, неосознанное) клокотание горлом, будто бы желая осторожно спросить объяснения с неё. Без обвинения, конечно! — Потому что у меня чёрные волосы, — предположила она, проводя свободной рукой по каскаду своих тёмных кудрей, которые, впрочем, черными не были. Скорее бурыми, с вкраплениями ещё более тёмных и светлых пятен, исчезающих в волнах прядей. — Не такие, — не унимается Арлекин. — как у меня, видишь?       Он берёт малыша в охапку, вырвав из молочной пасти недовольный фырк, и поднимает на уровень своей маски. — Видишь? Такими же колечками, как у меня. И цвет похож.       Пьеро беспокойно напряг плечи, почувствовав волну чего-то сложно объяснимого. — Может быть и похож, ты не такой уж и уникальный в мире, — она пожимает плечами, остро ощущая прожигающий до костей взгляд со спины, но предпочитая его игнорировать в угоду врачебного хладнокровия. — генетика — странная штука. Возможно, мой папа или дедушка с бабушкой имели чёрные кудрявые волосы. Или родственники Пьеро. — Они все были белыми… — тихо поправляет упомянутый. — Значит с моей стороны были, — отрезает Витториа, теперь оглянувшись за плечо. — что-то случилось, любовь?       Пьеро умолк, пристыженно стушевался, отвернулся. Нервно оттряхнув лопатку, накрыл сковородку крышкой и поспешил «совсем не подозрительным» шагом к супруге, чтобы наклониться и ткнуться в изгиб её тонкой шеи. Мягко ущипнув кожу зубами, в намёке, ясном только им двоим, ответил: — Всё в порядке, моя леди.       Она только устало вздохнула, повернув лицо в его сторону. И как только он оторвался от неё, оставила нежный поцелуй на уголке его губ. — Фу-у-у, я сейчас сблюю прямо здесь, — кривится всё это время вынужденный молчать Арлекин, высовывая кончик раздвоенного языка. Его примеру последовал и Бригелла, сначала запрокинув голову назад, чтобы увидать движение зелёной ленточки, а после повторив с точностью отражения.       Заметив это, кукловод мгновенно переключил своё внимание на племянника. — Он меня что, дразнит? — Учится, — поправила Витториа, убирая пустую баночку на стол, другой ладонью удерживая заёрзавшего Флавио. — Они ещё не умеют говорить? — Иногда, пытаются. Но ещё рано для этого.       Ах, какая это была ошибка! Хитрый прищур на маске Арлекина не утаил ни одной коварной мысли. — О-ох, понял. Кстати говоря, когда вы собираетесь отправиться на заслуженный отдых? — Ты хотел сказать, досып? — Пьеро выкладывает яичницу на три тарелки (младшего не спрашивали, он будет есть без возможности отказаться), сервирует стол и садится тоже, положив голову на плечо возлюбленной. — Мне кажется, я свалюсь в спячку на ближайшие десять часов. — Очень заманчивое предложение, — соглашается Витториа, взявшись за вилку. — но кто меня заменит в шатре Доктора? — Я думаю, он справится сам. До твоего появления в цирке же как-то умудрялся, — он колупает желток крайним зубцом, явно не шибко голодный для поедания собственного блюда. — Шут что-то говорил об этом? — Нет, — не глядючи, отвечает Арлекин, усадив Бригелла на колени, чтобы его близнец мог дотянуться. Наевшиеся до пуза детёныши вдруг заметно оживились, с новым любопытством вознамерившись изучить костюм кукловода. — или я не услышал. — В любом случае, я выпросил… Я договорился об отпуске для нас обоих, — низкое урчание снова завибрировало в груди артиста, пока он терся щекой о плечо. — Я бы никогда не простил себе отдых, пока ты трудишься в поти лица. — И зря, ты работаешь в три раза больше меня. — Я не устаю, разве ты не заметила, моё сердце? — А ещё ты не запинаешься при ходьбе, не забываешь вещи и не потерял аппетит, mi dulce mentiroso.       Воркование заново влюбленных прерывает хруст ткани и перезвон колокольчиков. Бригелла гордо поднимает оторванный от колпака бубенчик с ошмётком зелёной ткани. Издав счастливый фырк, он показывает «добычу» родителям, глядящим на чадо в немом шоке. Кто бы мог подумать, что в этих крошечных хлипких ручонках найдётся столько силы. — Ох, Арлекин… — подаёт голос Витториа, положив руку на сердце. — Прости, я зашью-- — Ничего, — он поднимает ладонь, старательно делая вид, что крошечные иголки-коготки Флавио не впиваются ему в бедро, пока «без пяти минут любимый племяшка» карабкается по чужим ногам. — всё супер. — Я забыла предупредить, они бывают немного… — Немного неконтролируемыми? Ну, как и все дети, я полагаю. Ничего сверхъестественного, милая, я могу справиться с двумя щенками с молочными зубами.       Это была наглая ложь, но выдать абсолютной некомпетенции было бы ещё хуже. Если результат не перекроет всех его стараний и терпений, то это будет самым отвратным и глупым хитроумным планом за всю его жизнь.       «Ненавижу тебя, Пьеро», — шипит внутренний голос под черепной коробкой. — «заставляешь меня наступать на собственное горло. И всё ради чего? Чтобы зарыть этот поганый топор войны, который даже не я отрыл! Это ты виноват… Ты! Как будто тебе так уж сложно забрать это чувство вины, гложущее меня не первый год…» — Ой! — Арлекин ощетинился, прервав злодейский монолог в голове. Едва не пустив слезу, шипит, наклонив голову, чтобы увидеть, как шаловливые лапки Флавио решили скатиться по его штанине на пол, разодрав и ткань брюк, и кожу под ней.       «Гребенные котята, почему вы не кусаетесь?»