Ставка на грязнокровку

Ночь после воскресного ужина в Норе выдалась душной и бессонной, пропитанной той особой, липкой тревогой, какая приходит только после ссор, не разрешённых до конца, а лишь присыпанных пеплом наигранного примирения. Гермиона вернулась в свою крошечную квартирку на Чаринг-Кросс-роуд далеко за полночь, воспользовавшись каминной сетью — порталом в Норе, который Артур когда-то незаконно, но очень ловко подключил к общей магической магистрали. Квартира встретила её привычной тишиной, запахом пыли, осевшей на корешках книг, и холодным, нетопленым воздухом, говорившим о том, что хозяев здесь не ждали. Она не стала зажигать свет, просто сбросила туфли, стянула через голову опостылевшую бирюзовую блузу и, не раздеваясь до конца, рухнула лицом в подушку, пахнущую лавандовым кондиционером для белья — единственной роскошью, которую она позволяла себе в магловском супермаркете. Сон не шёл. Перед глазами, словно заезженная пластинка, прокручивалась одна и та же картина: обиженное, побагровевшее лицо Рона, его трясущиеся от злости руки, и этот его взгляд — взгляд раненого зверя, который винит в своей боли весь мир, но в первую очередь — её, Гермиону. Она перевернулась на спину, уставившись в потолок, где по серой штукатурке расползалась тонкая, едва заметная трещина — напоминание о бомбёжках магловской войны, которые не пощадили и этот старый лондонский дом. Трещина напоминала ей о расколе в собственной душе — таком же незаметном снаружи, но грозящем в любой момент разойтись на части, разрушив хрупкую конструкцию её «нормальной» жизни. Утро понедельника ворвалось в комнату безжалостным звоном магловского будильника — медного, с молоточком, купленного на блошином рынке просто потому, что он напоминал ей о детстве, о доме, которого больше не было. Гермиона села на кровати, чувствуя, как в висках пульсирует тупая, ноющая боль — последствие бессонной ночи и выпитого за ужином бордо, которое Молли, добрая душа, подливала ей в бокал, стоило только отвернуться. Она спустила ноги на холодный пол, поморщилась от прикосновения к облезлому паркету и, шаркая, направилась в ванную — тесную комнатёнку, где едва умещалась раковина с пожелтевшим фаянсом, душевая кабина, вечно протекающая по швам, и маленькое запотевшее зеркало, в котором она сейчас, скорее всего, увидит нечто совершенно ужасное. Зеркало, к её удивлению, отразило не ужас, а лишь бесконечную, въевшуюся в каждую черту усталость. Карие глаза, обычно живые и цепкие, сейчас казались потухшими, окружёнными тёмными кругами, которые не мог скрыть никакой магловский консилер. Губы, которые она когда-то, в минуты девичьего кокетства, красила прозрачным блеском, были сухими и потрескавшимися. Волосы, небрежно стянутые в пучок на затылке, уже начинали виться в тех местах, где выбились из-под шпилек, — мелкие, непослушные кудряшки, придававшие ей вид не строгой министерской служащей, а скорее растрёпанной, отчаявшейся женщины, которую жизнь изрядно потрепала. Она плеснула в лицо ледяной водой, надеясь смыть остатки сна и апатии, но это помогло лишь на несколько секунд. Боль в висках не утихала, а где-то глубоко в груди, под рёбрами, поселился холодный, липкий комок тревоги, который не имел ни названия, ни причины, но упорно отравлял каждое утро. Процесс одевания сегодня напоминал облачение в доспехи перед битвой. Гермиона выбрала строгий костюм цвета тёмного индиго — узкая юбка до колена, обтягивающая бёдра, которые она сама считала слишком вызывающими, и приталенный жакет, подчёркивающий тонкую талию и, увы, неспособный полностью скрыть округлость груди, которую она старалась минимизировать плотным, лишённым всякого изящества бюстгальтером. Под жакет она надела простую белую блузку, застёгнутую на все пуговицы до самого ворота, словно пытаясь замуровать себя от внешнего мира. Глядя в зеркало, она видела не женщину, а функцию — мисс Грейнджер, сотрудницу Министерства, автора законопроектов. Так было безопаснее. Так она привыкла. Никто не должен видеть, что скрывается под этой бронёй из шерсти и хлопка. Она уже заканчивала причёсываться, пытаясь пригладить непослушные вихры заклинанием, которое действовало от силы часа два, когда в дверь её квартиры раздался резкий, требовательный стук. Не вежливый стук костяшками пальцев, а скорее удары кулаком — грубые, нетерпеливые, сразу выдающие визитёра. Гермиона замерла с палочкой в руке, чувствуя, как комок тревоги в груди превращается в раскалённый шар гнева. Она знала, кто это. Только один человек в её жизни позволял себе врываться в её пространство без приглашения и предупреждения, даже не потрудившись послать Патронуса. — Гермиона! Открой! Я знаю, что ты там! — голос Рона звучал приглушённо сквозь деревянную дверь, но даже так в нём отчётливо слышались нотки агрессии, смешанной с какой-то жалкой, почти мальчишеской мольбой. Она глубоко вздохнула, расправила плечи и направилась к двери, на ходу сжимая палочку так, словно та была не инструментом для колдовства, а холодным оружием. Отпирать засовы она не стала, просто приоткрыла дверь на цепочке, глядя на Рона сквозь узкую щель. — Рон, ещё даже восьми нет, — сказала она ледяным тоном, который, она надеялась, не выдавал того смятения, что бушевало внутри. — Что тебе нужно? — Что мне нужно? — он дёрнул дверь, но цепочка не позволила ей открыться шире. — Мне нужно поговорить со своей девушкой, вот что! Мы вчера так и не закончили, ты сбежала! — Я не сбежала, я ушла домой, потому что устала слушать твои обвинения, — отрезала она, не снимая цепочки. — И сейчас я собираюсь на работу. У меня важный день, Рон. Если хочешь поговорить — приходи вечером. Как нормальные люди. — Как нормальные люди?! — он почти выкрикнул это, и в его голосе зазвенела та самая истеричная нотка, которую Гермиона так ненавидела. — Нормальные люди не сбегают посреди семейного ужина, оставляя меня выставлять идиотом перед матерью и Гарри! Нормальные люди не... Да открой ты эту чёртову дверь! Она колебалась лишь мгновение. Потом, с каким-то мрачным, фаталистическим спокойствием, сняла цепочку и отступила вглубь прихожей, пропуская его внутрь. Рон ввалился в квартиру, словно штормовой ветер, заполнив собой всё небольшое пространство. Он был всё в той же мятой мантии аврора, в которой ушёл из Норы вчера, его рыжие волосы торчали во все стороны, а на щеках алели нездоровые пятна румянца. От него пахло потом, огневиски и чем-то ещё — едва уловимым запахом бессильной ярости, который, казалось, сочился из каждой поры. — Ну? — Гермиона скрестила руки на груди, прислонившись к косяку двери, ведущей в гостиную. — Говори, что хотел. У меня ровно пятнадцать минут до аппарации. — Пятнадцать минут, — передразнил он, меряя шагами крошечную прихожую. — Ты всегда так, да? У тебя всегда есть расписание, график, чёртов список дел! А я? Где в этом списке я, Гермиона? На какой строчке, между «подписать законопроект» и «выгулять Живоглота»? — Живоглот умер год назад, Рон, — тихо, почти шёпотом, произнесла она, и это, казалось, пробило его агрессивную броню лишь на мгновение. — Я... я знаю, — он остановился, потёр лицо ладонями. — Прости. Я не хотел... Чёрт. Я просто... Я не спал всю ночь. Думал. О нас. О том, что ты сказала в саду... ну, или не сказала, но я чувствовал. Ты отдаляешься от меня, Гермиона. Я чувствую это кожей, понимаешь? Ты здесь, рядом, но тебя нет. Ты где-то в своих мыслях, в своих проектах, в этом чёртовом Министерстве, которое тебя пожирает. — Министерство — моя работа, Рон, — устало ответила она, чувствуя, как знакомая волна бессилия накрывает с головой. — Работа, которая, между прочим, помогает таким, как мы с тобой, — маглорожденным, бедным, всем, кого «старая аристократия» привыкла считать людьми второго сорта. Или ты забыл, за что мы сражались? — Я ничего не забыл! — снова вспылил он, делая резкий шаг к ней. — Я сражался рядом с тобой! Я убивал Пожирателей! Я терял брата! И что я получил взамен? Должность аврора, где меня держат за идиота, и девушку, которая смотрит на меня так, словно я — досадное недоразумение! — Я никогда так на тебя не смотрела, — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Ты сам это придумал, Рон. Ты сам выстроил эту стену между нами из своих комплексов и ревности. Ты ревнуешь меня к работе, к коллегам, к случайным прохожим, к чёртову Кормаку Маклаггену, которому я и слова-то доброго никогда не сказала! Ты душишь меня своей ревностью, Рон! Душишь! — Потому что я люблю тебя, идиотка! — заорал он, и эхо его крика заметалось по стенам маленькой квартиры, заставив задребезжать стекло в рамке фотографии её родителей — той единственной, магловской, которую она не заколдовала. — Я люблю тебя так, что мне хочется запереть тебя в башне, как в сказках, чтобы никто, никто не мог на тебя смотреть, не мог к тебе прикасаться, не мог забрать тебя у меня! — Это не любовь, Рон, — тихо, но твёрдо произнесла Гермиона, глядя ему прямо в глаза. — Это одержимость. Это страх. И я больше не могу в этом жить. Не хочу. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Рон смотрел на неё так, словно она только что вонзила ему нож в сердце. Его голубые глаза, обычно такие яркие и живые, сейчас потускнели, наполнились той самой болью, которую он так отчаянно пытался замаскировать гневом. — Что... что ты хочешь этим сказать? — хрипло спросил он. Гермиона медленно выдохнула, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза, которую она не успела сдержать. — Я хочу сказать, что мне нужно время, Рон. Время подумать. О нас, о себе, о том, чего я на самом деле хочу. Я больше не могу так. Каждый день как на поле боя. Я устала. Я вымотана. Мне нужно... пространство. — Пространство? — переспросил он, и его голос сорвался на шёпот. — Ты... ты расстаёшься со мной? — Я не знаю, — честно ответила она. — Я прошу паузу. Я прошу тебя дать мне немного времени, чтобы понять, могу ли я... могу ли мы... быть вместе, не разрушая друг друга. Пожалуйста, Рон. Просто... уйди сейчас. Мне правда нужно на работу. У меня сегодня важная встреча. — Важная встреча, — эхом повторил он, отступая на шаг. — Конечно. У тебя всегда что-то важнее меня. Кто он? Этот твой новый «консультант»? Тот богатый хлыщ, который будет крутиться вокруг тебя? — Я не знаю, кто он! — взорвалась она, теряя остатки самообладания. — Мне прислали уведомление из отдела кадров! Это не моя прихоть, Рон! Это приказ Кингсли! Но знаешь что? Даже если бы это был сам Мерлин, я бы предпочла работать с ним, чем слушать твои бесконечные обвинения! Это было жестоко. Она знала это в ту же секунду, как слова сорвались с её губ. Лицо Рона исказилось, словно от физической боли, а потом застыло, превратившись в безжизненную маску. — Отлично, — процедил он сквозь зубы, пятясь к двери. — Просто отлично. Наслаждайся своим «пространством», Гермиона. И своим новым консультантом. Надеюсь, он стоит того. Он резко развернулся, рванул на себя дверь с такой силой, что петли жалобно скрипнули, и вышел в коридор, с грохотом захлопнув её за собой. Гермиона осталась стоять, прижавшись спиной к холодной стене прихожей, чувствуя, как слёзы текут по щекам, а грудь сжимает невидимым обручем. Она ненавидела себя за эти слова, ненавидела Рона за то, что он довёл её до такого состояния, и ненавидела весь мир за то, что он был так чертовски сложен. Пятнадцать минут, которые она отвела на сборы, давно истекли. Она взглянула на часы — стрелки неумолимо приближались к девяти. Кингсли не любил опозданий. Дрожащими руками она вытерла слёзы магловским бумажным платком, найденным в кармане жакета, поправила волосы, одёрнула юбку и, бросив последний взгляд в зеркало на бледное, осунувшееся лицо, решительно шагнула к камину. Горсть летучего пороха, брошенная в тлеющие угли, вспыхнула изумрудным пламенем, и она чётко, почти прокричав, произнесла: «Министерство магии, Атриум!» — прежде чем вихрь магии подхватил её и унёс прочь из этой душной, пропитанной болью квартиры. Атриум Министерства магии, обычно встречавший Гермиону привычной деловой суетой, сегодня показался ей особенно чужим и враждебным. Огромный зал с чёрным, отполированным до зеркального блеска полом, в котором отражались изумрудные всполохи каминов и золотые статуи, воздвигнутые в честь победы над Волдемортом, давил своим помпезным величием. Фонтан Магического Братства, некогда бывший уродливым символом угнетения, теперь был переделан — вместо эльфов, кентавров и гоблинов, смотревших на волшебников с подобострастием, новые скульптуры изображали их стоящими плечом к плечу, как равных. Но даже эта перемена, за которую Гермиона сама боролась, не принесла ей сейчас облегчения. Она скользила взглядом по спешащим мимо волшебникам в мантиях всех цветов и фасонов, по бумажным самолётикам — служебным запискам, порхающим под потолком, — по охранникам у лифтов, проверяющим палочки, и чувствовала себя невидимкой, призраком в этом гигантском механизме власти. Она на ходу кивнула знакомому охраннику, Эрику, пожилому волшебнику с усами, как у моржа, и направилась к лифтам, мечтая лишь об одном: добраться до своего кабинета на четвёртом уровне, запереться там, выпить чашку обжигающе-горячего кофе (магловская привычка, от которой она не смогла отказаться) и собраться с мыслями перед встречей с Кингсли и этим таинственным консультантом. В кабине лифта, пропахшей сыростью и чернилами, было тесно — она оказалась зажатой между двумя пожилыми ведьмами из Отдела магического транспорта, обсуждавшими какую-то сплетню о неверном муже, и молодым клерком с кипой пергаментов, который то и дело ронял их на пол, вызывая недовольное ворчание окружающих. Гермиона закрыла глаза, пытаясь отгородиться от шума и духоты, и глубоко дышала, считая про себя до десяти, как учил её когда-то школьный психолог — ещё в магловской школе, до того, как вся её жизнь перевернулась. Четвёртый уровень, Отдел регулирования магических популяций и контроля. Двери лифта с лязгом разъехались, и Гермиона шагнула в длинный, тускло освещённый коридор, стены которого были обшиты тёмными деревянными панелями, потрескавшимися от времени и сырости. Здесь пахло старой бумагой, пылью и чем-то ещё — едва уловимым, кисловатым запахом магии, въевшимся в само здание Министерства. Её кабинет находился в самом конце коридора, рядом с архивом, и был крошечным, словно чулан для мётел, но зато имел окно — узкое, забранное решёткой, выходящее во внутренний двор-колодец, куда никогда не проникало солнце. Но это было её убежище, её личная крепость, где она могла спрятаться от всего мира. Она как раз вставляла ключ в замочную скважину, когда позади неё раздался знакомый, звучный голос, заставивший её вздрогнуть: — Мисс Грейнджер! Вот вы где! А я уж думал, вы сегодня решили прогулять работу. Гермиона обернулась. По коридору к ней быстрым шагом приближался Кингсли Бруствер, министр магии, собственной персоной. Он был облачён в роскошную мантию тёмно-синего бархата, отороченную серебряным кантом, которая сидела на его высокой, статной фигуре как влитая. Его лицо, обычно невозмутимое и величественное, сегодня выражало лёгкую озабоченность, смешанную с любопытством. — Министр, — Гермиона поспешно выпрямилась, поправляя жакет. — Прошу прощения за задержку, были непредвиденные обстоятельства. — Ничего страшного, — он махнул рукой, и его золотая серьга в ухе качнулась, поймав блик от магического светильника. — Я как раз шёл к вам. Нам нужно срочно переговорить насчёт нового консультанта, о котором я упоминал в пятницу. Он уже здесь, и, признаться, я хотел бы представить вас лично, прежде чем вы начнёте работать вместе. — Здесь? — Гермиона почувствовала, как неприятный холодок пробежал по спине. — Уже? Но я думала, у меня будет хотя бы день, чтобы ознакомиться с его досье, подготовить план... — Досье вы получите позже, — Кингсли чуть заметно улыбнулся, но улыбка эта не коснулась его глаз. — Поверьте, мисс Грейнджер, этот человек... он несколько необычный. Его участие в проекте — моя личная инициатива. И я прошу вас отнестись к этому с пониманием и... дипломатичностью. Сердце Гермионы пропустило удар. «Необычный». «Дипломатичность». Эти слова в устах Кингсли Бруствера, который обычно рубил правду-матку, не выбирая выражений, звучали зловеще. Она молча кивнула, и министр, развернувшись, повёл её обратно по коридору, к лифтам, но на этот раз они поднялись не в Атриум, а на первый уровень — уровень Министра и его ближайшего окружения. Здесь всё дышало роскошью и властью: коридоры были шире, потолки выше, а на стенах висели портреты бывших министров, которые, в отличие от портретов в Хогвартсе, вели себя чинно и благопристойно, лишь изредка перешёптываясь и бросая на проходящих оценивающие взгляды. Кингсли остановился перед массивной дверью красного дерева, на которой красовалась золотая табличка: «Зал для официальных приёмов». Он коротко постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь. — Прошу, мисс Грейнджер. Гермиона шагнула внутрь и замерла на пороге, чувствуя, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щёки румянцем — но не смущения, а чистой, незамутнённой ярости. В центре зала, небрежно опершись бедром о массивный стол для совещаний, стоял Драко Малфой. Он был одет не в традиционную мантию, а в безупречно скроенный магловский костюм — тёмно-серый, из дорогой, матово поблёскивающей ткани, которая, казалось, стоила больше, чем вся квартира Гермионы вместе с её содержимым. Белоснежная рубашка была расстёгнута на одну пуговицу, открывая загорелую шею и намёк на рельефные мышцы груди. Галстук отсутствовал. Его светлые, почти платиновые волосы были коротко подстрижены по бокам, но на макушке оставались чуть длиннее, уложенные в небрежную, но явно продуманную волну. Черты лица, когда-то по-юношески заострённые и вечно искажённые гримасой презрения, теперь казались высеченными из мрамора — чёткими, мужественными, с тяжёлой, волевой челюстью и тонким, но не лишённым чувственности ртом. Серые глаза, которые Гермиона помнила холодными и пустыми, смотрели на неё с каким-то новым, непонятным выражением — смесью ленивого превосходства, любопытства и... чего-то ещё, от чего по её спине пробежала дрожь, которую она отчаянно попыталась списать на отвращение. Но больше всего её поразило его тело. Даже под идеально сидящим пиджаком угадывались очертания мощных плеч и широкой, атлетической спины, сужающейся к узкой талии. Он больше не был тем щуплым, вечно бледным юнцом, которого она помнила со школы. Война, годы тренировок и, возможно, какие-то собственные демоны выковали из него мужчину, излучавшего физическую силу и уверенность, граничащую с опасностью. Он был, осознала Гермиона с внезапной, тошнотворной ясностью, невероятно, пугающе красив. И это бесило её сильнее всего. — Мисс Грейнджер, — произнёс он, и его голос — низкий, с ленивыми, тягучими интонациями, — разнёсся по залу, заставив её вздрогнуть. — Какая... приятная неожиданность. Кингсли, вы не говорили, что я буду работать с героиней войны собственной персоной. Я польщён. Он растянул губы в улыбке, которая не коснулась его холодных серых глаз. — Мистер Малфой, — процедила Гермиона, с трудом сдерживаясь, чтобы не выхватить палочку. — Я тоже не ожидала увидеть вас здесь. Последний раз, когда я о вас слышала, вы, кажется, отсиживались в своём поместье, зализывая раны после суда над вашей семейкой. Кингсли кашлянул, явно ощущая, как между ними проскочила искра, готовая разгореться в пожар. — Я вижу, вы знакомы, — дипломатично заметил он. — Это хорошо. Это сэкономит время на представления. Мисс Грейнджер, мистер Малфой является главой попечительского совета фонда «Новый горизонт», который, как вы знаете, финансирует наш проект по правам магических существ. Он лично выразил желание принять участие в работе в качестве консультанта по юридическим и... этическим вопросам. — Этическим? — Гермиона не сдержала горького смешка. — Вы серьёзно, министр? Человек, чей отец... — Мой отец, мисс Грейнджер, — перебил её Малфой, и в его голосе впервые прорезалась сталь, — в данный момент отбывает пожизненное заключение в Азкабане, где ему и место. А я, хотите верьте, хотите нет, пытаюсь очистить имя своей семьи и использовать оставшиеся ресурсы на благие дела. Или вы считаете, что дети должны вечно расплачиваться за грехи родителей? Вы, кажется, сами боретесь за равенство и справедливость. Или это только для избранных? Он склонил голову набок, глядя на неё с вызовом, и Гермиона почувствовала, как её щёки заливает краска — на этот раз от гнева и стыда одновременно. Он использовал её же оружие против неё. Ублюдок. — Дело не в грехах родителей, Малфой, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Дело в вашем личном отношении ко мне и таким, как я. Или вы забыли, как называли меня все семь лет в Хогвартсе? Его глаза чуть сузились, и он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до неприличного. Гермиона инстинктивно отступила, упёршись спиной в дверной косяк. — Я помню, Грейнджер, — произнёс он почти шёпотом, так, чтобы слышала только она. — Я помню каждое слово. И, возможно, пришло время пересмотреть некоторые... формулировки. В его взгляде, устремлённом на неё, промелькнуло что-то такое, от чего её дыхание перехватило. Это не было ненавистью или презрением. Это был... голод. Жадный, хищный интерес мужчины, который смотрит на женщину, видя не её мозг или заслуги, а её тело, скрытое под слоями строгой одежды. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, опустился ниже, на грудь, обтянутую белой блузкой, и Гермиона физически ощутила это прикосновение — как ожог. Её соски, против её воли, напряглись, и она молилась, чтобы он этого не заметил. — Мистер Малфой, — вмешался Кингсли, кашлянув громче, — я попросил бы вас воздержаться от... личных разговоров в рабочее время. Мисс Грейнджер возглавляет этот проект, и я ожидаю от вас обоих профессионального сотрудничества. Все разногласия вы можете решить в частном порядке. А теперь, прошу за мной, я покажу вам ваш новый общий кабинет. — Общий кабинет?! — воскликнула Гермиона, забыв о субординации. — Министр, вы шутите! Я не могу работать с ним в одном помещении! Мне нужен отдельный кабинет, или пусть он сидит где-нибудь в подвале, мне всё равно! — К сожалению, мисс Грейнджер, свободных помещений на этом уровне нет, — спокойно ответил Кингсли, даже не обернувшись. — А проект требует постоянного взаимодействия. Ваш кабинет достаточно просторен для двоих. Я распорядился поставить туда второй стол. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Малфой опередил её: — Не волнуйтесь, Грейнджер, — протянул он с лёгкой усмешкой. — Я не кусаюсь. По крайней мере, без приглашения. Он подмигнул ей, и это подмигивание было настолько наглым, настолько вызывающим, что Гермиона едва не задохнулась от ярости. Она резко развернулась и вылетела из зала, даже не дожидаясь Кингсли. Ей нужно было срочно оказаться в своём кабинете, запереться там и придумать, как выпутаться из этого кошмара, не потеряв остатки рассудка. Весь путь до четвёртого уровня она проделала в состоянии, близком к аффекту. Мысли метались в голове, словно раненые птицы. Как? Как Кингсли мог так поступить? Он знал её историю, знал, кем был Малфой. Неужели деньги и влияние этой семейки значили для Министерства больше, чем её душевное спокойствие? Или, что ещё хуже, Кингсли действительно верил в «исправление» Малфоя? Она вспомнила его взгляд — этот голодный, собственнический взгляд, скользнувший по её телу, — и её передёрнуло. Но вместе с отвращением где-то глубоко внутри, в том самом тёмном уголке души, который она так тщательно запирала, шевельнулось что-то ещё. Что-то опасное, горячее, отзывающееся на этот взгляд. Она ненавидела себя за это. В её кабинете действительно стоял второй стол — массивный, из тёмного дуба, явно дорогой и новый, поставленный напротив её собственного, старого, обшарпанного стола, за которым она просидела сотни часов. Это было вторжением. Осквернением её личного пространства. Она села на свой стул, сжав руками виски, и попыталась успокоиться. Дверь скрипнула, и в кабинет вошёл Малфой. Без стука. Разумеется. — Милое местечко, — прокомментировал он, оглядывая тесное помещение с видом знатока, оценивающего конуру. — Уютно. Напоминает чулан, где раньше держали домовиков. — Если вам не нравится, можете убираться в своё поместье, — огрызнулась Гермиона, не поднимая головы. — Вас здесь никто не держит. — О, меня держит здесь чувство долга, Грейнджер, — он обошёл свой стол и опустился в кресло — кожаное, явно принесённое с собой, а не выделенное Министерством. — И, возможно, любопытство. Знаете, я много слышал о вашей работе. Все эти законы, реформы... Вы пытаетесь перекроить мир, который не хочет меняться. Это почти... забавно. — Забавно? — она наконец подняла на него глаза. — Для вас, Малфой, всё в этой жизни — забава, не так ли? Люди для вас — игрушки. Особенно такие, как я. Грязнокровки, которых можно дразнить, унижать, а потом, когда надоест, выбросить. Он перестал улыбаться. Его лицо стало серьёзным, почти жёстким. — Я не произносил этого слова, — сказал он тихо. — С тех пор, как... с войны. И я не собираюсь играть с вами, Грейнджер. Мне нужен этот проект не меньше, чем вам. Он нужен моей семье, чтобы выжить. Так что давайте заключим перемирие. Вы не тычете меня носом в прошлое, а я не... смотрю на вас так, как вы подумали. Последняя фраза прозвучала двусмысленно, и он снова позволил себе лёгкую усмешку. Гермиона стиснула зубы. — Я пойду к Кингсли, — сказала она, вставая. — Я потребую, чтобы вас убрали из этого проекта. Я не могу работать с человеком, который... — Который что? — перебил он, тоже поднимаясь. — Который смотрит на вас и видит не только «мозг Золотого трио», но и женщину? О, простите, я забыл, вы ведь предпочитаете, чтобы вас воспринимали как бесполый придаток к вашим законопроектам. Рон Уизли, наверное, в восторге от этого, да? — Не смейте говорить о Роне! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Вы ничего о нём не знаете! — Я знаю достаточно, — холодно ответил Малфой, обходя стол и приближаясь к ней. — Я знаю, что он ревнивый, неуверенный в себе мальчишка, который не способен оценить то, что имеет. Я знаю, что вы несчастливы с ним, Грейнджер. Это видно за милю. Вы прячетесь в этой своей броне, в этих уродливых юбках и застёгнутых на все пуговицы блузках, потому что боитесь собственного тела, собственных желаний. Боитесь, что если хоть раз позволите себе быть женщиной, а не ходячей энциклопедией, то потеряете контроль. А контроль для вас — это всё. Каждое его слово било точно в цель, вскрывая самые глубокие, тщательно скрываемые раны. Гермиона стояла, окаменев, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, но на этот раз — не от боли, а от бессильной ярости. — Вы... вы не имеете права, — прошептала она. — Вы не знаете меня. — Я знаю вас лучше, чем вы думаете, — тихо ответил он, останавливаясь в шаге от неё. — Я наблюдал за вами семь лет, Грейнджер. Сначала с презрением, потом — с неохотным уважением, а после войны... с любопытством. Вы — самая интригующая загадка, которую я когда-либо встречал. И я намерен её разгадать. В комнате повисла напряжённая, почти осязаемая тишина. Они стояли друг напротив друга — она, прижавшаяся к своему столу, с пылающими щеками и блестящими от слёз глазами, и он — высокий, уверенный, источающий ту самую опасную, животную привлекательность, которая заставляла её сердце биться быстрее против её воли. Его взгляд снова опустился на её губы, и она инстинктивно облизала их, тут же проклиная себя за этот жест. Дверь кабинета без стука распахнулась, и на пороге возник Блейз Забини — высокий, смуглый, с ленивой грацией хищника, одетый в безупречную мантию цвета тёмного шоколада. Его чёрные глаза быстро оценили сцену, и на его красивом, породистом лице расцвела понимающая ухмылка. — Прошу прощения, если прервал что-то... увлекательное, — произнёс он, растягивая слова. — Драко, ты забыл свои заметки по проекту в клубе. Решил занести. Вижу, ты уже познакомился с нашей уважаемой мисс Грейнджер. — Блейз, — Малфой отступил на шаг, но не сводил глаз с Гермионы. — Это мой... друг и деловой партнёр. Блейз Забини. Забини, это Гермиона Грейнджер. Хотя, полагаю, вы тоже знакомы. — О, да, — Забини шагнул в кабинет, протягивая Гермионе руку с безупречным маникюром. — Мы учились на одном курсе, хотя и на разных факультетах. Мисс Грейнджер, вы прекрасно выглядите. Война, кажется, пошла вам на пользу. Гермиона машинально пожала его руку, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от этой фальшивой вежливости. Она выдернула ладонь и, обойдя обоих мужчин, направилась к двери. — Куда же вы? — окликнул её Малфой. — К Кингсли, — бросила она через плечо. — Я добьюсь, чтобы вас обоих убрали отсюда. И если понадобится, дойду до Визенгамота. Она вылетела в коридор и быстрым шагом направилась к лифтам, не разбирая дороги. Её трясло. От злости, от унижения, от этого проклятого, предательского отклика собственного тела на взгляд Малфоя. Она нажала кнопку вызова лифта и, пока ждала, прислонилась лбом к холодной каменной стене, пытаясь выровнять дыхание. Визит к Кингсли оказался бесполезным. Министр, выслушав её сбивчивую, полную негодования речь, лишь покачал головой и сказал, что решение окончательное. Малфой останется в проекте. Более того, Кингсли намекнул, что отказ от сотрудничества с ним может быть расценён как саботаж важной государственной инициативы, что повлечёт за собой... последствия. Гермиона вышла из кабинета министра раздавленной. Она вернулась в свой кабинет, где уже не было ни Малфоя, ни Забини, заперлась и просидела до конца рабочего дня, уставившись в одну точку на стене, не в силах заставить себя работать. Вечером, когда она наконец добралась до своей квартиры, у двери её ждал Рон. Он стоял, прислонившись к косяку, с огромным букетом волшебных цветов в руках — тех самых, что меняли цвет каждые несколько секунд, переливаясь от нежно-розового до ярко-алого. Выглядел он виноватым и растерянным. — Гермиона, — начал он, как только она появилась в поле зрения. — Я... я вёл себя как последний идиот. Прости меня. Я принёс тебе это. И это. Он протянул ей букет, а другой рукой вытащил из кармана мятую коробочку с шоколадными лягушками. Гермиона остановилась в нескольких шагах от него, глядя на букет, на его виноватое лицо, и чувствовала внутри лишь пустоту. Ещё утром этот жест, возможно, растопил бы её сердце. Но сегодня, после всего, что произошло, после встречи с Малфоем, после осознания собственной несвободы, эта попытка примирения казалась ей жалкой, неуклюжей и... ненужной. — Рон, не надо, — устало произнесла она, даже не пытаясь взять цветы. — Я не могу это принять. Не сегодня. — Почему? — его лицо вытянулось. — Я же извинился! Что ещё тебе нужно? — Мне нужно, чтобы ты понял, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — То, что случилось утром... это не просто ссора. Это... конец. Я больше так не могу. Твоя ревность, твои истерики, твоё вечное недовольство собой, которое ты вымещаешь на мне... Я устала, Рон. Я выжата досуха. И сегодня, когда я встретила... — она запнулась, не желая произносить это имя, — когда я столкнулась с новыми трудностями на работе, я поняла, что у меня нет сил бороться ещё и за нас. — О чём ты? — он нахмурился. — Какие трудности? Это из-за того консультанта? Кто он? Что он тебе сделал? Его голос снова приобрёл те опасные, ревнивые нотки, и это стало последней каплей. — Вот! — почти выкрикнула она. — Вот это! Ты даже не слышишь меня! Ты слышишь только свои страхи! Консультант — это Драко Малфой, Рон! Да, Малфой! Тот самый! И знаешь что? Мне плевать! Мне плевать на него, на тебя, на всех! Я хочу, чтобы меня оставили в покое! Имя Малфоя подействовало на Рона как удар хлыста. Он побледнел, потом побагровел, и букет цветов выпал из его ослабевших пальцев на пол, рассыпавшись мерцающими лепестками. — Малфой? — прохрипел он. — Ты... ты работаешь с Малфоем? С этим... с этим Пожирателем? — Он не Пожиратель, его оправдали, — машинально поправила Гермиона, но тут же осеклась. — Не в этом дело, Рон. Дело в нас. Я хочу взять паузу. Я хочу расстаться. На время. Или навсегда. Я не знаю. Но сейчас я не могу быть с тобой. — Ты бросаешь меня из-за Малфоя?! — заорал он, и его голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Ты променяла меня на этого хорька?! Ты спала с ним?! — Нет! — закричала она в ответ, слёзы брызнули из глаз. — Я не спала с ним! Я вообще ни с кем не спала, кроме тебя, идиот! Но ты делаешь всё, чтобы я захотела сбежать к первому встречному, кто посмотрит на меня как на человека, а не как на твою собственность! Она рванула дверь квартиры, вбежала внутрь и попыталась захлопнуть её перед носом Рона, но он успел подставить ногу. — Убирайся, Рон! — крикнула она, упираясь в дверь всем телом. — Убирайся, или я вызову авроров! — Я и есть аврор! — рявкнул он, но всё же отступил, и дверь с грохотом захлопнулась. Она заперла её на все замки, наложила запирающее заклинание и, обессиленная, сползла по стене на пол. За дверью ещё некоторое время слышались его шаги, потом приглушённый удар кулаком в стену, и, наконец, тишина. Он ушёл. Гермиона сидела на холодном полу прихожей, обхватив колени руками, и рыдала. Рыдала громко, навзрыд, как не плакала с того дня, когда стёрла память родителям. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с тушью, оставляя чёрные дорожки на бледной коже. Она оплакивала свою разбитую жизнь, свою несостоявшуюся любовь, своё одиночество в огромной, шумной семье, которая никогда не станет ей по-настоящему родной. Она оплакивала девочку, которая когда-то верила в сказки и справедливость, и которая теперь, в свои двадцать с небольшим, чувствовала себя старухой, выжженной изнутри. А где-то на краю сознания, словно назойливая муха, билась мысль о Малфое. О его серых глазах, смотревших на неё с голодным интересом. О его теле, излучавшем силу и опасность. О его словах, которые, словно отравленные стрелы, попали в самые уязвимые места её души. «Вы прячетесь... боитесь собственного тела... боитесь потерять контроль». Он был прав. Чёрт бы его побрал, он был прав. И от этого осознания ей становилось ещё страшнее. Потому что теперь, когда её привычный, серый, но предсказуемый мир рухнул, на его обломках, словно ядовитый цветок, распускалось что-то новое, пугающее и манящее одновременно. Что-то, связанное с человеком, которого она ненавидела всей душой, но чей взгляд заставлял её сердце биться чаще. И она понятия не имела, что с этим делать. Она просидела так, на полу, пока за окном совсем не стемнело, и только потом, дрожа от холода и опустошения, поднялась и, не зажигая света, прошла в спальню, где рухнула на кровать, даже не раздевшись. Сон, тяжёлый и беспокойный, наконец сморил её, унося в мир кошмаров, где серые глаза преследовали её в лабиринтах Министерства, а голос Малфоя шептал на ухо слова, от которых кровь стыла в жилах и одновременно закипала огнём. Завтра ей предстояло снова идти на работу. Снова видеть его. И эта мысль вызывала в ней бурю противоречивых эмоций — от ненависти до... она боялась даже думать об этом. Но где-то глубоко внутри, в том самом тёмном уголке, куда она боялась заглядывать, уже зрело предчувствие, что эта встреча — лишь начало. Начало игры, правил которой она пока не знала, но в которой, хотела она того или нет, ей придётся участвовать. И ставки в этой игре будут намного выше, чем её карьера или душевное спокойствие. На кону стояло нечто большее — возможно, сама её жизнь, та, настоящая, полная красок и страстей, о которой она втайне мечтала, но которую так боялась впустить.