Помяни мое имя

Кудряшка Ло просыпался спозаранку и так гремел посудой, что следом поднимались все остальные. Толстый Ту начинал сморкаться и кашлять, младенец Мамаши Инь поднимал крик, пока она, проклиная его отца-подлеца, не затыкала сыну рот налитой молоком грудью. Жизнь текла предсказуемо, и Ши Цинсюань мог сказать, чем занимаются его соседи, не открывая глаз. — Старина Фэн, пойдешь собирать мусор? Голос принадлежал Милашке Ю. На самом деле истощенная девушка, в юности отморозившая половину пальцев, не была симпатичной, но прозвище «Полуручка» оказалось занято. По той же причине и Ши Цинсюаню не досталось заслуженное «Хромой». Кажется, на нем у обитателей ночлежки закончилась фантазия. — Конечно, — ответил он. Свесив ноги с лавки, Ши Цинсюань подставил костыль подмышку и, упершись в пол здоровой ногой, сделал резкий рывок. После сна на доске спина жутко болела, но вставать с нее было проще, чем с циновки. — Просыпайся, Минь-Минь, — Милашка Ю пнула лавку, под которой в обнимку с рыжим котом свернулся старший, пятилетний сын Мамаши Инь. — Оставь его, — попросил Ши Цинсюань. — Он опять всю ночь ребенка качал. — Как знаешь. Кто еще с нами? — спросила она, повысив голос. Отозвались шесть человек. Чего-чего, а мусора в Фудзяне было в достатке, так что работа считалась несложной. Ши Цинсюань только высматривал полезные вещицы, так как не мог наклоняться за ними или таскать мешки. Левая рука висела плетью, а переломанная левая лодыжка не двигалась и болела. Чтобы идти, Ши Цинсюань зажимал костыль подмышкой безвольной руки. Затем, помогая здоровой, перекидывал деревянную опору вперед и прыгал на правой ноге. Со стороны он, наверное, выглядел как жук, которому дети оборвали половину лапок. Сначала Ши Цинсюань, обливаясь седьмым потом, едва мог доковылять до угла дома. Теперь же гулял по городу час-полтора без передышки. Боли не стало меньше, но он к ней привык. — Башмак без подошвы нужен? — спросил Цзин-эр, ползая в узком промежутке между домов. — На растопку сгодится. — А это? Какая-то странная ложка. Он поднес предмет к глазам Ши Цинсюаня. Спутанные колтуны сильно сужали обзор, но он специально прятал лицо за волосами. Прибор действительно походил ложку, однако зазубрины сверху подсказывали: Цзин-эр нашел половинку от сломанных щипчиков для сахара. — Друзья, у нас праздник! Это серебро! — выкрикнул Ши Цинсюань, и бездомные обступили его, чтобы осмотреть находку. — Врешь! Железка поди, — Толстый Ту с важным видом прикусил ее гнилыми зубами. — Во! Не гнется. — Так золото проверяют, а это серебро. Видите? — Грязь? — Чернение, — Ши Цинсюань потер щипчики о рубаху, показывая, что темный налет никуда не делся, а вот серая окантовка посветлела. — О-о, — протянул Цзинь-эр. — Ты такой умный, старина Фэн, — восхитилась Милашка Ю. — Это еще проверить надо, — тут же возмутился Умник Чао. — Вот зайдем к старьевщику и узнаем! Ши Цинсюань не стал настаивать. Конечно, он знал о драгоценностях больше, чем безродные бродяги. Четыреста лет смертные моряки возлагали на их с братом общий алтарь лучшие ткани и украшения со всего мира. Не так давно Повелитель Ветра ел из миски, инкрустированной изумрудами трех разных оттенков. Серебро было для него все равно глина для простого горожанина — дешевый, вездесущий материал. Они ждали около палаты старьевщика совсем недолго. Когда Умник Чао распахнул дверь, морщины на его лице углубились вдвое из-за широкой улыбки. — Это правда! Старина Фэн был прав! Хотя его гордость и пострадала, бронзовая монетка исцелила старика от моральных терзаний. Так как Умник Чао единственный из бродяг умел читать и писать, он выполнял обязанности казначея. Когда ликование стихло, он вытащил из-под балахона нитку, на которой уже болтались четыре цяняи нанизал к ним новый. Скоро они устроят голосование, где всей семьей решат, на что потратить заработок. В прошлый раз они купили отрез холщевой ткани, из которого Мамаша Инь пошила несколько рубах. Одна досталась и Ши Цисюаню. Он был так признателен, что теперь ни дня не пролеживал без работы, даже когда нога распухала вдвое. К рассвету они подсобрали еще полмешка. Пора было возвращаться, так как слоняться по улицам в разгар дня — плохая затея. Бродяги нередко получали пинки от горожан, дети бросались в них камнями, но хуже всех были проезжие солдаты. Хромой Чан случайно врезался в круп господской лошади, и косматая голова тут же покатилась по брусчатке. Взмах меча был столь быстрым, что Ши Цинсюань не разглядел его. За века в Небесной столице он забыл, что клинки разят не только демонов. — Вот так денек! Замечательный! — вздохнула Милашка Ю, прижимая к груди сверток с зараженной насекомыми рисовой мукой. — Кудряшка Ло теперь лепешек наварит… — Да, Боги были к нам добры, — сказал Умник Чао. — Давайте в храм зайдем! — предложил Цзин-эр. Ши Цинсюань не видел смысла молиться здесь, если можно добраться до Деревни водяных каштанов и обратиться к Се Ляню напрямую, но не возражал. Вера смертных оставалась для него загадкой. По пути Цзин-эр купил у цветочницы облезлый букетик азалий, расплатившись стеклянной банкой. С одним даром на восьмерых просителей они поднялись по ступеням нового храма. Здание только-только достроили, и благовония не до конца перебили запах опилок. Белая статуя в человеческий рост встречала верующих, раскинув руки, и улыбка на ее лице была столь мягкой, что мало кто замечал закрепленный на поясе меч. Бродяги возложили цветы на алтарь. Се Лянь не обижался, что они молятся ему как богу мусора, а не войны. Почти все просили у него удачи, чтобы завтра найти еще серебра или сразу кошель с деньгами. Только Милашка Ю молила о здоровье и здравии для всех членов семьи и их благодетельницы. Госпожа Мао владела крупнейшим в Юнъани мебельным магазином. Сейчас ее плотники работали в цеху за городом, но скромная мастерская, с которой все начиналось, не пустовала. Когда на страну обрушилась самая холодная зима за последние сто лет, госпожа Мао пустила в здание бездомных кошек, а потом и людей. Первые нищие, поселившиеся в мастерской, прозвали ее «постоялым двориком». Недовольные подобным соседством горожане тут же окрестили его «постылым», и второе название прижилось. Его использовала и сама госпожа Мао, но в ее устах оно звучало ласково, как домашнее имя увечного ребенка. За полгода Ши Цинсюань успел пожить и на улице, и в Постылом дворике. Разница была несравнимой. Изначально его забросило в деревню под названием Саньмин, где его приняли за демона из-за голубых глаз. Ши Цинсюань не мог уйти оттуда на сломанной ноге, и потому голодал, спал в кустах и пил дождевую воду больше двух недель. Он уже чувствовал дыхание смерти, когда жалостливая селянка предложила подвезти его до столицы. Лежа в телеге между тюками с ячменем, он добрался до Фуцзяня. К тому моменту, как старая торговка подарила ему костыль, Ши Цинсюань, ползая, до мяса стер кожу на локтях и коленях. Одежда изорвалась в лоскуты и задубела от подсохшей крови. В таком виде его и нашла Милашка Ю. Многие помогли ему в трудный час, когда казалось, что впереди только вечные муки, но если бы не та селянка, он был бы мертв. — Я не знаю ее имени, — прошептал Ши Цинсюань статуе, поддавшись общему настроению, — но пусть этой девушке воздастся за ее добро тысячекратно. Приложив руку к каменной туфле, он вышел на крыльцо. На улице накрапывал дождь, тучи продолжали сгущаться. Пришлось ускориться, чтобы вернуться под крышу до ливня. Едва переступив порог, Цзин-эр крикнул: — Мы богаты! Обитатели Постылого дворика тут же подтянулись ко входу, чтобы рассмотреть находки. Собранных объедков им хватит минимум на два дня, что очень кстати, учитывая, что в такую погоду завтра утром они найдут только размокшие комки. Толстый Ту, забрав ненужный мусор, подошел с ним к огню. Кто-то из первых обитателей Постылого дворика вылепил из подручных материалов кособокую печь. Она топилась по-черному, но жильцы давно перестали чувствовать запах дыма, а копотью нищих не напугать. К сожалению, уже не осталось тех, кто помнил имя гончара. Бродяги не живут долго. — Топи пожарче, что б сырость не зашла, — сказал Умник Чао. Из-за поспешного возращения домой ступня отекла так, что чудом не лопалась кожа. Ши Цинсюань морщился на каждом прыжке. Он не задевал больную ногу, но невольно встряхивал ее, приземляясь. С двумя костылями было бы легче. Он каждый раз надеялся найти хотя бы подходящую палку, но удача ему так и не улыбнулась. Единственный вариант — попросить денег у бродяг или, того хуже, у Се Ляня, но Ши Цинсюань никогда бы не пошел на это, чтобы не разочаровывать брата. Ши Уду считал, что просить денег не стыдно только у ближайшей родни, а у остальных нельзя брать даже в долг. Он лег на свою узкую лавку, вытягивая переломанную конечность. Иногда ему казалось, что проще отрезать ее, но операция была гораздо дороже костыля. Мучаяясь от покалывания и жжения в ноге, Ши Цинсюань не сразу различил под головой подозрительные хрипы. Сначала он решил, что это ворчит их самый старый безухий кот, но все же звук больше походил на человеческое дыхание. С больными рукой и ногой лечь на живот и свеситься вниз — почти то же самое, что научиться летать, поэтому Ши Цинсюань попросил: — Милашка Ю, глянь, что там под лавкой. — Минь-Минь еще дрыхнет, что же еще, — девушка встала на колени потрясла ребенка за плечо. — Вставай, лентяй. Вставай! Минь-Минь?.. — Что случилось? — забеспокоилась Мамаша Инь. Милашка Ю вытащила руку из-под лавки с нечитаемым выражением лица. Ши Цинсюань успел предположить худшее, когда она произнесла плоским голосом: — У него жар. Для бездомного это был приговор.