Помяни мое имя

С наступлением заморозков Ши Цинсюаня окончательно перевели с уличных работ на домашние. К уборке кабинета его больше не привлекали, зато он почти каждый день помогал кухаркам: то промывал рис, то чистил морковь, то отскребал нагар с кастрюль металлической щеткой. А вот мыть посуду с больной рукой не получалось. Когда Ши Цинсюань разбил две фарфоровых тарелки, к этой обязанности вернулась молоденькая южанка с широко расставленными глазами. Она точно была немой, а вот поварихи иногда перешептывались между собой, думая, что Ши Цинсюань не слышит. Похоже, Ли Пан резал языки только слугам, которые выполняли простейшие, не требующие ума поручения. Это обнадеживало. С хозяином они больше не пересекались. Через день после ссоры, словно заглаживая вину, господин Ли прислал ему синее дзяпао. Юбка и рукава были широкими, но благодаря плотной, тяжелой ткани, не надувались от ветра, сохраняя тепло. Вдоль подола изгибалась вышивка в виде волны, вздымающей белую пену. Вещь, мягко говоря, слишком роскошная для слуги. Ши Цинсюань был уверен, что вслед за подарком получит приглашение в господскую постель, но Ли Пан словно забыл о его существовании. Даже когда он невзначай заглядывал в кабинет, играя во дворе с Карамелькой, хозяин ни разу не обернулся. Сегодня они готовили баоцзы с копченым тофу, грибами и шинкованными свиными ушами. Поварихи занимались начинкой, Ши Цинсюань заворачивал «мешочки», подщипывая верхушку большими и указательными пальцами, а южаночка месила тесто с приоткрытом от усердия ртом. Пахло так аппетитно, что Ши Цинсюань под шумок отправлял каждый пятый кусочек тофу себе в рот. Руки были по локоть в муке, да и нос, наверное, тоже: он постоянно зажимал себе ноздри, чтобы не чихнуть. — Как же так! — вскрикнула старшая повариха. Ши Цинсюань впервые услышал ее голос. Привстав, он увидел, что женщина держит пустой мешок соли. В кастрюле закипала следующая партия свиных ушей. — Что, на рынок нужно? — воодушевился он. Женщина вздрогнула, прижав руку к губам. Ши Цинсюань не хотел подставлять ее перед господином, но ему до безумия надоело это молчаливое царство. Ему разрешалось говорить только с А-Нин и А-Рин, но они пресекали все расспросы, кроме рабочих. Самым приемлемым собеседником в сыхэюане пока что был Карамелька. Не смотря на любовь к псу, Ши Цинсюань предпочитал общаться с двуногими. Кухарки вполне подходили — дородные женщины годились ему в матери, но мило улыбались и позволяли пробовать продукты, включая столовое вино. Нужно было ловить момент. — Не бойтесь, я никому не скажу. Быстро сбегаю и вернусь до ужина. Поварихи переглянулись. Ши Цинсюань воспользовался заминкой, сполоснул руки и спешно покинул кухню. Его еще ни разу не отправляли за покупками в одиночку, но иногда он сопровождал А-Рин. В ее спальне хранились деньги, которые господин выделял на содержание дома. Ши Цинсюань решил обойтись без них. Он все еще получал по цяню в день, но тратил совсем немного: на лакомства для псов да ароматические палочки. В его комнатушке скопилось целое состояние. Не глядя взяв пару монет, Ши Цинсюань накинул дзяпао и вышел за ворота. Горожане все еще косились на него, но уже по другой причине: сначала Старина Фэн оскорблял их взор и нюх своим существованием, а теперь вызывал любопытство. Его много раз спрашивали, где он живет, женат ли и как получил увечье. Большинство принимали Ши Цинсюаня за бывшего солдата. Возможно, предыдущий владелец тела и правда был ранен на войне: один старый вояка сказал, что также травмировал пол тела, упав на бок вместе с лошадью. Ши Цинсюань не стеснялся ни хромоты, ни трости. Он шел с поднятой головой, счастливый, что месяцы мучений не прошли даром. Ему больше никогда не придется позти по грязи. Соль продавалась и поближе, но Ши Цинсюаню хотелось прогуляться по городу. Когда еще были свежи воспоминания о Небесной столице, улицы Фуцзяня казались невзрачными и блеклыми. Теперь он оценил, как торговцы пытались перещеголять друг друга позолоченной краской на табличках, вешали разной формы фонари, ставили уличные горшки с цветами. Это было достойно похвалы: Ши Цинсюань на себе прочувствовал, сколько усилий нужно, чтобы растения оставались здоровыми и красивыми. Ноги сами несли его вдоль улицы, пока Щи Цинсюань не очутился напротив мебельного магазина госпожи Мао. Казалось, он был здесь целую жизнь назад. Даже с дороги улавливался запах чадящего дыма: в холода бродяги набрасывали в печь гору разного мусора. Не удивительно, что местные мечтали от них избавиться. С непривычки у Ши Цинсюаня защипало глаза. Он долго простоял, не решаясь зайти в гости, и уже собирался уйти, когда в ноги врезался выскочивший из-за угла мальчуган. Ши Цинсюань устоял только благодаря трости. Тощий, покрытый копотью мальчик отшатнулся, прижимая руку ко лбу, но забыл о боли, как только разглядел дорогое дзяпао. Сжавшись, как от удара плетью, он тут же рухнул на лицом вниз, отбивая поклоны. — Господин, простите ради всех богов, я не хотел. Не бейте меня! — Минь-Минь? Услышав свое имя, мальчик сжался еще сильней. На Ши Цинсюане было не меньше трех слоев одежды, но ребенок лежал на каменной дороге в одной рубахе, сшитой из обрезков разных тканей. — Минь-Минь! Ну-ка вставай! Ты что, не узнаешь меня? Это я, Старина Фэн! Минь-Минь нерешительно поднял голову. Воспаленные глаза округлились. — Правда что ли? — Конечно. Вон он я, ваш калека, — Ши Цинсюань демонстративно выставил кривую ногу. Минь-Минь немного осмелел, но все еще держался на расстоянии вытянутой руки и дергался каждый раз, когда поднималась трость. По крайней мере, он поверил ему настолько, чтобы завести в Постылый дворик и объявить во весь голос: — Старина Фэн вернулся! Домишко был в разы меньше, чем помнил Ши Цинсюань. Его освещал только падающий через дверной проем свет. Углы здания тонули во мраке, и заглядывать туда не хотелось: смрад валил такой, что загорчило во рту. Пол застилали исшарканные, облезлые циновки, на которых спали бродяги. Они жались друг к другу так тесно, что превратились в сплошной клубок из колтунов и грязных пяток. Ши Цинсюань в панике переводил взгляд с одного человека на другого, не узнавая их, пока не выцепил на лавке вихрастую голову повара. — Кудряшка Ло! Привет! Как вы тут? Повар корпел над ведром, срезая червоточины с кривых, трухлявых грибов шаиитаке, которые бездомные срезали с деревьев. Ши Цинсюань помнил, что на вкус они были хороши, но сейчас один взгляд на них вызывал тошноту — всего полчаса назад он фаршировал баоцзы беленькими шампиньонами с одинаковыми, как на подбор, шляпками. — Это правда он? — Кудряшка Ло обратился к кому-то, скрытому во мраке. — Как пить дать… Где ты видел такие глаза? — Умник Чао! — Ши Цинсюань обрадовался, узнав хрипатый голос. Старик тут же подошел к нему, еще более седой и сморщенный, чем помнилось. Кожу покрывали коросты и влажная на вид сыпь. — Красивый какой… Неужто до императорского дворца добрался? — подмигнул Умник Чао. — Да нет же, я просто слуга… Сбоку раздался нервный смешок. Ши Цинсюань всмотрелся в лицо бродяги, но это был кто-то новенький. Волнуясь, что встретил слишком мало знакомых, он спросил: — А где все? Умник Чао поскреб макушку обломанными ногтями. Между реденькими белесыми волосами копошились темные черточки — вши. Ши Цинсюань инстинктивно отшагнул. — Дай-ка подумать… Ну, половина по весне померли. Минь-Миня мы подлечили, а зараза дальше пошла. Мамаша Инь с мелким того самого. Ронг намедни замерзла прям на площади: так и сидела с протянутой рукой, пока Толстый Ту не прикопал. Он живой, кстати, на работу ушел. Цзин-эр тоже крепкий парниша стал — бревна таскает на углу, где баню строят. Подожди его, если хочешь. Старик предложил присесть на низкую лавочку, где уже спал жуткий бродяга — растительности у него на лице было больше, чем у обезьяны. Изо рта по усам скатывалась слюна. Ши Цинсюань понял, что это Бородач Хо. Мужчина помнился ему сильным и широким в плечах, но сейчас на лавке корчился немолодой уродец с короткими ногами. — А где Милашка Ю? — стараясь не дышать ртом, спросил Ши Цинсюань. — А ты ее, старина, вдохновил на подвиги. В деревню свою вернулась, в поле работать. Не знаю, кому она там без пальцев нужна, но боги ей в помощь. Может, повезет, как тебе. Одежка, смотрю, — заглядение. Не подкинешь деньжат, случаем? На слове «деньжата» воодушевились даже спящие бродяги, не говоря уже о тех, кто все это время прислушивался к разговору. И Кудряшка Ло с ножом в руках, и старый Чао, и даже худенький Минь-Минь зыркали на него недобро, по-волчьи. Последний раз Ши Цинсюань был так напуган во дворце Демона Черных Вод. Эти люди были добры к несчастным и обездоленным, поровну делили с братьями и сестрами последнее зернышко риса, переживали чужую беду, как свою. Однако их любовь к Старине Фэну не распространялась на разодетого слугу господина Ли. — Конечно, — сохраняя видимое спокойствие, он достал монеты. — Здесь немного, но… — Два ляна! — вскрикнул Умник Чао. — Вот это улов! Сгребая деньги с ладони, старик царапнул Ши Цинсюаня ногтями. Тело прошибла дрожь отвращения. — Рад был повидаться… — он попятился к выходу. К счастью, им не было дела до гостя: бродяги тут же затеяли обсуждение, на что потратить деньги. Сумму, которую Ши Цинсюань прихватил, чтобы купить соль, Постылый дворик совместными усилиями зарабатывал за два месяца. Он вернулся домой в расстроенных чувствах. На кухне было пусто, плита остыла. В комнате обнаружилась его порция ужина, но Ши Цинсюаню кусок в горло не лез: все вспоминались обтянутые кожей кости Минь-Миня и несусветная вонь. Переодевшись, он вышел во двор, чтобы отвлечься от дурных мыслей игрой с Карамелькой. Когда Ши Цинсюань бросил палку, пес глянул на него из-под набрякших век и широко зевнул. Сегодня, значит, без игр. Почесывая Карамельку за ухом, Ши Цинсюань увидел в кабинете свет и подобрался ближе. Вопреки обыкновению, Ли Пан не сидел за столом, а угрожающе нависал над коленопреклоненным слугой — немым псарем. Пришлось напрячься, чтобы расслышать его слова. — Ты сегодня следил за воротами. Почему не донес, что он вышел? — Г-г-г… — забулькал псарь, будто у него что-то застряло в глотке. — Сил никаких нет. Все сам, все сам… — массируя виски, пробормотал господин Ли. Его жесты были более дерганными, чем обычно, и лицо стало другим: худее и строже. Видимо, так падал свет. Продолжая причитать под нос, Ли Пан бросил монокль на стол и полез в закрытый на ключ ящик. Его спина перекрыла обзор. Бумаги шуршали, пока господин не вынул узкий желтый листок. Ши Цинсюань до боли впился пальцами в подоконник, надеясь, что ему кажется. — Встань, ничтожество. Будешь примером для остальных. Псарь распахнул рот, но не успел издать ни звука. Ли Пан опустил листок на лоб слуги резко, будто прихлопывая комара. Глаза залил слепящий желтый свет, а когда вспышка исчезла, в кабинете осталась лишь одна человеческая фигура. — Что это? — вслух спросил Ши Цинсюань. Их взгляды встретились, но господин не ответил. Единственные звуки вокруг — сопение Карамельки и странные шлепки. Опустив глаза, Ши Цинсюань разглядел на ковре шипастую иссиня-черную рыбу, какой не водится ни в одном из морей. Она, задыхаясь, била хвостом. — Мин-сюн?.. — Опять не того зовешь, — вздохнул Хэ Сюань. Рыба, наконец, обмерла.