What Hame Me Become

Сеул, зона отчуждения. 2018, пять лет после вспышки эпидемии.

      Лето 2013. Тишина перед шумом. В июне новости приходят из-за океана. В США фиксируют вспышки неизвестного заболевания. Симптомы: агрессия, потеря памяти, неестественные выросты на коже. Власти говорят о «бешенстве нового типа». В Южной Корее об этом говорят шепотом — далеко, не наше. В Сеуле всё ещё работают кофейни в Каннаме. В Хондэ играют уличные музыканты. На вокзале Сеула толпы туристов фотографируются с ростовыми куклами. Люди ссорятся в пробках на мосту Ханган. Никто не знает, что это последнее лето. Осень 2013. Первый корабль. В сентябре грузовое судно из Шанхая пришвартовывается в порту Инчхона. На борту — контрабандные товары и двое больных членов экипажа. Их отправляют в карантинный госпиталь. Через три дня медсестры находят в палате нелюдей — сплетённые грибницей тела, из голов которых проросли лепестки кордицепса. Власти закрывают порт. Поздно. Зима 2013–2014. Чёрный декабрь. Заражённые появляются в пригородах Сеула сначала по одному, потом десятками. Армия блокирует въезды в город. Военные коменданты вешают на столбах объявления: «Оставайтесь в домах. Не открывайте дверь незнакомцам. При первых симптомах — звоните 119». Телефонные линии перегружены через три дня. Ещё через два дня никто не отвечает. В канун Нового года в районе Йондынпхо рушатся два жилых комплекса — заражённые прорвали стены подвалов и устроили гнездо в вентиляции. Бомбардировка квартала напалмом уничтожает очаг, но вместе с ним — три тысячи человек, которые ещё могли быть живы. Весна 2014. Бегство. Те, у кого есть машины и бензин, пытаются уехать на юг, к Пусану. Трассы забиты. На выездах из города — военные кордоны и стрельба. Армия расстреливает не только заражённых, но и тех, у кого температура выше нормы. Мост Ханган взрывают, чтобы замедлить распространение инфекции на южные районы. Взвод сапёров успевает отойти, но десятки машин с людьми падают в ледяную воду. Центральный вокзал Сеула превращается в ад. Тысячи людей пытаются сесть на последние поезда. Когда один из пассажиров начинает кашлять кровью и спорами, толпа сметает ограждения. Давка убивает больше, чем грибок. Лето 2014–2016. Годы молчания. К 2015 году Сеул перестаёт существовать как город. Это лабиринт мёртвых высоток, проросших грибницей. Улицы покрыты белым налётом мицелия. В подземных переходах, торговых центрах, станциях метро — гнёзда кордицепса. Ночью они светятся слабым фосфоресцирующим светом. Нет электричества, нет воды, нет связи. Радиоволны иногда приносят обрывки передач из-за границы — якобы где-то в Японии и Австралии есть зоны карантина. Но кто знает, правда ли это. Заражённые эволюционируют. Появляются новые типы: те, что замирают и слушают (их называют «тихими»), те, что взрываются спорами при приближении (их называют «минами»), и те, что впадают в спячку на зиму и просыпаются с первым теплом — самые опасные. Выжившие прячутся в бункерах, на крышах, в старых бомбоубежищах. Их осталось, по разным оценкам, от пяти до десяти процентов от прежнего населения. 2017. Попытка возрождения. Военные остатки правительства пытаются организовать «Зону безопасности» на севере — бывшая военная база «Тэнын». Сюда стекаются те, кто смог пересечь заражённые районы. Строят стены из контейнеров, налаживают генераторы, разбирают аптеки и склады. Но продовольствия мало. Лекарства кончаются. Люди умирают от обычных болезней — аппендицита, инфекций, голода. Кордицепс — не единственный убийца. 2018. Настоящее. Сейчас, через пять лет после вспышки, Сеул — это руины, которые никогда не будут восстановлены. Небоскрёбы просели, стекла выбиты, в фойе офисов выросли джунгли из спор. На месте фонтанов — чёрная жижа. На месте парков — кладбища костей. Зона отчуждения расширяется. Грибок не знает границ. Он растёт к северу, к горам, к маленьким лагерям выживших. И в этом мире нет героев. Есть только те, кто ещё не сдался ...