Шестая пустая

Виола стояла, вмороженная в асфальт. Фигура Сергея уже почти растворилась в серых сумерках, когда ноги сами сделали шаг, потом второй. Не за ним, к калитке. Она вернулась в корпус, потому что бежать было некуда. Потому что внутри, под рёбрами, пульсировала горячая, постыдная мысль: «Я в безопасности. Впервые в безопасности». Вечером в палате горел всё тот же тусклый дежурный свет. Кровать Марты по-прежнему сияла идеальной пустотой. Аля уже лежала, отвернувшись к стене. Катя тихо посапывала, свернувшись калачиком. Лена сидела на своей койке и тупо пялилась в окно, за которым чернело октябрьское небо. — Лена, — тихо позвала Виола. Та не обернулась. Плечи её вздрагивали в неравномерном, судорожном ритме. — Лена, что было в изоляторе? Что ты там видела? Лена медленно, очень медленно повернула голову. Глаза у неё были сухие, но белки покраснели так, будто их натирали песком. Она посмотрела на Виолу долгим, тяжёлым взглядом, и вдруг улыбнулась. Не насмешливо, не бравадно — а так, как улыбаются люди, у которых внутри что-то сломалось навсегда. — А ты не пойдёшь, — сказала Лена чужим, севшим голосом. — Ты теперь под его защитой. Тебе можно не бояться. — Чьей защитой? — прошептала Виола, хотя уже знала ответ. — Ты умная, Виола. Ты поняла. Просто не хочешь себе признаваться. — Лена отвернулась обратно к окну. — Марта заступилась за тебя. А теперь нет Марты. И никто не спросит, куда она делась. Потому что все боятся. И ты бойся. Бойся, но не того, о чём думаешь. — А чего? Лена не ответила. Только ткнула пальцем в стекло, за которым чернела стена служебного корпуса. Виола проследила за её жестом и замерла. В одном из окон горел свет. И в этом свете, между неплотно сдвинутыми шторами, метнулась тень. Высокая. Сутулая. Слишком знакомая. А потом окно погасло. --- Ночью Виолу разбудил звук. Не царапанье, не крики — нет. Голос. Сергея. Только звучал он не снаружи, а прямо у неё в голове. — Фиалка, — говорил он ласково, как вчера во дворе. — Некоторые сорняки пускают корни глубже, чем кажется. Их нельзя вырвать. Их можно только выжечь. Она села на кровати, хватая ртом воздух. В палате было темно. Дежурный свет погас. Луна скрылась за тучами. Но в углу, у двери, Виола разглядела чей-то силуэт. — Кто здесь? — выдавила она, хотя горло перехватило спазмом. Молчание. А потом сухой, старческий кашель. Силуэт шагнул вперёд, и тусклый свет из коридора упал на лицо пожилого курильщика со скамейки. — Тсс, — прошептал он, прижав палец к губам. — Не буди остальных. Я пришёл предупредить. — О чём? Старик присел на корточки перед её кроватью. От него пахло табаком и ещё чем-то сладковатым, приторным — как та овсяная каша на завтрак. — Ты думаешь, Сергей тебя защищает. А ты посмотри, что он оставляет после себя. Марта. Потом будет кто-то ещё. Он не санитар, девочка. И не пациент. Он здесь — как грибок. Как плесень. Он появляется там, где уже гниёт. И питается этим. — Вы врёте, — прошептала Виола, хотя внутри всё похолодело. — Хочешь проверить? — старик сунул руку в карман пижамы и вытащил смятый, выгоревший на солнце больничный браслет. Виола не сразу разобрала имя в тусклом свете. А когда разобрала — кровь отхлынула от лица. Марта. — Она не в изоляторе, — сказал старик, пряча браслет обратно. — И никогда там не была. Твои соседки врали тебе не потому, что боятся Сергея. Они врали, потому что его приказ. А ты думала — он один? Посмотри на них. На Алю. На Катю. На Лену, которая ревёт в подвале. Они все — его. Каждая по-своему. Он собирает их, как фигурки. Как… Он не договорил. Дверь палаты с тихим щелчком отворилась. На пороге стоял Сергей. Без мешка. Без куртки. В белой больничной пижаме, босиком, с мокрыми волосами, будто он только что вышел из душа. — Дядя Миша, — сказал он устало, почти скучающе. — А мы ведь договаривались. Старикам — снотворное и сладкие сны. Зачем ты пугаешь мою фиалку? Старик медленно поднялся. Его руки дрожали, но голос звучал твёрдо: — Она не твоя, Сергей. И никогда не будет. Она — живая. А ты… — А я — что? — Сергей улыбнулся той самой хищной, пугающей улыбкой. — Вылечился? Или, может быть, никогда не был болен? Он шагнул в палату, и дежурный свет за его спиной мигнул и погас окончательно. — Выходи, дядя Миша. Пока я добрый. Старик покосился на Виолу. В его глазах, мутных от старости или от ужаса, читалось одно слово: беги. Но бежать было некуда. Сергей щёлкнул выключателем, и палату залил ровный, больничный, безжалостный свет. На кроватях спали девушки — все, кроме Лены, которая так и сидела у окна, глядя в чёрное стекло. Она даже не обернулась. — Завтра, — сказал Сергей, глядя прямо на Виолу, — у нас будет особенный день. Ты узнаешь всё. О них. Обо мне. О том, зачем ты здесь на самом деле. — А если я не хочу знать? — прошептала Виола. Сергей наклонился, взял её холодную руку и поднёс к своим губам. Поцелуй был сухим, прохладным и каким-то нечеловечески аккуратным. — Фиалки не спрашивают, хотят ли они расти. Они просто растут. Сквозь асфальт. Сквозь гвозди. Сквозь… — он запнулся, и глаза его на секунду стали бездонными, чёрными, — сквозь мёртвых. Он выпрямился, кивнул старику, и тот, опустив голову, поплёлся к выходу. У двери он обернулся и одними губами прошептал: Смотри под кроватью. А потом Сергей закрыл дверь, и свет погас. И Виола, дрожа всем телом, всё-таки заставила себя наклониться и заглянуть в темноту под панцирной сеткой своей убогой койки. Там, в пыли, лежал маленький, аккуратно сложенный листок бумаги. Она протянула руку, вытащила его и в свете телефона (который по правилам отбирали, но который, как выяснилось, работал) прочитала одно-единственное слово, выведенное Мартиным ровным, учительским почерком: «Беги. Он не санитар. Он — следующий главврач. А Марта — это я. И меня ещё можно спасти. Я в подвале. Не в изоляторе. В старом морге. Приходи одна. Ночью.» Внизу, под словом «ночью», было приписано что-то ещё — торопливо, сломанным почерком, будто у писавшего тряслись руки: «И не верь Лене. Лена — первая.» Виола подняла глаза. Лена по-прежнему сидела у окна. И больше не вздрагивала. И больше не плакала. Она улыбалась. Той же улыбкой, что у Сергея. Хищной, терпеливой, голодной. — Доброй ночи, Виола, — сказала Лена, не оборачиваясь. — Сладких снов. А в углу, где всегда стояла кровать Марты, что-то тихо заскреблось. Царап. Царап. Царап. Только теперь Виола поняла: этот звук доносился не из-за двери. Он доносился из стены. Из стены, за которой была комната. Комната, в которой уже давно никто не живёт. Комната, которую на плане больницы называли «кладовая». Но ключ от неё всегда был у главного врача. И сейчас этот ключ лежал на тумбочке у Али. Рыжая, притворявшаяся спящей, сжала его в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Палата дышала. Ждала. Знала. Виола не сомкнула глаз до самого рассвета. И когда первые серые лучи упали на трещину-реку на потолке, она поняла, что река эта течёт не к морю. Она текла прямо в подвал.