Безумие

Год первый. Первое касание Сокка не хотел идти. Он стоял перед дверью восточного крыла и чувствовал, как пот стекает по спине. Не от страха — он научился не бояться после всего, что видел. От неловкости. Как разговаривать с женщиной, которая пыталась его сжечь? Четырежды. — Ты справишься, — сказал Зуко, хлопнув его по плечу. Рука Лорда Огня была тёплой, почти горячей. Слишком похожей на её. — А если нет? Если она устроит истерику? — Тогда ты выйдешь. — Зуко помолчал. — Но она не устроит. Она уже три месяца не срывалась. Сокка толкнул дверь. Комната пахла сандалом и чем-то горьким — лекарствами. Азула сидела у окна, закутанная в тёмно-красный халат. Волосы, когда-то идеально уложенные, падали на лицо жидкими прядями. Она не обернулась, но её пальцы сжали подлокотник кресла — суставы побелели. — Зуко прислал нового надсмотрщика, — сказала она без интонации. — Он прислал советника. — Сокка сел на стул, который предусмотрительно поставил подальше. — И чай. — он поставил поднос с двумя чашками. — Я не знал, с сахаром ты пьёшь или без, поэтому взял и то, и другое. Азула медленно повернулась. Её глаза — золотые, как расплавленный металл — прошлись по нему с головы до ног. Сокка почувствовал, как по коже побежали мурашки. Не от страха. От внимания. От того, как тяжело было выдержать этот взгляд. — Ты не боишься меня, — сказала она. — Я не боюсь никого, кто пьёт чай с мёдом. — Он пододвинул к ней чашку. — А ты пьёшь с мёдом. Я заметил по заказам на кухне. Азула замерла. Её губы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое. — Ты следишь за мной? — Я забочусь о логистике. Это разные вещи. Она взяла чашку. Их пальцы не соприкоснулись — Сокка специально отодвинул руку. Но он почувствовал жар, исходящий от неё. Даже на расстоянии. Даже сквозь фарфор. — Ты невыносим, — сказала Азула, делая глоток. — Это я знаю. — Сокка откинулся на спинку. — Вопрос в том, сможешь ли ты это вытерпеть час. — Посмотрим. Они пили чай в тишине. Сокка смотрел на её руки — длинные пальцы, идеальные ногти, ни одного украшения. Вспомнил, как эти руки извергали молнии. Как они сжимали край трона в день коронации Зуко. Как дрожали. — На что смотришь? — резко спросила Азула. — На твои шрамы, — соврал он. На самом деле он смотрел на тонкую вену на запястье — синюю под бледной кожей. Живую. — У меня нет шрамов. — У всех есть. Просто не все их показывают. Она поставила чашку слишком резко — чай расплескался. Капля упала на её руку. Азула не обратила внимания, но Сокка инстинктивно потянулся к салфетке. — Дай сюда, — сказал он и взял её за запястье. Мир замер. Её кожа была обжигающе горячей. Не просто тёплой — настоящий жар, как от печи. Сокка почувствовал, как его собственные холодные пальцы нагреваются. Азула вздрогнула — первый раз за всё время она выглядела не контролирующей, а растерянной. — Что ты делаешь? — прошептала она. — Вытираю чай. — Он аккуратно промокнул каплю. Его большой палец случайно провёл по её пульсу. Тот бился часто — слишком часто для спокойного человека. Азула выдернула руку. — Не прикасайся ко мне без разрешения. — Извини. — Сокка поднял ладони. — Рефлекс. Моя сестра вечно проливает. — Я не твоя сестра. — Это точно. Она отвернулась к окну. Но Сокка заметил, как её пальцы легли на то место, где он держал. И не убрались.

***

Месяц второй. Случайность Через три недели они уже спорили как старые знакомые. — Ты не можешь просто объявить торговый путь через пролив Чань! — Азула вскочила с кресла, опрокинув подушку. — Там пираты! Ты что, не читал донесения? — Читал! — Сокка тоже встал. Они оказались друг напротив друга — слишком близко. — И я предлагаю эскорт из кораблей Нации Огня. — А королева Чинг? Она потребует дань. Тысячи золотых. — Тогда мы пойдём в обход. — В обход — рифы. Ты потеряешь три корабля в первый же месяц. — А ты предлагаешь сидеть сложа руки? — Я предлагаю — Азула шагнула вперёд, и Сокка инстинктивно отступил, упёршись спиной в стену — — думать, прежде чем действовать. Но откуда тебе знать, ты же никогда не был стратегом. — Я выиграл войну, — прошипел Сокка. — Или забыла? Она замерла в сантиметре от него. Он чувствовал её дыхание — горячее, с запахом имбиря. Чувствовал жар тела через одежду. Её грудь почти касалась его. В комнате стало невыносимо душно. — Ты выиграл, потому что тебе повезло, — тихо сказала Азула. — И потому что я проиграла себе. — Ты проиграла, потому что ты одна. А мы были командой. Она подняла руку — Сокка напрягся, ожидая удара или молнии. Но Азула просто коснулась его щеки. Кончиками пальцев. Провела по скуле, по шраму от битвы в Ба-Синг-Се. — У тебя холодная кожа, — сказала она. — Как снег. — У тебя горячая, — ответил он, не в силах отвести взгляд. — Как пепел. Она убрала руку и отошла. Села на своё место. Взяла чашку — руки слегка дрожали. — Не подходи ко мне так близко больше, — сказала она. — Я могу не сдержаться. — Сдержаться от чего? От поцелуя или от убийства? — спросил Сокка, и сам удивился своей наглости. Азула посмотрела на него долгим взглядом. — Я сама ещё не решила.

***

Месяц шестой. Срыв Она сломалась неожиданно. Сокка пришёл на встречу и увидел разгромленную комнату. Стулья перевёрнуты, чашки разбиты, на стенах — полосы копоти. Азула сидела в углу, обхватив колени, и раскачивалась вперёд-назад. — Не подходи, — прошептала она. — Я не контролирую. — Я всё равно подойду, — сказал Сокка. — Потому что я идиот. Он опустился на корточки перед ней. Она подняла голову — глаза дикие, зрачки расширены, губы искусан в кровь. — Они говорят, что я чудовище. Что я никогда не изменюсь. Что ты врёшь мне, что Зуко врёт, что я должна всё сжечь. — Кто говорит? — Голоса. Внутри. — Она схватила его за рукав. Пальцы вцепились с такой силой, что ткань затрещала. — Я слышу их, Сокка. Они реальны. Он почувствовал жар, исходящий от её ладоней — такой сильный, что рубашка начала дымиться. Но он не отстранился. Вместо этого он положил свои ладони поверх её. Холодные, как лёд. — Слушай меня, — сказал он твёрдо. — Ты не чудовище. Чудовища не пытаются стать лучше. Они наслаждаются своей жестокостью. Ты же… ты борешься. — Недостаточно. — Достаточно. — Он сжал её руки. — Ты здесь. Ты не сожгла меня. Ты плачешь. Настоящие монстры не плачут. Азула всхлипнула — резко, некрасиво. И вдруг бросилась на него, вцепившись в плечи. Сокка не удержал равновесия — они оба упали на пол. Она лежала на нём, дрожа всем телом, её лицо уткнулось в его шею. Горячие слёзы капали на кожу. — Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Не оставляй меня с ними. Сокка обнял её. Одной рукой прижал к себе, другой гладил по волосам. Она была невероятно горячей — как печка. Он чувствовал, как её сердце колотится у него под рёбрами. Как её дыхание сбивается. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Обещаю. Она подняла голову. Их лица разделяли несколько сантиметров. Сокка видел каждую ресницу, каждую трещинку на её губах. Видел, как в золотых глазах медленно гаснет паника и загорается что-то другое — тёмное, жадное. — Поцелуй меня, — прошептала Азула. — Ты не в себе, — ответил он, хотя сам хотел этого до боли. — Я в себе. Впервые за долгое время. Поцелуй меня, Сокка. Или я сделаю это сама. Она не стала ждать ответа. Наклонилась и прижалась губами к его губам. Поцелуй был не нежным. Азула целовала так, будто хотела выпить его душу — требовательно, жадно, с привкусом крови. Сокка замер на секунду, а потом ответил. Он притянул её ближе, запустил пальцы в её волосы, чувствуя, как они горят даже на ощупь. Её язык скользнул ему в рот — горячий, почти обжигающий. Она застонала — низко, в горле. Сокка почувствовал, как её тело расслабляется, тает в его руках. Как дрожь сменяется чем-то другим — жаром, идущим изнутри. — Азула, — выдохнул он, отрываясь от её губ. — Мы должны остановиться. — Не должны, — она провела носом по его щеке, по линии челюсти, по шее. — Ты пахнешь снегом. Холодом. Я хочу тебя всего. — Ты не готова. — Это моё решение. Сокка перевернул их — теперь он был сверху. Зафиксировал её запястья над головой. Она не сопротивлялась — смотрела на него с вызовом и желанием. — Когда ты придёшь в себя, ты будешь ненавидеть меня за это, — сказал он. — И себя. А я не хочу, чтобы ты ненавидела. — Я и так себя ненавижу, — прошептала Азула. — Дай мне хотя бы одну причину не делать этого. Он посмотрел на её раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на следы от слёз. И не выдержал. Опустил голову и поцеловал её снова — медленно, глубоко, так, чтобы она почувствовала каждое движение. Она выгнулась под ним, её бёдра прижались к его. Сокка замер, чувствуя, как теряет контроль. — Я не могу, — прошептал он, отстраняясь. — Не сегодня. Азула закрыла глаза. Её губы дрожали. — Ты слишком хороший, — сказала она. — Это отвратительно. — Я знаю. — Он отпустил её запястья и сел. — Иди сюда. Я просто поддержу тебя. Она придвинулась, уткнулась лбом в его плечо. Он обнял её, поглаживая по спине. Они сидели на холодном полу среди осколков, и Сокка чувствовал, как её дыхание выравнивается, как жар постепенно спадает. — Ты останешься на ночь? — спросила она. — Нет. — Он поцеловал её в макушку. — Но завтра приду. Как обычно. — Как обычно, — повторила она. И усмехнулась. — Ничего не будет как обычно, Сокка. Он знал, что она права.

***

Часть вторая. Оттепель Год второй. Привыкание После того дня что-то изменилось. Они продолжали встречаться два раза в неделю, но теперь Сокка приносил не только чай и карты. Он приносил себя — своё внимание, свои прикосновения. И она брала. Жадно, как голодная. — Дай руку, — говорила Азула, и он протягивал ладонь. Она изучала линии на его коже, водила пальцем по шрамам, сжимала его пальцы и отпускала. — У тебя руки воина, но они мягкие. — Я не только воин. Я ещё и дипломат. — Дипломаты не умеют драться. — А я умею. Хочешь доказательств? Она сжала его руку сильнее, почти до хруста. Сокка поморщился, но не отнял. — Ты позволяешь мне делать больно, — заметила Азула. — Ты не делаешь больно. Ты проверяешь границы. — И что я нашла? — Что они у меня широкие. — Он переплёл свои пальцы с её. — Особенно когда дело касается тебя. Азула смотрела на их сплетённые руки — его бледные, холодные, её горячие, почти светящиеся в сумерках. И чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не лёд — она никогда не была холодной. Оттаивал страх. Страх, что её прикосновения убивают. Что никто не захочет её касаться. — Ты не боишься обжечься? — спросила она. — Я северянин. Мы привыкли к холоду. Твой жар… он приятный. — Приятный, — повторила она, и это слово прозвучало как ругательство. — А что? Ты хотела услышать «невыносимый»? «Огненный»? «Страстный»? — Он поднёс её руку к губам и поцеловал кончики пальцев. — Ты всё это. Но ещё и приятный. Как хороший чай. Как тёплый плед. Как… — Замолчи, — сказала Азула, чувствуя, как краснеет. Она не краснела с двенадцати лет. — Заставь меня, — усмехнулся Сокка. Она притянула его за воротник и поцеловала — неистово, сбивчиво. Сокка ответил, положив руку ей на затылок. Их языки встретились, и Азула застонала — громко, не стесняясь. Она обвила его ногами, прижимая к себе. Сокка почувствовал, как её бёдра сжимают его талию, и у него перехватило дыхание. — Азула, — прошептал он ей в губы. — Мы не можем. — Можем. — Она запустила руки под его рубашку, проводя ногтями по животу. — Я хочу чувствовать тебя. Всё тело. Хочу… — Я тоже хочу, — перебил он, перехватывая её запястья. — Но не здесь. Не в комнате для реабилитации. Не когда ты… — Не когда я безумна? — закончила она с горечью. — Не когда ты уязвима, — поправил он. — Я хочу, чтобы ты была уверена. Чтобы знала: это не из-за болезни. И не из-за лечения. Азула замерла. Её глаза потемнели. — А если я никогда не буду уверена? Если всегда буду сомневаться? — Тогда я буду ждать. — Он отпустил её руки и нежно провёл пальцами по её щеке. — Я терпеливый. Я ждал, пока ты перестанешь пытаться меня убить. Подожду и этого. — Ты идиот. — Я знаю. — Он поцеловал её в лоб. — Пойдём пить чай. Она вздохнула, но кивнула. И когда он вставал, она схватила его за руку и прошептала: — Сегодня ночью я буду думать о тебе. Сокка поперхнулся воздухом. — Ты невыносима. — Я знаю.

***

Год третий. Ночь в её комнате Это случилось летом, в комнате Азулы. Сокка пришёл поздно — почти полночь. Охранники уже привыкли к его визитам и пропускали без лишних вопросов. Он нёс в руках поднос с чаем и свежими лепёшками, но когда вошёл, замер. Азула стояла у окна. Не в халате, как обычно, а в тонкой шёлковой тунике, которая едва доходила до середины бедра. Волосы распущены, лунный свет струился по ним, делая чёрное серебряным. — Ты не спишь, — сказал Сокка, ставя поднос на стол. — Ждала тебя, — ответила она, не оборачиваясь. — Я не говорил, что приду сегодня. — Ты приходишь каждый вторник и четверг. Сегодня четверг. Я умею считать. Сокка усмехнулся, подошёл ближе. Остановился в шаге, чувствуя жар её тела. — Что-то случилось? — Да. — Она повернулась. В её глазах горело нечто, отчего у Сокки пересохло в горле. — Я устала ждать. — Чего? — Тебя. — Она шагнула к нему, сократив расстояние до нескольких сантиметров. — Полного тебя. Не «почти», не «когда-нибудь». Сейчас. — Азула… — Я знаю, что ты скажешь. «Ты не готова», «Ты уязвима», «Я не хочу пользоваться». — Она коснулась его груди ладонью. — Но это я хочу пользоваться тобой. Я. Не голоса. Не болезнь. Я. Сокка поймал её руку, прижал к своей груди. Сердце колотилось так сильно, что она наверняка чувствовала. — Ты уверена? — Я никогда не была ни в чём так уверена, как в том, что хочу тебя прямо сейчас, — прошептала она. — Если ты откажешься, я… не знаю. Я, наверное, сожгу этот чёртов дворец. — Тогда придётся тебя остановить, — сказал он хрипло и поцеловал её. Не нежно. Не осторожно. А так, как хотел все эти месяцы — жадно, глубоко, с голодом. Азула застонала ему в рот, вцепившись в его плечи. Она толкнула его назад, к кровати, и они оба рухнули на покрывало. — Я ждала, — прошептала она, расстёгивая его рубашку дрожащими пальцами. — Ты не представляешь, как я ждала. — Представляю, — ответил он, помогая ей стащить ткань. — Потому что я ждал не меньше. Их обнажённые торсы соприкоснулись — холодный северный ветер и жар огненной саламандры. Азула вздохнула, прижимаясь всем телом. Сокка провёл руками по её спине, по рёбрам, по талии. Кожа под его пальцами была шелковистой и обжигающе горячей. — Ты дрожишь, — заметил он. — Это от тебя. Ты как лёд. — Она укусила его за плечо — не больно, скорее играючи. — Но мне нравится. Он перевернул их, оказавшись сверху. Посмотрел в её глаза — в них не было безумия. Только желание и что-то похожее на надежду. — Азула, — сказал он серьёзно. — Если ты хочешь остановиться, скажи сейчас. — Если я сейчас скажу «остановись», я солгу. — Она обхватила его лицо ладонями. — Я никогда не врала тебе. Не начну сегодня. Он поцеловал её в шею — в то место, где бился пульс. Азула выгнулась дугой, вцепившись ногтями ему в спину. Сокка зашипел от боли и удовольствия одновременно. — Ты оставишь следы, — прошептал он. — Хорошо. — Она провела языком по его ключице. — Хочу, чтобы они были. Чтобы ты помнил эту ночь. — Я запомню и без следов. Он спустился губами ниже — к ложбинке между грудей, к животу, к бёдрам. Азула вцепилась в его волосы, выгибаясь и тихо постанывая. В комнате стало невыносимо жарко — не от огня, а от них самих. — Сокка, — простонала она, когда он вернулся к её губам. — Пожалуйста. Не мучай меня. — Я и не мучаю. — Он скользнул рукой между их телами, нащупал край её туники и стянул её одним движением. — Я просто хочу насладиться. — Тогда наслаждайся быстрее, — выдохнула она, обхватывая его ногами. Он вошёл в неё медленно, смотря в глаза. Азула вскрикнула — не от боли, от неожиданности, от полноты ощущений. Её руки вцепились ему в спину, ногти впились в кожу. — Двигайся, — прошептала она. — Пожалуйста. Он подчинился. Сначала медленно, потом быстрее, чувствуя, как её жар обволакивает его, как их тела становятся единым целым. Азула стонала — громко, не стесняясь, забыв о гордости и контроле. Она была просто женщиной, которая наконец получила то, чего хотела. — Ты моя, — прошептал Сокка, когда они оба были на грани. — Скажи, что ты моя. — Твоя, — выдохнула она, сжимая его в последнем судорожном движении. — Чёрт возьми, твоя. Он кончил вместе с ней, чувствуя, как мир взрывается миллионом осколков. Азула обмякла под ним, тяжело дыша. Её тело всё ещё горело, но теперь это был не лихорадочный жар безумия, а тепло удовлетворения. Сокка скатился с неё, притянул к себе. Она уткнулась лицом в его грудь, и он почувствовал, как её ресницы щекочут кожу. — Ты плачешь? — спросил он. — Нет, — солгала она. Но слезы текли по её щекам — тихие, беззвучные. — Азула… — Это хорошие слезы, — прошептала она. — Я не знала, что такие бывают. Он обнял её крепче, поцеловал в макушку. — Они будут. Ещё много раз. — Обещаешь? — Обещаю. Они лежали в темноте, сплетённые телами, и впервые за много лет Азула заснула без кошмаров. Сокка смотрел на её лицо — расслабленное, почти детское — и думал о том, что никогда никого не любил так сильно. И так страшно.

***

Утро Она проснулась первой. Солнце только вставало, и его лучи пробивались сквозь шторы, рисуя золотые полосы на их обнажённых телах. Азула посмотрела на Сокку — спящего, беззащитного, с красными следами от её ногтей на плечах и спине. — Ты сделал меня слабой, — прошептала она. — Я ненавижу тебя за это. Он не открыл глаз, но улыбнулся. — Ты не ненавидишь. — Ненавижу. — Тогда почему ты гладишь мои волосы? Азула отдёрнула руку. — Рефлекс. — Как и мой. — Он открыл глаза. В них плясали чёртики. — Доброе утро, принцесса. — Не называй меня так. — А как называть? Моя огненная девочка? Моя ледяная королева? Моя… Она закрыла ему рот поцелуем. Долгим, ленивым, утренним. — Называй просто Азула, — сказала она, отстранившись. — Этого достаточно. — Азула, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Моя Азула. Она уткнулась лицом в его шею, чтобы он не видел её слёз. — Да. Твоя. Чёрт возьми, твоя.

***

Три дня спустя после той ночи Зуко не спал уже вторую ночь. Что-то было не так. Он чувствовал это нутром — тем чутьём, которое выработалось за годы войны и предательства. Сокка стал слишком часто улыбаться. Слишком часто отлучался «по делам совета». И его сестра… Азула в последние дни была подозрительно спокойна. Не пустая спокойствие лекарств — а что-то другое. Умиротворение. Лорд Огня не верил в умиротворение. Особенно когда речь шла о его сестре. Вместо того чтобы послать слугу, Зуко отправился в восточное крыло сам. Без предупреждения. В полночь. Он шёл по коридору, и шаги гулко отдавались от каменных стен. Охранники у дверей Азулы вытянулись в струнку, но когда он попытался войти, один из них замялся. — Лорд Огня, советник Сокка сейчас внутри. Он просил не беспокоить. Зуко замер. Советник Сокка. В полночь. В комнате его сестры. — Сколько он там? — Третий час, Ваше Величество . Третий час. Зуко почувствовал, как в груди поднимается что-то тяжёлое — смесь гнева, страха и невыносимой ревности. Не любовной — братской. Её отняли у него когда-то отец. Теперь отнимал лучший друг? — Откройте дверь, — сказал он ледяным тоном, от которого охрана побледнела. Дверь открылась. Комната Азулы была полуосвещена — горел только ночник на прикроватном столике. Света хватало, чтобы увидеть: Сокка сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью. Его рубашка была расстёгнута, волосы взлохмачены. На плече — свежий след укуса. И он держал за руку Азулу, которая лежала рядом, укрытая одеялом до пояса, в одной тонкой сорочке. Её волосы разметались по подушке. Щёки розовые. И она не выглядела ни испуганной, ни виноватой. Только уставшей и… счастливой? Зуко не видел её такой с детства. — Зуко, — Сокка не двинулся с места, но его рука инстинктивно сжала пальцы Азулы. — Я могу объяснить. — Объяснить? — Голос Зуко сорвался на хрип. — Ты… вы… Она моя сестра, Сокка! — Я в курсе, — спокойно сказал Сокка. Азула даже бровью не повела. Она медленно села, натянув одеяло выше, и посмотрела на брата. — Ты пришёл, чтобы устроить сцену? — спросила она. Голос был ровным, без привычной ядовитости. — Или чтобы арестовать нас? — Я пришёл, потому что ты… потому что вы… — Зуко провёл рукой по лицу. — Ты больна, Азула! Ты проходишь реабилитацию! А он пользуется этим! — Не смей, — Сокка резко встал с кровати. Теперь он стоял между Зуко и Азулой, босиком, с расстёгнутой рубашкой, но с таким выражением лица, будто готов был драться за неё насмерть. — Не смей говорить, что я пользуюсь. Это я отказывал ей месяцами. Это я ждал, пока она сама скажет. А она сказала. И да, это случилось. И да, я её люблю. И плевать, что ты думаешь. Зуко вытаращил глаза. Он никогда не слышал, чтобы Сокка говорил таким тоном — не с ним, не с врагами. Это была абсолютная, безоговорочная защита. — Ты любишь её? — переспросил Зуко, и в голосе проступила боль. — Ты знаешь, что она сделала? Что она сделала с тобой? С нами? — Знаю, — Сокка не отвёл взгляда. — И она знает. Мы не забыли. Мы просто… пошли дальше. — Пошли дальше? — Зуко рассмеялся — горько, надрывно. — Ты не представляешь, что живёт у неё в голове. Ты не видел её в худшие дни. Я видел. Я сидел с ней, когда она кричала, что убьёт меня. Когда билась головой о стену. Когда… — Я видел, — тихо сказал Сокка. — Я был здесь, когда она срывалась. Я держал её, когда она плакала. Я убирал осколки после того, как она крушила комнату. Я знаю её тёмную сторону, Зуко. Может, даже лучше, чем ты. Зуко замер. Он посмотрел на Азулу — та сидела неподвижно, но её глаза были прикованы к Сокке. В них не было ни капли игры. Только… благодарность. И что-то такое, чего Зуко никогда не видел на лице сестры. Нежность. — Азула, — сказал Зуко, переведя дыхание. — Скажи мне правду. Ты его используешь? Ты притворяешься, чтобы получить свободу? Азула медленно поднялась. Сорочка сползла с плеча, обнажая следы от поцелуев, но она не стала её поправлять. Подошла к брату вплотную. Теперь они стояли друг напротив друга — Лорд Огня и его старшая сестра, бывшая принцесса, бывшая безумица. — Я не умею притворяться так долго, — сказала она тихо. — Ты знаешь. Я всегда была прямолинейна в своей жестокости. Если бы я хотела обмануть тебя, я бы сделала это красиво. А тут… — она усмехнулась, — тут я просто влюбилась в идиота с бумерангом. Это не входило в мои планы. И это чертовски бесит. — Ты… влюбилась? — Зуко произнёс это слово так, будто оно было на иностранном языке. — К сожалению, да. — Она бросила взгляд на Сокку. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с такой теплотой, что у Зуко сжалось сердце. — Он смотрел на меня как на человека. Не как на монстра. Не как на пациентку. Как на женщину, которая ошибалась. И он не боялся. Ни моей молнии. Ни моих срывов. Ни меня. Он единственный, кто не боялся. Зуко молчал. Внутри него боролись два человека: брат, который хотел защитить сестру любой ценой, и друг, который знал Сокку как самого честного и упрямого человека на свете. — А если она сорвётся? — спросил Зуко, глядя на Сокку. — Если голоса вернутся? Если она попытается тебя убить? — Тогда я её остановлю, — спокойно ответил Сокка. — Без твоей помощи. Потому что я не дурак. Я знаю, на что она способна. Но я также знаю, на что способна она сейчас. И я выбираю верить. — Ты всегда был идиотом, — прошептал Зуко. — Это я знаю. — Сокка улыбнулся — той самой дурацкой улыбкой, которая когда-то бесила Зуко, а теперь казалась единственной правильной вещью в этом безумном мире. Зуко перевёл взгляд на Азулу. Она стояла, вцепившись в руку Сокки, и в её позе не было ни вызова, ни защиты. Только… честность. Впервые в жизни Зуко видел сестру без масок. — Если ты причинишь ему боль, — сказал Зуко медленно, — я не запру тебя. Я не казню тебя. Я просто… перестану быть твоим братом. Навсегда. Ты меня поняла? Азула вздрогнула. Это было страшнее любой угрозы. — Поняла, — ответила она едва слышно. Зуко шагнул к ней и, к её удивлению, обнял. Крепко, по-родственному, как не обнимал с детства. Азула замерла — её тело одеревенело, но потом медленно расслабилась. Она подняла руки и неуклюже обняла брата в ответ. — Я скучал по тебе, — прошептал Зуко. — По настоящей тебе. Которая не пытается меня убить. — Я тоже скучала, — ответила Азула. — Но не говори никому. Репутация. Он рассмеялся — сквозь слёзы. — Ни за что. Они отстранились. Зуко посмотрел на Сокку. — А ты… — он вздохнул. — Ты идиот. Но я бы не хотел никого другого рядом с ней. — Спасибо за доверие, — усмехнулся Сокка. — Не благодари. Если что — Катара убьёт тебя быстрее, чем я. — Договорились. Зуко повернулся к выходу. У двери он остановился. — И пожалуйста, — сказал он, не оборачиваясь, — заприте дверь. У меня и так достаточно бессонницы. Когда дверь закрылась, Азула выдохнула. — Я думала, он устроит пожар. — Он устроил, — Сокка притянул её к себе. — Но мы потушим. — Ты всегда такой уверенный? — Только когда дело касается тебя. Она поцеловала его — тихо, благодарно. А за дверью Зуко прислонился к стене и прошептал: — Что за семейка…

***

Год четвёртый. Свадьба Они поженились через год. Церемония была маленькой — только близкие. Но когда Азула вышла в белом платье, Сокка забыл, как дышать. Она шла к нему медленно, и в её глазах не было ни капли сомнения. — Ты прекрасна, — прошептал он, когда она взяла его за руки. — Я знаю, — ответила она. — Но приятно слышать. Он рассмеялся. Азула улыбнулась — открыто, без защиты. Аанг произнёс слова. Зуко плакал. Катара тоже. Тоф сказала: «Наконец-то». — Я клянусь, — сказал Сокка, глядя ей в глаза, — что буду согревать тебя, когда ты замёрзнешь. И остужать, когда ты загоришься. И никогда не позволю голосам победить. — А я клянусь, — ответила Азула, — что не буду сжигать твои свитки. Даже когда ты будешь меня бесить. И что попытаюсь быть человеком, которого ты заслуживаешь. — Ты уже. Он поцеловал её — при всех, не стесняясь. Азула ответила, прижимаясь всем телом. Зрители зааплодировали. — Вы можете не устраивать представление? — проворчала Топп. — Нет, — ответили они хором и рассмеялись.

***

Эпилог. Год пятый. Дом Их дом стоял на окраине столицы. Небольшой, с садом, где росли и южные цветы, и огненные розы. Сокка сидел на крыльце, глядя на закат. Азула вышла к нему, завернувшись в его старую синюю накидку. — Ты украла мою одежду, — сказал он. — Ты украл моё сердце. Считай, мы квиты. Она села к нему на колени, обвив руками шею. Сокка прижал её к себе, уткнувшись носом в волосы. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — И это самое страшное и самое прекрасное, что случалось со мной. — Азула? — Мм? — Спасибо, что не убила меня в первую нашу встречу. Она усмехнулась и поцеловала его в уголок губ. — Я ещё могу передумать. — Не можешь. Ты привязана. — Привязана, — согласилась она. И вздохнула. — И это уже навсегда. Над садом взошла луна. Но в их доме горел огонь — в камине и в их сердцах. Конец.