Шестая пустая

Запах здесь был всегда одинаковый — хлорка, капустный суп и чужая тоска. Этот запах въедался в волосы, в одежду, в сны. Виола лежала на кровати, которая, казалось, была создана специально для того, чтобы причинять дискомфорт. Пружины впивались в спину, независимо от того, на каком боку она лежала, а ножка предательски шаталась при каждом движении. — Райское местечко, правда? — раздался ехидный голос справа. Виола повернула голову. На соседней койке, поджав под себя длинные худые ноги, сидела девочка с острыми ключицами и тяжелым взглядом. Кажется, её звали Аля. — Молчит, — фыркнула та, что лежала у окна. Рыжая, с веснушками на бледном лице. — Ты чего приехала-то, птенчик? Анорексия? Булимия? Или так, баловаться? Виола сглотнула. Язык будто прилип к нёбу. — Я… я просто не могла есть, — выдавила она тихо. — Меня тошнило. — Ой, святая простота, — рассмеялась третья, та, что сидела на тумбочке, свесив ноги. Короткая стрижка, татуировка на запястье — какая-то корявая надпись. — Тут у всех тошнило. Вопрос в том, кто это делал сам, а кого привезли мамочки с папочками. — Думаешь, она сама? — Рыжая с сомнением оглядела Виолу. — Слишком дохлая для анорексички. Обычно они сначала жирные, а потом резко худеют. А эта сразу как скелет приехала. — Хватит, девочки, — подала голос четвертая. Самая тихая, с длинной темной косой и книгой в руках. Она лежала на кровати, которая была явно лучше остальных — у стены, с целым матрасом и даже небольшим ковриком рядом. — Дайте человеку освоиться. — О, Марта заговорила! Чудо! — Аля закатила глаза. — Только ты не лезь, святоша. Тебе своё место дорого? Марта промолчала, уткнувшись в книгу. Но Виола заметила, как дрогнули её пальцы, перелистывая страницу. Разговор угас так же внезапно, как и начался. Виола осталась лежать, глядя в высокий потолок с трещиной, похожей на извилистую реку. Она думала о том, как оказалась здесь. Мама плакала в коридоре, папа мял в руках шапку и смотрел в пол. Врач говорил что-то про «критический индекс массы тела» и «стационарное наблюдение». А она просто хотела, чтобы все отстали. Чтобы перестали пихать в неё еду, перестали смотреть с этим дурацким беспокойством, перестали шептаться за спиной. — Эй, новенькая. Виола приподнялась на локте. Перед ней стояла Рыжая. В руках она держала стакан воды. — Пей. А то окочуришься тут, возиться с тобой. Виола взяла стакан, чувствуя подвох, но слишком уставшая, чтобы анализировать. Она сделала глоток и тут же поперхнулась — вода была соленой. До рези, до спазма в горле. Рыжая зашлась смехом, а Аля поддержала её противным хихиканьем. — Соленая водичка полезная! Соль задерживает воду, может, хоть чуть-чуть округлишься! Виола закашлялась, вода пролилась на халат. Она смотрела на них, и в груди разрасталось что-то тяжелое и горячее. Не обида. Нет. Что-то другое. Злое, липкое, очень знакомое чувство, которое она привыкла направлять на себя. Теперь же оно искало другой выход. — Отвалите от неё, — вдруг сказала Марта, не отрываясь от книги. — Весело вам? На больных девчонках самоутверждаетесь? — Заткнись, Марта. А то лишишься своего уютного местечка, — процедила Аля. — Или забыла, кто тут главный? Марта подняла глаза. В них было что-то такое, от чего Аля на секунду смутилась, но быстро взяла себя в руки. — Следи за языком, книжная крыса. Или мы тебе напомним правила. Виола не понимала, что происходит. Она вытерла халат и села на своей убогой кровати. Пружины жалобно скрипнули. — Почему вы меня ненавидите? — спросила она тихо, почти шепотом. — Я же ничего вам не сделала. Рыжая переглянулась с Алей. Та, что с татуировкой, хмыкнула и спрыгнула с тумбочки. — Дело не в том, что ты сделала, — сказала она, подходя ближе. — Дело в том, что ты здесь. Лишняя. Поняла? Мест мало, койка у двери — самая хреновая. И теперь она твоя. И пока ты тут, ты будешь знать, что ты самая слабая, самая никчемная и самая ненужная. Это закон выживания. Виола смотрела на неё снизу вверх. В голове звенела пустота. Она так устала бороться. С едой, с телом, с мамой, с этим миром. А теперь ещё и здесь. — Я пойду в туалет, — сказала она безжизненно и встала. Никто не стал её задерживать. В коридоре было тихо и пусто. Лампы дневного света мерно гудели, создавая ощущение, что ты внутри огромного холодильника. Виола брела, не разбирая дороги, пока не оказалась у двери, ведущей в маленький внутренний дворик — место для прогулок пациентов. Дверь была приоткрыта. Виола вышла наружу. Воздух показался невероятно свежим после больничной духоты. Она села на холодную скамью и закрыла глаза. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Стать никем. — Тут лучше, чем внутри, правда? — раздался голос совсем рядом. Виола вздрогнула и открыла глаза. На соседней скамье сидел мужчина. Лет сорока, неприметный, в серой куртке и с усталым лицом. Он не смотрел на неё, смотрел куда-то вверх, на темнеющее небо. — Я… да, — ответила Виола, не зная, стоит ли разговаривать с незнакомцами. Но голос у него был спокойный, не больнично-бодрый, а по-настоящему тихий. — Тяжело в первый день, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно. — Место чужое, люди чужие. И кровать, наверное, неудобная? Виола удивилась. Откуда он знает про кровать? — Самая плохая, — вырвалось у неё. — У двери. Пружины торчат. Он кивнул, всё так же глядя в небо. — Это символично. Самая плохая кровать для человека, который и так считает себя самым плохим. Они чувствуют это. Такие, как мы, всегда притягиваем тех, кто хочет нас добить. — Такие, как мы? — переспросила Виола. Он наконец повернулся к ней. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и смотрели они как-то странно — будто видели её насквозь, до самого дна. — Сломанные, — просто ответил он. — Те, кого жизнь уже пожевала, а теперь выплюнула в эту дыру доживать. Виола почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Никто ещё не говорил с ней так. Врачи говорили шаблонами, мама — слезами, папа — молчанием. А этот человек говорил правду. Горькую, но правду. — Они меня ненавидят, — выдохнула Виола, и слова потекли рекой. — Эти девочки в палате. Они дали мне самую плохую кровать, подсыпали соль в воду, смеются. А я ничего им не сделала. Я просто приехала. — Расскажи, — попросил он тихо. — Расскажи про них. И Виола рассказала. Про Алю с её острыми локтями и злым языком. Про Рыжую, которая любит унижать. Про ту, с татуировкой, которая говорит про «законы выживания». И даже про Марту, которая вроде бы заступилась, но тоже молчит и прячется за свою книгу. — Четыре стервы, — подвела итог Виола. — Четыре гадюки в одной палате. И я с ними. Мужчина слушал не перебивая. Когда она закончила, он протянул ей носовой платок — Виола и не заметила, что по щекам текут слёзы. — Знаешь, какая самая страшная болезнь? — спросил он вдруг. — Не та, что у тебя в карте. А та, что у них в душах. Желание делать больно другим, потому что больно себе. Виола вытерла слёзы. — Вы здесь лечитесь? — спросила она. Он чуть заметно улыбнулся. — Можно и так сказать. Я здесь… наблюдаю. За такими, как ты. За настоящими. — А как вас зовут? — Сергей, — ответил он. — А ты Виола, я знаю. Виола — значит фиалка. Маленький цветок, который умеет пробиваться даже через бетон. Помни это. Внутри что-то дрогнуло. Тепло, которое она не чувствовала уже очень давно. — Мне пора, — сказал он, вставая. — Но мы ещё увидимся. Ты только держись. Иногда, чтобы мир вокруг изменился, достаточно, чтобы кто-то убрал из него мусор. Он ушёл так же тихо, как и появился. А Виола ещё долго сидела на скамье, глядя на звёзды и впервые за долгое время чувствуя, что её кто-то услышал. Она не знала, что через несколько часов в её палате станет на одну кровать меньше. И что этот тихий, понимающий мужчина с прозрачными глазами уже выбрал её своей фиалкой. Которую нужно очистить от сорняков.