Ставка на грязнокровку

Солнце над графством Девон клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки разбавленного водой виски и подгнивших персиков — тревожная, но по-своему завораживающая палитра позднего августа. Дом, который вся магическая Британия знала под названием «Нора», стоял, как и прежде, в объятиях неухоженного, буйно разросшегося сада, где кусты крыжовника сплетались ветвями с инвентарём для квиддича, проржавевшим за годы забвения, а садовые гномы, жирные и наглые, лениво переругивались в зарослях ревеня, не обращая ни малейшего внимания на магическую ауру, густо пропитавшую каждый камень, каждую балку, каждую трещину в штукатурке этого архитектурного безумия. Нора была живым свидетельством того, что семейство Уизли никогда не признавало законов гравитации, эстетики и здравого смысла: этажи громоздились один на другой, словно детские кубики, расставленные нетрезвым великаном, трубы изгибались под самыми немыслимыми углами, а из окон, завешенных ситцевыми занавесками в цветочек, лился тёплый, янтарный свет, обещающий уют, сытость и незыблемость семейных традиций. Гермиона Джин Грейнджер стояла у покосившейся калитки, отделяющей владения Уизли от остального, куда менее волшебного мира, и не могла заставить себя сделать этот последний шаг, пересечь невидимую границу, за которой начиналось всё то, что общество, мораль и её собственная измученная совесть именовали словом «дом». Пальцы сжимали плетёную ручку хозяйственной сумки, расшитой нелепыми маргаритками, — подарок Молли на прошлое Рождество, — с такой силой, что побелели костяшки. Внутри сумки, уменьшенная заклинанием незримого расширения, лежала бутылка французского бордо, купленная в магловском супермаркете за тринадцать фунтов, и коробка сливочных помадок из кондитерской «Сладкое королевство» в Косом переулке. Дань вежливости. Плата за право сидеть за общим столом, смеяться над шутками Джорджа, умиляться лепету малыша Джеймса и делать вид, что всё в порядке. Что она счастлива. Что она своя. Глубокий вдох. Воздух пах прелой листвой, дымом из печной трубы и чем-то ещё — едва уловимым, терпким ароматом магии, старой, как сама земля, на которой стояла Нора. Гермиона одёрнула край строгой бирюзовой блузы, заправленной в юбку-карандаш цвета тёмного шоколада, — наряд, более уместный в коридорах Министерства магии, нежели на воскресном ужине в кругу шумного, вечно взъерошенного семейства. Она знала, что Джинни снова подколет её за «министерскую броню», Молли с укоризной покачает головой, сетуя, что девочка совсем себя не бережёт, а Рон... Рон, скорее всего, вообще не заметит, во что она одета. Он давно уже не замечал её. Он смотрел сквозь неё, видя не женщину, не возлюбленную, не героиню войны, выжившую в аду битвы за Хогвартс, а некий символ — его личный трофей, доказательство того, что Рональд Билиус Уизли чего-то стоит. И это, пожалуй, ранило больнее всего. Три года. Три долгих, выматывающих года прошло с того мгновения, когда эхо последнего заклинания стихло в Большом зале, а Гарри, бледный как смерть, стоял над телом Волдеморта. Три года попыток склеить разбитый мир, восстановить Министерство, очистить Хогвартс от скверны и заставить саму себя поверить, что жизнь продолжается. За эти три года многое изменилось. Гарри и Джинни поженились через год после победы — скромная церемония в саду Норы, море огневиски и слёзы умиления на глазах Молли. Теперь Джиневра Поттер, в девичестве Уизли, ждала второго ребёнка, и её округлившийся живот, гордо выпирающий из-под растянутой домашней туники, был предметом всеобщего поклонения. Рон поступил на службу в Аврорат, и, надо отдать ему должное, оказался не самым бесталанным охотником на тёмных магов, хотя его импульсивность и привычка сначала размахивать палочкой, а потом думать доставляли начальнику отдела, Гавейну Робардсу, немало седых волос. Гермиона с головой ушла в работу в Министерстве — Отдел регулирования магических популяций и контроля, а если точнее, новообразованный Департамент по правам магических существ и немагических меньшинств, где она, не имея формально высокой должности, тащила на себе львиную долю законодательных инициатив, призванных хоть как-то исправить вековую несправедливость по отношению к эльфам-домовикам, оборотням, кентаврам и прочим, кого магический истеблишмент привык считать людьми второго, а то и третьего сорта. И всё бы ничего, всё выглядело почти идеально на страницах «Ежедневного пророка», который теперь, после отставки Риты Скитер, пытался натянуть на себя личину респектабельного издания, — но внутри, в той потаённой комнате души, куда Гермиона не пускала даже саму себя, царил беспросветный, вязкий мрак. Родители. Уилкинс и Моника Уилкинс, дантисты, проживающие в пригороде Сиднея, понятия не имеющие, что у них есть дочь по имени Гермиона. Память, стёртая заклинанием Забвения, которое она наложила собственной рукой, собственной палочкой, движимая отчаянием и любовью. После войны она нашла их, вернула воспоминания — сложнейший ритуал, едва не стоивший ей рассудка, — но что-то сломалось безвозвратно. Мать смотрела на неё с ужасом и недоверием, отец — с холодной отстранённостью человека, которому сообщили, что последние двадцать лет его жизни были искусно срежиссированным спектаклем. Они не простили. Возможно, они и любили её где-то глубоко внутри, под слоями чужой, имплантированной памяти, но та лёгкость, то безусловное принятие, которое Гермиона помнила из детства, исчезли навсегда. Она осталась сиротой при живых родителях, и эта рана кровоточила каждый раз, когда она видела, как Молли Уизли обнимает Джинни или Рона, как она гладит их по волосам, шепча ласковые, ничего не значащие глупости. — Гермиона, милая, ты так и будешь стоять у калитки, как зачарованная? — раздался знакомый, чуть дребезжащий голос, и из-за кустов рододендрона, которые Молли упорно называла «розовыми кустами», появилась сама хозяйка дома. Молли Уизли за три года почти не изменилась: всё та же копна рыжих, тронутых сединой волос, убранных под косынку, всё те же мягкие, полные руки, унизанные следами ожогов от готовки, всё тот же передник в горошек, натянутый на объёмную грудь. Только морщинки в уголках глаз стали чуть глубже, да в движениях появилась какая-то новая, горькая осторожность — память о Фреде, которого они потеряли в Битве за Хогвартс. Портрет Фреда, кстати, висел в гостиной, нарисованный не самым умелым, но очень любящим художником, и каждый раз, входя в дом, Гермиона ловила на себе его озорной, чуть печальный взгляд. Казалось, Фред знал что-то такое, чего не знали остальные. — Простите, Молли, задумалась, — Гермиона натянула на лицо улыбку, ту самую, которую она репетировала перед зеркалом в своей крошечной квартирке на Чаринг-Кросс-роуд. Улыбка получилась почти искренней. Почти. — Чудесный вечер, правда? — Чудесный, чудесный, — Молли приблизилась, обдав Гермиону волной тепла и аромата корицы, и бесцеремонно чмокнула её в щёку. — Ты похудела, дорогая. Опять небось питаешься одними сэндвичами из министерской столовой? Я вот испекла пирог с почками, как ты любишь. И ростбиф. И картофельное пюре с маслом. Чтобы наелась как следует, а то кожа да кости, смотреть страшно! Гермиона подавила горькую усмешку. Кожа да кости. Если бы Молли знала, какое тело скрывается под этими бесформенными мантиями и строгими блузами... После войны, когда гормональный фон наконец-то стабилизировался, а бесконечные походы и жизнь на подножном корму остались в прошлом, фигура Гермионы расцвела так, как она и представить себе не могла в семнадцать лет. У неё появилась грудь — не огромная, но приятно округлая, третьего размера, — тонкая талия, которую она сама находила почти неприлично узкой, и бёдра, плавно расширяющиеся книзу, такие, что юбки-карандаш сидели на них как влитые, вызывая в коридорах Министерства заинтересованные взгляды младших клерков. Но Гермиона тщательно скрывала эту внезапно свалившуюся на неё женственность. Она носила лифы без намёка на кружево, юбки на ладонь ниже колена и мантии свободного кроя, словно защищаясь от мира, который хотел видеть в ней лишь «мозг Золотого трио», а не женщину из плоти и крови. И Рона, надо признать, это более чем устраивало. Рону было плевать. Они прошли через сад, где два садовых гнома устроили шуточную потасовку из-за дохлого слизняка, и поднялись на скрипучее крыльцо. Дверь в Нору никогда не запиралась — традиция, которой Артур Уизли гордился безмерно. Стоило переступить порог, как на Гермиону обрушился шквал звуков и запахов. Пахло жареным луком, тимьяном, горячим хлебом и тем особым, ни с чем не сравнимым духом старого дома, где поколениями жила большая, шумная семья. Из гостиной доносился смех Гарри, визг маленького Джеймса, который, судя по грохоту, разнёс очередную пирамиду из кубиков, и монотонное жужжание волшебного радиоприёмника, передающего прогноз погоды на завтра. — Гермиона! — Джинни, грузная, но всё ещё стремительная, выплыла из гостиной, придерживая живот одной рукой. Её рыжие волосы, обычно уложенные в замысловатую причёску, сегодня были просто стянуты в небрежный пучок, и это придавало ей какой-то особенно домашний, трогательный вид. — Наконец-то! Я уж думала, ты решила сбежать в свой отдел, бросив нас на растерзание маминым расспросам о свадьбе. При слове «свадьба» Гермиона внутренне сжалась. Это была ещё одна незаживающая мозоль. Они с Роном встречались, если это можно было так назвать, уже почти два года, с тех пор как он, краснея и запинаясь, сделал ей предложение в этом самом доме, под одобрительные возгласы всего семейства. Но с тех пор дело не сдвинулось ни на дюйм. Гермиона ссылалась на занятость, на важный законопроект, на необходимость сначала обустроить карьеру, и Рон, ворча, соглашался ждать. В глубине души, в той самой тёмной комнате, она знала правду: она не хотела выходить за него замуж. Она любила его — наверное, — но той любовью, какой любят старое, уютное, давно знакомое кресло. Не было страсти. Не было огня. Не было того, что она, стыдливо краснея, читала в магловских любовных романах, которые прятала под матрасом в школьные годы. — Я бы никогда вас не бросила, Джин, — ответила Гермиона, протягивая подруге коробку с помадками. — Вот, принесла. Говорят, помогает от токсикоза. — Врут, — хмыкнула Джинни, но коробку взяла и тут же открыла, отправляя в рот одну конфету. — Но вкусно. Спасибо. Идём, Гарри там пытается объяснить Джеймсу, почему нельзя кидаться волшебной палочкой в сову. Бедная Букля, у неё нервный тик уже начался. Они прошли в гостиную, где царил привычный, уютный хаос. Гарри, в простой футболке и джинсах, сидел на корточках перед маленьким виновником торжества — Джеймсом Сириусом Поттером, мальчиком с копной чёрных, вечно взъерошенных волос и ярко-зелёными глазами Лили. В руках у Джеймса была зажата игрушечная метла, которой он только что, по-видимому, пытался огреть сову, сидящую на подоконнике с видом оскорблённого достоинства. — Гермиона! — Гарри поднялся, широко улыбаясь. Он выглядел... нормально. Это было, пожалуй, самое большое чудо послевоенных лет. Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, наконец-то стал просто Гарри — мужем, отцом, главой Аврората. Шрам на лбу больше не болел, кошмары, по его словам, снились всё реже, а в зелёных глазах, вместо привычной настороженности, поселилось спокойное, немного усталое счастье. — Рад тебя видеть. Рон наверху, переодевается. Он сегодня задержался на дежурстве, ловили какого-то торговца запрещёнными амулетами в Лютном переулке. Пришёл злой как собака. Последнюю фразу Гарри произнёс нейтральным тоном, но Гермиона уловила лёгкую нотку предупреждения. Рон злой. Значит, сегодняшний ужин рискует превратиться в очередной раунд их бесконечной, изматывающей войны на истощение. — Я пойду его встречу, — сказала Гермиона, ставя сумку на ближайший стул и направляясь к лестнице. — Может, не стоит? — осторожно спросила Джинни, но Гермиона лишь отмахнулась. Лестница в Норе, как и всё в этом доме, жила своей жизнью. Ступеньки предательски скрипели под ногами, а перила, казалось, сами тянулись к руке, чтобы поддержать. Гермиона поднялась на второй этаж, где располагалась спальня Рона — та самая, с оранжевыми стенами и плакатами «Пушек Педдл», которые он отказывался снимать, несмотря на все её уговоры. Дверь была приоткрыта. Рон стоял спиной к ней, стаскивая через голову пропотевшую форменную мантию аврора. Его движения были резкими, дёргаными, выдающими крайнюю степень раздражения. Мышцы на широкой спине, всё ещё по-юношески угловатой, напряглись, когда он швырнул мантию на кровать. — Рон? — тихо позвала Гермиона, входя в комнату. Он обернулся. Его лицо, усыпанное веснушками, которые летом становились особенно заметными, было красным и злым. Голубые глаза сверкали тем опасным, колючим блеском, который Гермиона научилась распознавать безошибочно. Сейчас будет скандал. — Явилась, — буркнул он, даже не поздоровавшись. — А я уж думал, ты сегодня отсидишься в своём министерском дворце, среди своих драгоценных пергаментов. — Рон, не начинай, — устало вздохнула Гермиона, прикрывая за собой дверь. — Я пришла на ужин, как и обещала. Что случилось на дежурстве? — Что случилось? — он хмыкнул, делая шаг к ней. — А то ты не знаешь? Я весь день гонялся за каким-то ублюдком по вонючим подворотням Лютного, пока мой напарник, — он выплюнул это слово, словно оно обожгло ему язык, — прохлаждался неизвестно где. — Кто твой напарник? — спросила Гермиона, хотя уже догадывалась. — Кормак Маклагген, — процедил Рон. — Этот самодовольный павлин. И знаешь, что он сказал, когда мы наконец скрутили того торгаша? Он сказал: «Уизли, тебе бы у своей подружки поучиться, как мозги включать, а не кулаками махать». Представляешь?! Гермиона прикрыла глаза. Кормак Маклагген. Они когда-то, в школьные годы, были в Слизне... то есть, в Гриффиндоре. Наглая, самоуверенная скотина, которая в своё время пыталась за ней ухаживать, а теперь, видимо, нашла новый способ развлечься — тыкать Рона в его самые больные места. Комплексы Рона по поводу её интеллекта и его собственной «посредственности» были неиссякаемым источником ссор. — Рон, Кормак — идиот. Ты же знаешь. Не слушай его. — Не слушай?! — Рон вспылил, его голос сорвался на крик. — Да все вокруг только и говорят, что о великой Гермионе Грейнджер! «Ах, Гермиона разработала новый закон об эльфах!», «Ах, Гермиона получила Орден Мерлина!», «Ах, Гермиона — самая умная ведьма своего поколения!». А я кто? Просто Рон Уизли, который имел счастье оказаться рядом! — Рон, прекрати, — её голос дрогнул. — Ты же знаешь, я никогда... — Знаю, знаю! — он махнул рукой, отворачиваясь к окну. — Ты слишком благородна, чтобы тыкать меня носом в мою никчёмность. Спасибо. Огромное спасибо. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами снизу и смехом Джеймса. Гермиона смотрела на его напряжённую спину, на рыжие вихры на затылке, и чувствовала, как внутри медленно, неумолимо разливается пустота. Вот она, её жизнь. Бесконечные ссоры, ревность, приправленная чувством вины, попытки оправдаться за то, что она — это она. Она устала. Устала быть вечным громоотводом для его неуверенности. Устала каждое воскресенье приезжать в этот дом, улыбаться, обниматься, делать вид, что у них всё хорошо, а потом уходить в свою пустую квартиру и плакать в подушку от бессилия. — Рон, посмотри на меня, — тихо, но твёрдо сказала она. Он нехотя обернулся. В его глазах, помимо злости, плескалась такая глубокая, почти детская обида, что у Гермионы сжалось сердце. Она любила его. Любила ту его часть, что была смешливым мальчишкой с носом в шоколаде, её первым настоящим другом в Хогвартсе. Но тот мальчишка, казалось, растворился в мужчине, отравленном ревностью и неверием в себя. — Я не твой враг, Рон, — сказала она, делая шаг к нему и кладя ладонь на его плечо. Мышцы под её пальцами были твёрдыми, словно камень. — Я не Маклагген, не твой начальник и не весь этот чёртов мир, который, по твоему мнению, тебя недооценивает. Я — Гермиона. Твоя девушка. И я приехала сюда, чтобы провести вечер с тобой и твоей семьёй. Пожалуйста, давай не будем... не сегодня. Он молчал, глядя на неё исподлобья. Потом плечи его едва заметно обмякли, и он неловко, почти грубо, притянул её к себе, утыкаясь носом в её волосы. — Прости, — пробормотал он в её макушку. — Я просто... я не знаю, что со мной. Я вижу тебя там, в Министерстве, такую... чужую. Ты вся в делах, тебя все уважают, к тебе прислушиваются. А я... я смотрю на тебя и думаю: «Почему она всё ещё со мной?» Это сводит меня с ума, Гермиона. Она вздохнула, обнимая его в ответ. Его объятия были знакомыми, но какими-то неловкими, словно он боялся её сломать. В них не было той жадности, той неутолимой жажды обладания, которую она иногда воображала в своих тайных, стыдных фантазиях. В них было лишь отчаяние и страх потери. — Я с тобой, потому что я этого хочу, — солгала она. Или попыталась солгать. Слова прозвучали плоско, безжизненно, но Рон, к счастью, не заметил. — Ладно, — он отстранился, вытирая нос рукавом. — Идём вниз. Мама нас, наверное, уже заждалась. Они спустились в гостиную, где уже вовсю кипела предужинная суета. Джордж, приехавший из своего магазина в Косом переулке, развлекал племянника, превращая чайные ложки в крошечных фейерверочных дракончиков, которые с писком носились под потолком. Джинни, устроившись в кресле, попивала тыквенный сок и наблюдала за ними с ленивой улыбкой. Гарри помогал Молли накрывать на стол, а Артур, как обычно, возился с какой-то магловской штуковиной — на этот раз, кажется, с тостером, — бормоча себе под нос заклинания. — А, вот и наши голубки! — воскликнул Джордж, подмигивая Гермионе. В его глазах, несмотря на неизменную улыбку, всё ещё таилась тень утраты. Без Фреда он был как половинка целого, и все это чувствовали. — Ну что, Ронни, остыл? А то ты, когда пришёл, был краснее, чем волосы Джинни после неудачного эксперимента с краской. — Заткнись, Джордж, — беззлобно огрызнулся Рон, усаживаясь за стол. Гермиона села рядом, чувствуя, как под столом его колено нервно подрагивает. Она бросила взгляд на Джинни, ища поддержки, но та лишь едва заметно покачала головой, словно говоря: «Я предупреждала». Ужин проходил по давно заведённому сценарию. Молли сновала между кухней и столом, подкладывая всем добавки, Артур расспрашивал Гарри о новостях из Аврората, Джордж травил байки о покупателях, Джинни жаловалась на то, как её достало быть беременной в августовскую жару, а Рон... Рон молча жевал ростбиф, глядя в тарелку, и лишь изредка вставлял односложные реплики. Гермиона чувствовала на себе изучающие взгляды — Молли, Джинни, даже Гарри украдкой поглядывал на неё поверх очков, словно пытаясь разгадать какую-то сложную загадку. Она знала, что они всё видят. Они видели, что между ней и Роном что-то не так. Но они молчали, предпочитая делать вид, что всё в порядке, что «Золотое трио» не распадается, что сказка о героях войны имеет счастливый конец. Это заговор молчания душил её сильнее любых слов. Когда с основными блюдами было покончено, и на столе появился обещанный пирог с почками, разговор зашёл о работе. — Ну что, Гермиона, — спросил Гарри, разрезая пирог, — как там твой проект по правам оборотней? В «Пророке» писали, что ты готовишь какой-то революционный закон. Гермиона оживилась. Это была единственная тема, в которой она чувствовала себя уверенно. — Да, мы с командой работаем над законопроектом, который обяжет работодателей предоставлять оборотням оплачиваемый отпуск на период полнолуния и обеспечивать их бесплатным зельем аконита за счёт Министерства. Это только первый шаг, конечно. В идеале нужно полностью пересмотреть систему регистрации и снять клеймо опасных существ. — Это же здорово! — искренне восхитился Гарри. — Помню, как Люпин мучился... Если бы такой закон был раньше, возможно, ему было бы легче найти работу. — Именно, — кивнула Гермиона. — И, кроме того, Министерство наконец-то выделило средства на новый отдел. На следующей неделе приступаем к работе в расширенном составе. Даже выделили консультанта со стороны. — Консультанта? — встрепенулся Рон, и в его голосе снова зазвучали те опасные, металлические нотки. — Что за консультант? — Я пока не знаю всех деталей, — осторожно ответила Гермиона. — Кингсли говорил, что это будет представитель частного магического бизнеса, который финансирует часть наших исследований. Это обычная практика, Рон. — Частный бизнес, — протянул Рон, его вилка звякнула о тарелку. — И, конечно, это какой-нибудь скользкий тип из старой аристократии, который будет крутиться вокруг тебя, как Маклагген, и строить глазки. — Рон! — одёрнула его Молли. — Не говори глупостей за столом. — А что я такого сказал? — он вызывающе обвёл взглядом собравшихся. — Вы же знаете этих богатеев. Им только дай повод. Гермиона сжала салфетку под столом так, что побелели пальцы. Он снова начинал. При всех. При его матери, отце, сестре, лучшем друге. Он унижал её, выставляя параноиком-собственником, и при этом выставлял её саму в роли потенциальной изменницы, которая только и ждёт, чтобы упасть в объятия первого встречного «богатея». — Рон, прекрати немедленно, — тихо, но с нажимом произнёс Гарри, кладя руку ему на плечо. — Гермиона говорит о работе. Это важно. — Да, конечно, работа, — Рон стряхнул его руку. — У неё всё — работа. А я так, приложение. Он резко встал из-за стола, едва не опрокинув стул, и, не глядя ни на кого, вышел в сад, громко хлопнув дверью. В столовой повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь всхлипыванием Молли, которая прижала фартук к глазам. — Ну вот, опять, — прошептала Джинни, устало потирая виски. — И почему у них всё так сложно? Гермиона сидела, не в силах пошевелиться. Её щёки горели от стыда и унижения. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но вместо этого она медленно, очень медленно поднялась, аккуратно положила салфетку на стол и, не глядя ни на кого, направилась к двери. — Гермиона, дорогая... — начала Молли. — Всё в порядке, Молли, — её голос прозвучал на удивление ровно, почти безжизненно. — Я просто... подышу воздухом. Она вышла на крыльцо и остановилась, глубоко вдыхая прохладный вечерний воздух. Солнце уже почти село, и сад тонул в сиреневых сумерках. Рона видно не было — наверное, ушёл в дальний конец участка, к старому сараю, где они когда-то прятались от Фреда и Джорджа. Гермиона не пошла за ним. У неё не было сил. Ни на ссоры, ни на примирения, ни на объяснения. Она подошла к старой яблоне, что росла у самого забора, и прислонилась спиной к её шершавому стволу. Под ногами шуршала сухая трава. Где-то вдалеке ухала сова. И в этом тихом, умиротворяющем уголке мира Гермиона вдруг отчётливо, с пугающей ясностью осознала: она не просто несчастлива. Она задыхается. Эта жизнь — уютная Нора, заботливая Молли, весёлая Джинни, любящий Гарри и вечно недовольный Рон — это не её жизнь. Это декорация, в которой ей отвели роль. Роль благодарной сироты, которую приютили. Роль умной девочки, которая должна быть счастлива уже от того, что её, маглорожденную выскочку, приняли в большую чистокровную семью. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Плакать — значит признать поражение. А она, Гермиона Джин Грейнджер, привыкла побеждать. Или, по крайней мере, бороться. Но с чем бороться сейчас? С демонами Рона? С собственной пустотой? С этим вязким, всепоглощающим одиночеством в толпе любящих людей? Она достала из кармана юбки маленькое зеркальце — подарок Джинни на прошлый день рождения, — и посмотрела на своё отражение. Из зеркала на неё глядела молодая женщина с уставшими карими глазами, в которых застыла вселенская тоска. Каштановые волосы, которые она когда-то, поддавшись уговорам, пыталась усмирить зельем для укладки, уже начинали виться непослушными локонами, выбиваясь из строгого пучка. Бледная кожа, тёмные круги под глазами, заострившиеся скулы... Молли была права: она похудела. Она теряла себя, кусочек за кусочком. Где-то там, в мире, о котором она читала в книгах и который видела в мечтах, была другая жизнь. Жизнь, где женщину любят не за то, что она удобная, а за то, что она — это она. Жизнь, полная страсти, огня, споров не из-за ревности, а из-за идей. Жизнь, где её тело не прячут под бесформенными мантиями, а раздевают жадными, любящими руками, заставляя забыть о министерских отчётах и семейных ужинах. Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные, опасные мысли. Это всё глупости. Романтический бред. У неё есть Рон, у неё есть работа, у неё есть долг. И она будет его исполнять, как исполняла всегда. Просто нужно пережить этот вечер. А завтра... завтра начнётся новый проект, новая работа, которая, возможно, поможет ей забыться. Она ещё не знала, что завтра, в стенах Министерства магии, её жизнь сделает крутой, головокружительный поворот. Что человек, который войдёт в её кабинет, перевернёт всё с ног на голову, разрушит её хрупкий, выстроенный из компромиссов мир и заставит её наконец почувствовать себя живой. Человек, чьё имя она произносила с презрением ещё со школьной скамьи. Драко Люциус Малфой. Но это будет завтра. А сегодня был лишь воскресный ужин в Норе, пахнущий пирогом с почками и невысказанными обидами. Сегодня Гермиона Грейнджер, героиня войны, светило магического законодательства, стояла в сумерках сада и чувствовала себя самой одинокой женщиной на свете. Она вытерла сухие глаза, расправила плечи и медленно, словно ступая по битому стеклу, направилась обратно в дом. В свою золотую клетку.