Ставка на грязнокровку

Вторник начался для Гермионы Джин Грейнджер не с кофе, не с душа и даже не с будильника — он начался с неё самой, лежащей в измятой постели, с широко раскрытыми глазами, устремлёнными в потолок, по которому всё так же расползалась трещина, теперь казавшаяся зловещей ухмылкой судьбы. За окном едва брезжил серый, промозглый рассвет, типичный для лондонского сентября, когда солнце, кажется, забывает о своём существовании, а воздух пропитан сыростью и запахом выхлопных газов с Чаринг-Кросс-роуд. Гермиона не спала. Точнее, она спала, но этот сон был хуже любой бессонницы. Ей снился он. Драко Малфой. Снился не как враг, не как школьный мучитель, а как… мужчина. Тот самый мужчина, которого она увидела вчера в зале для приёмов — хищный, уверенный, с телом, вылепленным, казалось, из мрамора и стали. Во сне она снова стояла в том же кабинете, прижатая к столу, а он нависал над ней, и его серые глаза, в реальности холодные, как зимнее небо, горели расплавленным серебром. Его руки — те самые, с длинными, аристократическими пальцами, которые она мельком заметила, когда он поправлял манжеты, — во сне скользили по её телу. По её бёдрам, обтянутым тканью юбки, по талии, по груди, сминая строгую блузку, словно та была сделана из папиросной бумаги. Он шептал ей на ухо те же слова, что и в реальности: «Вы прячетесь, Грейнджер… боитесь собственного тела», — но во сне его голос был низким, вибрирующим, проникающим под кожу, заставляющим каждую клеточку её существа отзываться помимо воли. Она чувствовала жар его тела, запах — дорогого парфюма с нотками сандала и мускуса, смешанный с чем-то животным, первобытным, — и её собственное тело предавало её, выгибаясь навстречу, требуя большего. Она проснулась, словно от удара током, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и влажным жаром между бёдер, который вызвал у неё не облегчение, а волну жгучего, невыносимого стыда. Стыда и ярости. Ярости на саму себя. Как она могла? Как её подсознание, её предательское тело могли желать этого человека? Человека, который семь лет травил её, называл грязнокровкой, желал ей смерти в Тайной комнате. Человека, чья семья служила Тому-Кого-Нельзя-Называть. Человека, который теперь, по воле злого рока или Кингсли Бруствера, стал её ежедневным кошмаром наяву. — Проклятье, — прошептала она пересохшими губами в пустоту комнаты, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, словно она не спала неделю. — Проклятье, проклятье, проклятье! Она села на кровати, запустив пальцы в спутанные волосы, которые за ночь превратились в непослушную гриву мелких кудряшек, и сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Комната вокруг неё — крошечная, обшарпанная, заставленная стопками книг и пергаментов — казалась чужой, неуютной. На прикроватной тумбочке, рядом с магловским будильником и фотографией родителей в рамке, лежала её волшебная палочка. Она потянулась к ней, просто чтобы почувствовать знакомую, успокаивающую тяжесть в руке, но это не помогло. Образы из сна — его руки, его взгляд, его голос — стояли перед глазами, как клеймо. Она рывком отбросила одеяло и встала, поёжившись от холода. Нужно было действовать. Нужно было что-то делать, чтобы выжечь этот сон из памяти, чтобы доказать самой себе, что она — Гермиона Грейнджер, а не какая-то там… не какая-то безвольная дура, поддающаяся на дешёвые провокации. Она прошлёпала босиком в ванную, плеснула в лицо ледяной водой, а затем, взглянув на своё отражение в запотевшем зеркале, приняла решение. Хватит быть жертвой. Хватит прятаться. Если судьба, Кингсли или сам Мерлин решили столкнуть её с Драко Малфоем, что ж, пусть так. Но она не будет той тихой, запуганной девочкой, которая краснеет и отводит взгляд. Она будет его личным адом. Его персональным кошмаром. Она сделает всё, чтобы он сам, на коленях, умолял Кингсли убрать его из этого проекта. Она заставит его пожалеть о том дне, когда он переступил порог Министерства. С этой мыслью, холодной и острой, как лезвие ножа, она принялась за утренний ритуал. Сегодня — никаких серых, бесформенных юбок и блузок, застёгнутых под горло. Сегодня она наденет то, что купила год назад, поддавшись минутному порыву, но так ни разу и не надела, посчитав слишком вызывающим. Узкая юбка-карандаш цвета горького шоколада, которая обтягивала бёдра, словно вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб. Блузка из тёмно-зелёного шёлка, с глубоким, но не вульгарным V-образным вырезом, открывающим ключицы и намёк на ложбинку между грудей — ту самую, которую она так тщательно скрывала. Поверх — приталенный жакет, который она, возможно, снимет в кабинете, если станет слишком жарко. Туфли на тонком, но устойчивом каблуке, прибавлявшие ей несколько дюймов роста и заставлявшие бёдра покачиваться при ходьбе с той самой, гипнотической грацией, которую она обычно в себе подавляла. Она нанесла на ресницы два слоя туши, тронула губы прозрачным блеском, а непослушные волосы, вместо того чтобы пытаться их усмирить, собрала в высокий, тугой пучок на затылке, который, как она знала, подчёркивал изящную линию шеи и делал черты лица острее, хищнее. Глядя на своё отражение теперь, она видела не «синий чулок» и не «министерскую мышь». Она видела женщину. Женщину, готовую к войне. И пусть только попробует Драко Малфой недооценить её. Когда она уже заканчивала с макияжем, в гостиной что-то пискнуло. Она вышла и увидела, что в камине, на решётке, лежит небольшой свиток пергамента, перевязанный серебристой лентой — патронус-сообщение. От Джинни. Сердце Гермионы пропустило удар. Конечно. После вчерашнего Рон наверняка примчался в Нору и вывалил всё семейству. Она развернула свиток, и из него полился мелодичный, встревоженный голос подруги: «Гермиона! Рон пришёл вчера сам не свой. Сказал, что вы расстались. Что происходит?! Мама в истерике, папа пытается его успокоить, Гарри молчит, как рыба. Я волнуюсь за тебя. Пожалуйста, дай знать, что ты в порядке. Мы можем встретиться сегодня вечером? Или завтра? Я приду куда скажешь. Только не молчи, умоляю. Люблю, Джинни». Гермиона перечитала сообщение дважды, и внутри неё боролись два чувства: благодарность за заботу и раздражение от того, что её снова втягивают в орбиту семейных драм Уизли, из которых она так отчаянно пыталась вырваться. Она не хотела говорить о Роне. Не сейчас. Не тогда, когда её собственный внутренний мир трещал по швам из-за другого мужчины. Она взяла перо и нацарапала на обороте свитка краткий ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно: «Джинни, со мной всё в порядке. Правда. Мы с Роном решили взять паузу. Так нужно. У меня сейчас очень напряжённый период на работе, новый проект. Я не могу отвлекаться. Давай встретимся в пятницу вечером? В том магловском кафе на Ковент-Гарден, где мы были весной. В семь. Я всё объясню. Не волнуйся. И, пожалуйста, не дави на меня сейчас. Гермиона». Она отправила сообщение тем же способом, чувствуя укол вины за свою резкость, но и облегчение от того, что отложила неизбежный разговор. Затем подошла к небольшому бюро в углу гостиной, достала чистый лист пергамента и, поколебавшись мгновение, написала ещё одно письмо — Рону. «Рон. Я соберу твои вещи, которые остались в квартире, и оставлю их у двери сегодня, пока буду на работе. Пожалуйста, забери их. Нам обоим нужно пространство, чтобы подумать. Я не хочу ссориться. Я просто хочу тишины. Гермиона». Она перечитала написанное. Сухо. Официально. Почти жестоко. Но у неё не было сил на долгие, душераздирающие прощания. Она быстро собрала его немногочисленные пожитки — пару мантий, запасную палочку, которую он вечно забывал, старый свитер с буквой «R», связанный Молли, и несколько потрёпанных журналов по квиддичу, — сложила в старую спортивную сумку, оставшуюся ещё с магловских времён, и выставила за дверь квартиры, наложив на неё лёгкое запирающее заклинание от посторонних глаз. Пусть забирает, когда придёт. Она надеялась, что не столкнётся с ним. Когда она, наконец, вышла из дома и аппарировала к Министерству, её решимость только окрепла. Сегодняшний день должен был стать первым днём её новой войны. Войны против Драко Малфоя. Атриум встретил её привычной суетой, но сегодня она шла сквозь толпу не с опущенной головой, а с гордо поднятым подбородком, ловя на себе удивлённые, а порой и откровенно заинтересованные взгляды мужчин. Она знала, что выглядит иначе, и это придавало ей сил. Лифт, четвёртый уровень, длинный коридор, обшитый тёмными панелями. Дверь в их общий кабинет была приоткрыта, и оттуда доносились голоса — низкий, ленивый голос Малфоя и другой, смутно знакомый, с тёплыми, бархатными нотками. Блейз Забини. Она толкнула дверь и вошла. Оба мужчины сидели за своими столами. Точнее, Малфой сидел, развалившись в своём роскошном кожаном кресле, закинув ногу на ногу, и лениво листал какие-то пергаменты, а Забини устроился на краю его стола, поигрывая волшебной палочкой и что-то вполголоса рассказывая. При появлении Гермионы оба замолчали и уставились на неё. Взгляд Забини скользнул по её фигуре с откровенным, оценивающим интересом, лишённым, впрочем, враждебности. Взгляд Малфоя… О, этот взгляд она прочувствовала каждой клеточкой кожи. Он прошёлся по ней медленно, словно ощупывая, от туфель на каблуке до кончика высокого пучка, задержавшись на изгибе бёдер, на глубоком вырезе блузки, на губах, тронутых блеском. В его серых глазах мелькнуло что-то, что она не смогла до конца расшифровать — удивление? Одобрение? Голод? Всё вместе? Его челюсть едва заметно сжалась, а затем он растянул губы в своей фирменной, ленивой ухмылке. — О, Грейнджер, — протянул он, даже не пытаясь скрыть, что рассматривает её. — Решили сменить имидж? Прощай, министерская мышь, здравствуй… кто? Соблазнительница авроров? Или это для меня? Его тон был издевательским, но глаза говорили об обратном. Гермиона проигнорировала его, проходя к своему столу и усаживаясь с прямой, как струна, спиной. Она положила перед собой папку с документами и, не глядя на него, холодно произнесла: — Для вас, Малфой, я всегда буду мисс Грейнджер. И мой внешний вид вас не касается. В отличие от вас, я здесь, чтобы работать, а не играть в гляделки. — Жаль, — парировал он, не меняя позы. — Гляделки — моя любимая часть рабочего процесса. Особенно когда есть на что смотреть. Забини хмыкнул, явно наслаждаясь представлением. Гермиона стиснула зубы, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Нет, она не доставит ему удовольствия увидеть её смущённой. Она подняла на него глаза и одарила его взглядом, полным ледяного презрения. — Мистер Забини, — обратилась она к Блейзу, игнорируя Малфоя. — Могу я узнать, что вы делаете в нашем кабинете? Насколько мне известно, вы не являетесь сотрудником Министерства и не имеете отношения к данному проекту. — Формально — нет, — с готовностью отозвался Забини, сверкнув белозубой улыбкой. — Но я — деловой партнёр Драко и, скажем так, его моральная поддержка. А учитывая, с кем ему приходится работать, — он многозначительно покосился на Гермиону, — поддержка ему жизненно необходима. У вас, мисс Грейнджер, довольно… грозная репутация. — Польщена, — сухо ответила она. — Но я была бы признательна, если бы вы оказывали свою «моральную поддержку» за пределами этого кабинета. У нас, знаете ли, конфиденциальные документы. — О, не беспокойтесь, — вмешался Малфой, наконец-то выпрямляясь в кресле. — Блейз допущен ко всем документам. У него высший уровень доступа, одобренный лично Кингсли. Так что привыкайте, Грейнджер. Мы теперь — одна большая, счастливая команда. Он выделил слово «счастливая» с такой издёвкой, что у Гермионы зачесались руки запустить в него чернильницей. Она сделала глубокий вдох, напоминая себе о своей тактике. Не поддаваться на провокации. Быть холодной. Быть профессионалом. Уничтожать его интеллектом, а не эмоциями. — Что ж, — сказала она, раскрывая папку. — Раз уж мы «команда», предлагаю приступить к работе. У нас на сегодня запланирован анализ первого раздела законопроекта о правах оборотней. Я подготовила свои замечания. Надеюсь, вы, Малфой, тоже потрудились что-то прочитать, а не только примеряли новые костюмы. Она подвинула к нему через стол копию своих заметок. Он взял их, даже не взглянув, и, не читая, отложил в сторону. — Я прочитал, — ответил он скучающим тоном. — И у меня есть несколько… фундаментальных возражений. Ваш подход, Грейнджер, наивен и опасен. — Опасен? — она вскинула бровь. — Объясните. — С удовольствием, — он откинулся на спинку кресла и начал загибать пальцы. — Во-первых, вы предлагаете обязать всех работодателей предоставлять оборотням оплачиваемый отпуск на время полнолуния. Прекрасная идея. В теории. На практике — это приведёт к тому, что ни один работодатель в здравом уме не наймёт оборотня, зная, что будет обязан платить ему за неделю безделья каждый месяц. Вы не создаёте рабочие места, Грейнджер, вы создаёте стимул для скрытой дискриминации. Оборотни просто перестанут регистрироваться, и мы вернёмся к тому, с чего начали. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, не давая ей вставить ни слова: — Во-вторых, ваше предложение о бесплатном зелье аконита за счёт Министерства. Вы хоть представляете, сколько стоит одна доза этого зелья? А месячный курс? Вы разорите бюджет Отдела за полгода. И ради чего? Чтобы горстка оборотней, которые и так не хотят принимать зелье, потому что им нравится бегать по лесу в шкуре волка, получили его бесплатно? Это популизм, Грейнджер, а не законотворчество. Его слова были как пощёчины — хлёсткие, обидные, но, чёрт возьми, в них была логика. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она работала над этим законопроектом месяцами, и вот он, за пять минут, разносит его в пух и прах, тыкая её носом в очевидные, но не замеченные ею недостатки. Она сжала кулаки под столом, чувствуя, как ярость закипает в груди. — И что же вы предлагаете, Малфой? — процедила она сквозь зубы. — Сидеть сложа руки и ничего не делать? Оставить всё как есть? — Отнюдь, — он улыбнулся, и эта улыбка была победной. — Я предлагаю систему налоговых льгот для работодателей, нанимающих оборотней. Чем больше оборотней в штате, тем меньше налоги. Это создаст экономический стимул, а не принуждение. Что касается зелья — субсидировать его производство частными лабораториями, снизив себестоимость, а не раздавать бесплатно всем подряд. И ввести обязательное лицензирование для тех, кто хочет получить доступ к дешёвому зелью. Это отсеет симулянтов и сократит расходы. В кабинете повисла тишина. Забини одобрительно кивал, глядя на друга с гордостью. Гермиона же сидела, чувствуя, как её щёки пылают от унижения. Его идеи были… лучше. Намного лучше. Более продуманные, более реалистичные, более эффективные. И от этого осознания её ненависть к нему вспыхнула с новой, ослепительной силой. — Это… интересные предложения, — выдавила она, с трудом сохраняя ровный тон. — Я изучу их. — Не сомневаюсь, — Малфой снова откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и его взгляд снова прошёлся по её фигуре, на этот раз задержавшись на груди, обтянутой зелёным шёлком. — И, Грейнджер… эта блузка. Она вам идёт. Гораздо больше, чем те мешки, что вы носили вчера. Приятно видеть, что под всей этой бронёй всё-таки скрывается женщина. Его тон был двусмысленным, и последнее слово он произнёс с особой, тягучей интонацией. Это был не комплимент. Это был выпад. Способ выбить её из колеи, заставить смутиться, покраснеть, отвести взгляд. И, Мерлин свидетель, у него почти получилось. Гермиона почувствовала, как предательский румянец ползёт по шее к щекам, и прокляла свою бледную кожу. Но она не отвела взгляд. Она посмотрела ему прямо в глаза и, собрав всю свою волю в кулак, произнесла ледяным тоном: — Вам ли говорить о мешках, Малфой. Вспомните свои школьные мантии — они висели на вас, как на вешалке. Видимо, хороший портной и несколько лет в тренажёрном зале творят чудеса. Жаль, что на содержимое вашей черепной коробки это не повлияло. Забини присвистнул, явно оценив удар. Малфой же на мгновение замер, его глаза сузились, превратившись в щёлочки, а на скулах заиграли желваки. Она задела его. Задела за живое. И это доставило ей мимолётное, острое удовольствие, сравнимое разве что с глотком огневиски после долгого дня. — Один — ноль в пользу Грейнджер, — прокомментировал Блейз, хлопнув друга по плечу. — Драко, она тебя сделала. Признай. — Заткнись, Блейз, — огрызнулся Малфой, не сводя глаз с Гермионы. — Это только первый раунд. — Раундов будет много, — пообещала она, раскрывая свои заметки. — А теперь, если вы закончили обмениваться любезностями, может, приступим к работе? У нас ещё четыре раздела. Остаток вторника прошёл в том же духе — напряжённая, изматывающая интеллектуальная дуэль, в которой они обменивались колкостями, замаскированными под деловые замечания. Каждое её предложение он подвергал сомнению, каждый его аргумент она пыталась разбить в пух и прах. Кингсли, зашедший к ним после обеда, чтобы проверить прогресс, выслушал обе стороны и, к ужасу Гермионы, встал на сторону Малфоя в трёх из четырёх спорных вопросов. — Мисс Грейнджер, — сказал он своим глубоким, спокойным голосом, — я ценю ваш энтузиазм и вашу принципиальность. Но мистер Малфой предлагает более жизнеспособные, компромиссные варианты. Нам нужно, чтобы этот закон приняли, а не положили под сукно из-за его радикальности. Пересмотрите свои позиции с учётом его замечаний. Это приказ. Он вышел, оставив Гермиону сидеть с открытым ртом, а Малфоя — с торжествующей ухмылкой на губах. Она чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Не просто гордость. Что-то более глубокое. Вера в то, что её слово, её авторитет что-то значат в этом мире. Оказывается, нет. Оказывается, деньги и связи Малфоев, их новообретённое влияние, перевешивали даже её героическое прошлое. В среду она пришла на работу с новым планом. Раз она не может победить его в открытом интеллектуальном споре, она будет действовать хитрее. Она начала с того, что разложила на своём столе все документы в таком порядке, который, как она знала, будет его раздражать — не по алфавиту, не по дате, а по какому-то ей одной ведомому, хаотичному принципу. Когда он попросил у неё отчёт за прошлый квартал, она заставила его ждать двадцать минут, делая вид, что ищет его в этих завалах, хотя он лежал у неё в ящике стола. Когда он, потеряв терпение, встал и подошёл к её столу, чтобы помочь, она нарочно наклонилась за упавшим пергаментом, выставив на обозрение свою обтянутую юбкой задницу. Она знала, что делает. Знала, что юбка при этом движении предательски задирается, открывая край чулка и полоску обнажённого бедра. Она почувствовала, как его взгляд упёрся в неё, как в комнате повисла напряжённая тишина, и медленно, очень медленно выпрямилась, обернувшись через плечо с невинным выражением лица. — Нашла, — сказала она, протягивая ему папку. — Прошу прощения за задержку. Он стоял, застыв, всего в двух шагах от неё. Его глаза были прикованы к её бёдрам, затем медленно поднялись к лицу. В них плескалась та самая, голодная тьма, которую она видела во сне. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Вы… делаете это нарочно, Грейнджер, — произнёс он хрипло, и это был не вопрос. — Понятия не имею, о чём вы, Малфой, — ответила она, мило улыбнувшись, и вернулась к своим бумагам. Весь оставшийся день он был необычно молчалив и сосредоточен, что она сочла своей маленькой победой. Забини, зашедший ближе к вечеру, сразу уловил напряжение в воздухе и, бросив взгляд на Гермиону, а потом на хмурого друга, понимающе хмыкнул. — Вижу, рабочий процесс идёт продуктивно, — заметил он, усаживаясь на подоконник. — Драко, ты какой-то взвинченный. Может, сходим вечером в «Белую виверну»? Развеешься. — Не сегодня, — отрезал Малфой, не поднимая глаз от пергаментов. — Как знаешь, — Забини пожал плечами и перевёл взгляд на Гермиону. — А вы, мисс Грейнджер? Составите компанию? Уверен, в вас пропадает талант игрока в покер. — Благодарю, но я предпочитаю проводить вечера с пользой, а не пропивать деньги в сомнительных заведениях, — ответила она, не глядя на него. — О, так вы слышали о «Белой виверне»? — удивился Блейз. — Или, может, у вас есть свой, магловский аналог? — У меня есть библиотека, мистер Забини. Это куда более захватывающее место, чем любой клуб. — Библиотека, — повторил он с уважением. — Что ж, каждому своё. Но если передумаете — приглашение в силе. Драко, я серьёзно, тебе нужно выпустить пар. Ты скоро начнёшь дымиться. Малфой ничего не ответил, лишь бросил на него убийственный взгляд. Гермиона же мысленно поздравила себя с ещё одной маленькой победой — ей удалось вывести его из равновесия. Четверг стал днём, когда в их войну вмешался внешний фактор. Рон. Около полудня, когда Гермиона и Малфой, склонившись над картой магических общин, обсуждали распределение ресурсов (точнее, яростно спорили, тыча палочками в разные точки), дверь кабинета без стука распахнулась, и на пороге возник Рональд Уизли собственной персоной. Он был в форме аврора, взъерошенный, с красными от недосыпа пятнами на щеках, и в руках держал ту самую спортивную сумку, которую Гермиона оставила за дверью квартиры. — Гермиона! — выпалил он, игнорируя присутствие Малфоя и Забини, который, как назло, снова торчал в кабинете. — Я забрал вещи. Но я хочу поговорить. Серьёзно. Я не могу так. Я не спал три ночи. Давай просто сядем и... — Рон, — перебила его Гермиона, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Не здесь. Не сейчас. Я на работе. — А мне плевать! — он сделал шаг в кабинет, и тут его взгляд упал на Малфоя. Его лицо исказилось гримасой ярости и отвращения. — Ты! Ты, чёртов хорёк! Это из-за тебя, да?! Ты настроил её против меня! Малфой, который до этого момента с ленивым интересом наблюдал за сценой, откинувшись в кресле, медленно поднялся. Он был выше Рона и сейчас, расправив плечи, казался ещё внушительнее. — Уизли, — произнёс он с ледяной вежливостью, — я польщён, что вы считаете меня способным влиять на решения мисс Грейнджер, но, поверьте, она вполне самостоятельна в своей глупости. И если она решила дать вам отставку, то, скорее всего, потому, что вы — ревнивый, истеричный неудачник, который даже не способен удержать женщину без помощи мамочки. — Что ты сказал?! — взревел Рон, бросая сумку на пол и выхватывая палочку. — Рон, нет! — крикнула Гермиона, вскакивая и становясь между ними. — Прекрати! Это моя работа! Ты позоришь меня перед коллегами! — Коллегами?! — заорал он, брызжа слюной. — Это Пожиратель смерти, Гермиона! Он и его дружок! Ты променяла меня на них?! — Я ни на кого тебя не променяла! — её голос сорвался на крик. — Я устала от тебя! От твоей ревности, от твоих вечных сцен! Ты сам всё разрушил, Рон! А теперь убирайся отсюда, пока я не вызвала охрану! Она указала палочкой на дверь. Рон смотрел на неё с выражением крайней боли и предательства, потом перевёл взгляд на Малфоя, который стоял с невозмутимым видом, скрестив руки на груди, и на губах которого играла едва заметная, презрительная усмешка. — Ты ещё пожалеешь об этом, Гермиона, — прошипел Рон, пятясь к двери. — Вы оба пожалеете. Он вылетел в коридор, с грохотом захлопнув дверь. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Гермионы. Она стояла, прижав руку к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Малфой нарушил молчание первым. — Эффектно, Грейнджер, — протянул он, возвращаясь в своё кресло. — Драма, страсть, выхваченные палочки... Прямо как в школьные годы. Только тогда вы бегали за ним, а теперь, видимо, он бегает за вами. Прогресс. — Заткнитесь, Малфой, — устало произнесла она, опускаясь на свой стул и закрывая лицо руками. — Просто заткнитесь. — И не подумаю, — он подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Знаете, я ведь предупреждал вас. Такие, как Уизли, не меняются. Он всегда будет ревновать, всегда будет считать себя хуже других и вымещать это на вас. Вы умная женщина, Грейнджер. Неужели вы думали, что он способен на что-то большее? Она подняла на него глаза, полные слёз, которые отказывались проливаться. — Вы ничего не знаете о нём, — прошептала она. — И обо мне. — Я знаю достаточно, — тихо ответил он. — Я знаю, что вы заслуживаете большего. В его голосе, впервые за всё время, не было ни издёвки, ни сарказма. Только странная, пугающая искренность. Их взгляды встретились, и между ними снова пробежала та самая искра — опасная, электрическая, от которой у Гермионы перехватило дыхание. Забини, тактично молчавший всё это время, кашлянул и поднялся. — Пожалуй, я пойду, — сказал он. — У вас тут... слишком интимная атмосфера для третьего лишнего. Драко, до завтра. Мисс Грейнджер, держитесь. Уизли — придурок, вы правильно сделали, что послали его. Он вышел, прикрыв за собой дверь, и они остались вдвоём. Тишина давила на уши. Гермиона снова уткнулась в бумаги, стараясь не смотреть на Малфоя, но кожей чувствовала его присутствие, его взгляд, его энергию, заполнявшую кабинет. — Грейнджер, — позвал он её спустя несколько минут. — Что? — не поднимая головы, отозвалась она. — Вы в порядке? Этот простой, человеческий вопрос из его уст прозвучал настолько неожиданно, что она подняла глаза. Он смотрел на неё без ухмылки, серьёзно и… почти заботливо? Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. — В полном, — отрезала она. — И давайте закроем эту тему. Он кивнул и больше не заговаривал до конца дня. Пятница наступила, словно долгожданный глоток воздуха. Всю неделю Гермиона жила в режиме войны — с Малфоем, с собой, с воспоминаниями о Роне. Каждый вечер она возвращалась в пустую квартиру, где больше не пахло Роном, где его вещи исчезли, оставив после себя лишь эхо их ссор, и падала на кровать, измотанная до предела. Но сон не приносил облегчения. Ей снова и снова снился Малфой. Его руки, его голос, его глаза. Она просыпалась среди ночи в холодном поту, с гулко бьющимся сердцем и пульсирующим желанием, которое она ненавидела всем своим существом. Она пыталась заглушить его работой, планами мести, мыслями о том, как выжить его из проекта. В пятницу утром, собираясь на работу, она получила ещё одно сообщение от Джинни, подтверждающее встречу в семь в кафе на Ковент-Гарден. Это было единственное, что давало ей силы держаться — мысль о том, что вечером она сможет выговориться подруге. Хотя бы частично. О Малфое она рассказывать не собиралась. Рабочий день пятницы начался с очередной стычки. Малфой, казалось, тоже был на взводе. Неделя взаимных издевательств дала свои плоды: они оба были измотаны, взвинчены до предела, и любая искра могла вызвать взрыв. Искрой послужил её отчёт по расходам на программу поддержки оборотней, который он раскритиковал в пух и прах, назвав его «финансовым самоубийством» и «бредом идеалистки, никогда не державшей в руках галеон». — Вы, Малфой, — взорвалась она, швыряя перо на стол, — судите обо всём с позиции своего золотого унитаза в Малфой-мэноре! Вы понятия не имеете, что значит считать каждый кнат, потому что вам никогда в жизни не приходилось этого делать! — О, простите, я забыл, что вы у нас из бедных маглов, — парировал он с ядовитой усмешкой. — И что, ваш папаша-дантист тоже учил вас, как составлять бюджет Министерства магии? Заполняя налоговые декларации на свои жалкие магловские фунты? Это было уже слишком. Он снова ударил по самому больному — по её родителям, по её происхождению. Гермиона вскочила, опираясь руками о стол, и наклонилась вперёд, сверкая глазами. — Ещё одно слово о моих родителях, Малфой, — прошипела она, — и я забуду, что я сотрудница Министерства. Я наложу на тебя такое проклятие, что твоя драгоценная аристократическая задница будет завязана узлом до конца твоих дней. Ты меня понял? Он тоже встал, медленно, угрожающе, и наклонился к ней через стол, так что их лица оказались на расстоянии вытянутой руки. Его серые глаза горели опасным огнём. — Давай, Грейнджер, — прошептал он. — Сделай это. Покажи мне, на что ты способна. Я хочу увидеть ту грязнокровку, которая заколдовала меня в прошлом году. Ту, которая не боится испачкать руки. А не эту... чопорную министерскую крысу, которая только и умеет, что строчить жалобы Кингсли. Слово «грязнокровка» резануло её, словно ножом. Она отшатнулась, как от удара, и на мгновение в её глазах мелькнула такая боль, что он осёкся. Его лицо дрогнуло, и он открыл рот, чтобы что-то сказать, но она не дала ему шанса. — Вон, — произнесла она ледяным, безжизненным тоном. — Убирайся из моего кабинета. Сейчас же. — Грейнджер, я... — ВОН! Она указала палочкой на дверь, и он, помедлив мгновение, схватил свою мантию и вышел, не сказав больше ни слова. Гермиона осталась стоять, дрожа всем телом. Он сделал это. Снова назвал её этим словом. После всего, что было на этой неделе, после их споров, после его взглядов, после его «вы заслуживаете большего». Это было напоминанием. Жестоким, болезненным напоминанием о том, кем он был на самом деле. И кем она была для него. Грязнокровкой. Ничем иным. Она не помнила, как досидела до конца рабочего дня. Малфой не возвращался. Забини, зашедший в обед, нашёл её сидящей в одиночестве, с покрасневшими глазами, и, кажется, что-то понял, потому что молча поставил перед ней чашку чая из автомата в коридоре и ушёл, не задавая вопросов. В шесть часов вечера она аппарировала в Ковент-Гарден. Кафе, которое выбрала Джинни, было маленьким, уютным магловским заведением, спрятанным в одном из переулков, где пахло свежей выпечкой и корицей. Джинни уже ждала её за столиком у окна, попивая капучино и нервно постукивая пальцами по столу. Её живот, уже заметно округлившийся, упирался в край стола, и она выглядела уставшей, но встревоженной. — Гермиона! — она вскочила, как только увидела подругу, и заключила её в объятия. — Ну наконец-то! Я чуть с ума не сошла от беспокойства! — Прости, — пробормотала Гермиона, утыкаясь носом в плечо подруги и вдыхая знакомый, успокаивающий запах её духов. — Эта неделя была... адом. Они сели, сделали заказ — травяной чай для Джинни и большой бокал красного вина для Гермионы, которая чувствовала, что без алкоголя этот разговор не выдержит. Джинни, не теряя времени, перешла в наступление: — Ну, рассказывай. Что у вас с Роном? Он пришёл домой во вторник сам не свой, сказал, что ты его выгнала, что ты работаешь с Малфоем, и что это он во всём виноват. Мама рыдала, папа пытался его успокоить, Гарри ходил мрачнее тучи. Я пыталась с тобой связаться, но ты отвечала односложно. Что происходит, Гермиона? Это правда насчёт Малфоя? Гермиона сделала большой глоток вина, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло. — Правда, — сказала она устало. — Кингсли назначил его консультантом в мой проект. Я пыталась протестовать, но бесполезно. Деньги Малфоев, их влияние... ты же знаешь. Что касается Рона... Джинни, я устала. Я смертельно устала от его ревности, от его вечных истерик, от того, что я должна постоянно оправдываться за то, что я — это я. В понедельник утром мы поругались, а вечером, когда я узнала про Малфоя и была сама не своя, он пришёл с цветами и снова начал давить. Я просто... сорвалась. Сказала, что хочу взять паузу. — Паузу, — повторила Джинни, хмурясь. — Гермиона, вы вместе четыре года. Четыре! Вы пережили войну, вы герои, вы... мама уже свадьбу планировала, внуков ждала... — Вот именно! — Гермиона стукнула бокалом по столу. — Все ждали! Все решали за меня! Молли, ты, Гарри, сам Рон! Никто не спросил меня, чего хочу я! А я, Джинни, не хочу замуж за Рона! Я не хочу прожить остаток жизни, ублажая его эго и терпя его ревность! Я хочу... я хочу жить! По-настоящему! Дышать полной грудью, а не задыхаться в этой... в этой чёртовой Норе, где меня любят, но только как приложение к Рону! Джинни замолчала, ошеломлённая этой вспышкой. Она смотрела на подругу, и в её глазах читалась смесь боли, понимания и... обиды. — Ты никогда не чувствовала себя частью семьи, да? — тихо спросила она. — Всё это время... ты притворялась? — Я не притворялась, — Гермиона потёрла виски. — Я люблю тебя. Люблю Гарри, люблю Молли, даже Джорджа с его идиотскими шутками. Но я всегда была там... чужой. Маглорожденной выскочкой, которую приютили из жалости. И когда я смотрела на вас, на то, как вы все связаны кровью, историей, традициями... я понимала, что у меня этого никогда не будет. Мои родители... они в Австралии, Джинни. И они не помнят меня. Не так, как должны. Я одна. И я думала, что Рон заполнит эту пустоту, но он только сделал её глубже. По щекам Гермионы снова потекли слёзы, и она не стала их сдерживать. Джинни, забыв о своей обиде, пересела к ней и обняла за плечи. — Тише, тише, — зашептала она. — Я здесь. Я всегда здесь. И ты не чужая, слышишь? Ты моя сестра. Не по крови, но по духу. И я люблю тебя. И мне жаль, что Рон... что он такой. Я знаю его недостатки. Но он ведь любит тебя, правда. По-своему. — Его любовь меня душит, — всхлипнула Гермиона. — И я не знаю, что делать. С ним, с Малфоем, с этой чёртовой работой... — Малфой, — Джинни напряглась. — Что он? Он тебя обижает? Если он хоть пальцем... — Нет, нет, — поспешно перебила её Гермиона, вытирая слёзы. — Он... он просто невыносим. Высокомерный, язвительный, самоуверенный павлин. Он критикует каждый мой шаг, унижает меня перед Кингсли, цепляется к каждой запятой в документах. И при этом... при этом он смотрит на меня так, словно... словно хочет съесть. Последние слова вырвались у неё прежде, чем она успела их обдумать. Джинни замерла, её глаза расширились. — Погоди, — медленно произнесла она. — Что значит «съесть»? Гермиона, ты что...? — Нет! — слишком поспешно воскликнула та. — Конечно, нет! Он мне отвратителен! Я ненавижу его! Всю неделю я только и делала, что пыталась его выжить, но он как... как зараза, прилип и не отстаёт. И он... он назвал меня грязнокровкой сегодня. Снова. Джинни выругалась сквозь зубы, используя выражения, которым позавидовал бы любой грузчик. — Вот ублюдок. И ты всё ещё там работаешь? Гермиона, надо идти к Кингсли, к прессе, к... — Я ходила к Кингсли, — устало ответила Гермиона. — Бесполезно. У Малфоя связи, деньги, и он, как ни странно, предлагает дельные вещи. Мерлин, Джинни, его идеи по законопроекту были лучше моих! Это унизительно! Она снова уткнулась лицом в ладони. Джинни гладила её по спине, пытаясь успокоить. — Ладно, — сказала она наконец. — Слушай. С Роном ты поступила правильно, если тебе так плохо. Я поговорю с ним, с мамой, постараюсь их утихомирить. А с Малфоем... будь осторожна. Он опасен. И дело не только в его прошлом. Он умеет манипулировать людьми. Не дай ему забраться тебе в голову. — Уже поздно, — пробормотала Гермиона, думая о своих снах, о его взглядах, о том, как её тело предательски реагирует на его присутствие. — Кажется, он уже там. Они просидели в кафе ещё час, обсуждая менее болезненные темы — беременность Джинни, шалости Джеймса, работу Гарри, планы Джорджа по расширению магазина. Когда они, наконец, попрощались и Джинни аппарировала домой, Гермиона осталась стоять на тёмной улочке Ковент-Гарден, вдыхая прохладный, влажный воздух. Разговор с подругой принёс ей временное облегчение, но не решил главной проблемы. Проблемы по имени Драко Малфой. Она вернулась в свою квартиру, зажгла свет и оглядела пустую гостиную. Тишина давила на уши. На журнальном столике лежали её рабочие заметки, которые она прихватила домой, — те самые, с пометками Малфоя, сделанными его аккуратным, летящим почерком. Она взяла один лист, пробежала глазами по его комментариям, полным сарказма, и снова почувствовала, как внутри закипает ярость. Нет. Она не сдастся. Она не позволит ему победить. Она придумает новый план. Такой план, который заставит его пожалеть о каждом слове, о каждом взгляде, о каждом «грязнокровка», слетевшем с его губ. Она села за стол, достала чистый пергамент и перо, и начала писать. Стратегия. Список его слабостей. То, что она заметила за эту неделю. Его нетерпимость к хаосу. Его раздражение, когда она его игнорирует. Его реакция на её тело — да, она не была слепой, она видела, как он смотрит. Это было оружие, и она, возможно, была готова его использовать. Если он считает её грязнокровкой, пусть. Она покажет ему, на что способна «грязнокровка», когда её загоняют в угол. Где-то глубоко внутри, в том самом тёмном уголке, который она так боялась открывать, зрело понимание, что эта война — не просто борьба за рабочее место. Это было что-то большее. Опасное влечение, замаскированное под ненависть. И она боялась, что в этой битве не будет победителей. Только жертвы. Она писала до глубокой ночи, пока чернила не закончились, а глаза не начали слипаться. Завтра начнётся новая неделя. И она будет готова. А пока… она легла в холодную постель, и перед тем как провалиться в беспокойный сон, последней мыслью, мелькнувшей в её голове, было его лицо — искажённое яростью, когда она выгнала его из кабинета. И его глаза, полные чего-то, что она не могла понять. Чего-то, что пугало её больше, чем любые угрозы.