Шестая пустая

Коридор пах хлоркой и страхом. Виола бежала босиком по холодному кафелю, прижимая к груди дневник Лены. Халат хлопал по ногам, сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, где искать дядю Мишу. Во дворе? В курилке? В своей палате? Она вообще не знала, в какой палате лежит старик — и лежит ли он вообще, или он такой же «сотрудник», как Сергей, только замаскированный под пациента. На втором этаже она столкнулась с санитаркой. Толстая тётя Зина выкатилась из ординаторской с подносом, уставленным шприцами. — Ты куда, шустрая? — рявкнула она, преграждая дорогу. — Завтрак через пять минут. Марш в столовую. — Мне нужен дядя Миша, — выпалила Виола. — Пожилой пациент. Курит во дворе. Где его палата? Тётя Зина прищурилась. — А тебе зачем? — Он… он мой родственник. Двоюродный дедушка. Я только вчера узнала. Врать Виола не умела, но сейчас страх придавал сил. Тётя Зина посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, потом кивнула куда-то в конец коридора. — Третья палата на первом этаже. У окна. Только он сейчас в процедурной. Таблетки принимает. Приходи после завтрака. Виола развернулась, но тётя Зина схватила её за локоть. — Ты это, — голос санитарки вдруг стал тихим, почти шёпотом, — держись подальше от Сергея. Слышишь? Я тут десять лет работаю. Видела всякое. Но такого… — она не договорила, отпустила локоть и быстро ушла, гремя подносом. Виола замерла. Даже санитарки боятся его. Даже те, кто должен здесь главный. Она всё-таки спустилась на первый этаж, нашла третью палату. Дверь была открыта. Внутри — три койки, на двух — смятые простыни, третья — идеально заправлена. У окна — пустое кресло-каталка и пепельница, полная окурков. Значит, тётя Зина не врала. Дядя Миша здесь живёт. Виола сунула дневник под подушку на его кровати — так, чтобы никто не нашёл, но чтобы старик заметил, когда вернётся. Потом побежала в столовую. *** Завтрак был таким же, как вчера. Овсяная каша, комковатая и сладкая. Жидкий чай. Хлеб с маргарином. Виола села за дальний стол, в угол. Аля и Катя устроились напротив, Лена — с краю, демонстративно отвернувшись. Лена не смотрела на Виолу. Вообще. Как будто той не существовало. — Ты чего бледная? — спросила Аля, жуя кашу. — Опять не спала? — Спала, — механически ответила Виола. — Врёшь, — усмехнулась Аля. — Ладно, не хочешь говорить — не говори. Твоё дело. Она странно посмотрела на Лену, потом на Виолу, потом быстро отвернулась. Катя молча ковырялась в тарелке, не поднимая глаз. Виола вдруг поняла: они знают. Все трое знают про дневник. Или про то, что случилось утром в палате. Или про то, что Лена достала скальпель. Но никто ничего не скажет. Потому что боятся. После завтрака Виола рванула на первый этаж, в третью палату. Дверь была прикрыта. Она толкнула её — и замерла. На кровати сидел дядя Миша. Живой. Целый. И держал в руках дневник Лены. — Заходи, — сказал он спокойно, не поднимая головы. — Ждал тебя. Виола шагнула внутрь, прикрыла дверь. — Вы прочитали? — Не всё, — старик перелистнул страницу. — Но достаточно. Ты Виола, правильно? Та самая фиалка. — Откуда вы знаете? Дядя Миша поднял голову. Глаза у него были мутные, старые, но смотрели цепко, по-молодому. — Я здесь давно. Слышу всё. Стены в этой больнице тонкие, девочка. А Сергей не умеет молчать. Он любит говорить. О своём саде, о фиалках, о сорняках. Думает, что никто не слушает. А я слушаю. Он захлопнул дневник и протянул его Виоле. — Спрячь. И никому не показывай. Особенно Лене. Она опасна. — Она уже пыталась меня убить, — тихо сказала Виола. — Знаю, — старик кивнул. — И ещё попытается. Но не потому, что она злая. Потому что он её сломал. Понимаешь, девочка, Сергей не просто псих. Он — псих с методом. Он выбирает самых слабых, самых сломленных. И переделывает их. Заставляет верить, что только он может их защитить. Что мир — это сад, а они — цветы. И что цветы должны слушаться садовника. — А вы? — спросила Виола. — Он вас тоже пытался сломать? Дядя Миша усмехнулся. — Я слишком старый для его игр. И слишком много видел. Он меня боится. Потому что я знаю, кто он на самом деле. — Кто? Старик помолчал. За окном кто-то прошёл — санитар с ведром. Дядя Миша подождал, пока шаги стихнут, и тихо сказал: — Его здесь не было. Пять лет назад. Он появился из ниоткуда. Пришёл устраиваться санитаром — вежливый, тихий, образованный. Главный врач тогда был другой, добрее. Взял его без вопросов. А через месяц главный врач умер. Инфаркт. Как и сегодня. Виола похолодела. — И потом? — прошептала она. — Потом Сергей стал главным. Но ненадолго. Приехала проверка из министерства, нашли нарушения, его уволили. Он исчез. А через год появился снова — уже под фамилией Воронцов. С фальшивым дипломом. И снова устроился санитаром. И снова главный врач... ну, ты поняла. — Он убивает главврачей? — Он убивает всех, кто мешает его саду, — поправил дядя Миша. — И пересаживает тех, кто может стать частью коллекции. Твоя соседка Аля, например, раньше была тихой мышкой. Боялась выйти на улицу. А теперь? Смотрит волчицей. Лена плакала целыми днями — теперь она его правая рука. Катя вообще молчала два месяца — теперь она спит и видит, как бы кому-то насолить. — А Марта? — спросила Виола. — Марта не такая. — Марта — ошибка, — старик вздохнул. — Он думал, что она слабая. А она оказалась сильной. Её нельзя переделать. Поэтому он её запер. Ждёт, когда она сломается сама. Или... сам поможет. — Её надо спасти, — твёрдо сказала Виола. — Надо, — согласился дядя Миша. — Но как? Ты видела, что здесь творится. У него глаза и уши везде. Даже стены его слушают. Он замолчал, закашлялся — сухо, надрывно, по-стариковски. Виола подождала. — Вы сказали, что знаете, как отсюда выйти, — напомнила она. — В дневнике написано. Дядя Миша покачал головой. — Выйти отсюда нельзя. Можно только исчезнуть. — Это одно и то же. — Нет, — старик посмотрел ей прямо в глаза. — Выйти — значит открыть дверь и шагнуть на улицу. А исчезнуть — значит сделать так, чтобы тебя никто не искал. Чтобы Сергей думал, что ты мертва. — Как? Дядя Миша помолчал. Потом поднялся с кровати, подошёл к окну, выглянул во двор. Двор был пуст. Только серая осень и мокрый асфальт. — В старом морге есть второй выход, — сказал он не оборачиваясь. — Через подвал, в трубу ливневой канализации. Она выводит за забор, к реке. Там никого нет. Если добраться до неё — ты свободна. — А Марта? — Марту тоже можно вывести. Но нужно время. И нужно, чтобы Сергей ничего не заметил. — А если заметит? Дядя Миша обернулся. Лицо у него было серое, усталое, почти мертвое. — Тогда он убьёт нас всех. И начнёт заново. С новой коллекцией. С новыми цветами. Он подошёл к Виоле, взял её за плечи — сухими, цепкими пальцами. — Ты должна решить, девочка. Бежать одной. Или рискнуть всем и попытаться спасти Марту. Но помни: Сергей не прощает предательства. И если он поймёт, что ты хочешь сбежать... ты станешь не фиалкой. Ты станешь сорняком. А сорняки он вырывает с корнем. Виола смотрела в его мутные глаза и понимала: выбора нет. Она не могла бросить Марту. Ту, кто заступился за неё в первый же день. Ту, кто сейчас сидит в бетонном мешке и ждёт чуда. — Я спасу Марту, — сказала Виола. — А потом мы уйдём вместе. Дядя Миша покачал головой. — Гордая, — пробормотал он. — Как фиалка. Ладно. Тогда слушай план. Сегодня ночью Сергей будет на собрании в административном корпусе. Новый главный врач, новые документы, все дела. Это наш единственный шанс. Он достал из тумбочки ржавый ключ. — От изолятора. Сделал копию тайком. Сергей даже не знает, что она существует. Виола взяла ключ. Он был холодным и тяжёлым. — А Лена? — спросила она. — Она же всё узнает. — Лена будет спать, — старик усмехнулся. — Я добавлю ей в чай снотворного. Она моя соседка по палате. Сделать это проще простого. Он замолчал, прислушиваясь. В коридоре раздались шаги. — Иди, — прошептал он. — Иди в палату и делай вид, что ничего не случилось. Если Сергей спросит — ты ничего не знаешь. Ты просто фиалка, которая ждёт, когда вырастет. Виола сунула ключ в карман, спрятала дневник под халат и выскользнула в коридор. На лестнице она столкнулась с Сергеем. Он стоял на ступеньках — в белой рубашке, с бейджиком «Главный врач» на груди. Смотрел на неё сверху вниз, и в его прозрачных глазах было что-то новое. Что-то похожее на гордость. — Виола, — сказал он мягко. — А я тебя искал. — Зачем? — спросила она, чувствуя, как ключ обжигает карман. — Хотел пригласить на экскурсию, — он улыбнулся. — После обеда. Я покажу тебе больницу. Настоящую. Ту, которую никто не видит. — Я не хочу. — А я не спрашиваю, — он спустился на ступеньку ниже. — Ты теперь моя фиалка, Виола. А фиалки не выбирают, где расти. Их сажают. Он прошёл мимо, не коснувшись её, но Виоле показалось, что по спине провели лезвием. Она поднялась в палату, легла на кровать и уставилась в потолок. Трещина-река всё так же тянулась к подвалу. Но теперь у неё был ключ. И план. И страх такой огромный, что он не помещался в груди.