Посмертная Трансмутация

И вдруг он открыл глаза. Зрачки не дрогнули, он медленно поднял свою голову. Высокий мужчина, в глубоком поклоне, лежал на полу. Его голова едва заметно поднималась и опускалась — дыхание было прерывистым. От тела ещё поднимался лёгкий дым. В самом центре разрушенного святилища, прямо перед тем местом, где некогда стоял алтарь. Шея хрустнула. С волос осыпалась зола. Губы под бинтами зашевелились. Он просто смотрел вперёд, не моргая. — Доброе утро… мне, — произнёс он, сипло. Фраза прозвучала буднично, будто бы он проснулся не среди обугленных трупов, а в тёплой постели с видом на нечто прекрасное. Короткий, сдавленный смешок. Неуверенный, рваный. Он инстинктивно поднёс руки ко рту, пытаясь поймать собственный голос, прижать его обратно. Сжал пальцы у лица, выгнул брови и оскалился, оголив пасть. Губы под бинтами дрогнули. Глаза округлились. — Кто бы я… ни был, — добавил он, выдыхая эти слова с лёгким хрипом, раздувая грудную клетку, запрокинул голову назад и задрал руки вверх — прямо в пробоину в потолке, куда просачивался лунный свет. Он смотрел заворожённо, с широко раскрытыми глазами. Окна, прежде украшавшие фасад разноцветными библейскими сценами, были сплошь расплавлены. Витражное стекло потекло вниз по каменной кладке. Ничто здесь не напоминало о Боге. Ни крестов, ни икон, ни остатков святых символов. Всё было сожжено. Повсюду тела. Десятки тел, но каждое из них было настолько искажено, что от человека в них оставался лишь силуэт. Обугленные и искорёженные. — Ах, вот вы какие… — пробормотал он, разгибая ладони. Медленно, почти церемонно встал с колен, без аплодисментов и невидимой публики. Каждое движение — странное, неестественное. Он выпрямился во весь рост, раскинул руки в стороны, глубоко вдохнул, искренне наслаждаясь. На нём был тёмный сюртук, двубортный, приталенный, с длинными фалдами, достигавшими колен. Пуговицы — потускневшие, были расстёгнуты, обнажая потрёпанный жилет и серую рубашку. Брюки — в тёмную клетку, удивительно целые. Аскот — тёмно-зелёный, всё ещё был завязан и сколот булавкой, хоть ткань вокруг ожогов на шее прогорела. Лицо мужчины было скрыто бинтами — неровно намотанными. Между слоями просачивались пятна обожжённой кожи. Даже с бинтами было видно: лицо под ними испещрено рубцами. — Думаю, что это не моё дело, — произнёс он, чуть склонив голову, осматривая то, что осталось от человеческих тел. Он медленно зашагал между останками, обходя их с осторожностью. Пепел хрустел под ногами. — Ты, — сказал он вдруг, вытянув руку и ткнув указательным пальцем в обугленное тело, застывшее на коленях с распахнутым ртом. — И ты, — добавил он, разворачиваясь к другому телу, что лежало на боку, с перекошенной шеей и вывернутыми руками. — И вот ты, — продолжал он, указывая дальше и дальше. — И даже ты, — прошептал он, с широкой улыбкой, указывая на сгорбленное тело у колонны. — И вот даже ты, что распластался обугленной коркой, — вскрикнул он. Выпрямился, раздвинул ноги, расправил плечи. — Я вас покину, господа и дамы, — объявил он с торжественной интонацией. Руки резко опустились вдоль тела — по швам. Чуть наклонился вперёд, исполнив идеальный поклон, плавно и глубоко. — Мне смешно… от собственного голоса, — прошептал он, сдерживая смех. Он сделал плавный поворот корпусом, словно в медленном танце, будто слышал музыку, неведомую остальному миру. Ступни скользнули по пеплу легко, он направился к выходу из уничтоженной церкви. Плечи — прямые, голова — приподнята, походка — странно театральная, не спешная, но уверенная, как у актёра, покидающего сцену. Дверь, — была чёрной, выжженной, распухшей. Петли расплавились, доски сгорели, остался лишь перекошенный проём, в котором держались обугленные клочья древесины, напоминавшие зубы. — Что ж… драматичная сцена, — сказал он вслух, прищурившись. Он протиснулся боком сквозь остатки дверного проёма, зацепившись плечом, от чего с пиджака осыпалась пыль. Он будто добровольно зашёл в чью-то пасть. Снаружи его встретил густой, хвойный лес, темные ели и сосны поднимались стеной. Он поднял руки вверх, вытянув их к небу, шаги ускорились. Ноги двигались по мягкой земле, минуя корни деревьев. Он впитывал движения, как ребёнок, который только научился ходить. Он то расправлял руки в стороны, как крылья, то подпрыгивал, то наклонялся вперёд, подставляя лицо ветру, что бил навстречу. Глаза его метались по кронам, он вскинул взгляд вверх, почувствовав нечто — вибрацию в воздухе, звук, приближающийся с нарастающим гулом, неестественным, тяжёлым. Он резко обернулся на месте — сделал пируэт, лёгкий, быстрый. Рука вытянулась в сторону церкви. Он посмотрел на руины в последний раз, как на старый, опустевший дом. Над ним, прорезая кроны, прошли вертолёты, чёрные, поглощавшие свет. Он замер на миг, прикрыв глаза от летящих игл. Улыбка медленно растянулась на лице, под бинтами дрогнули мышцы. — Это точно не за мной, — сказал он вслух. Но он не останавливался. Он только ускорился. И на лице его была улыбка. Прошло немало времени. Он давно уже перестал считать шаги, дышал резко, хрипло, сухим ртом ловя холодный воздух, но всё равно продолжал бежать. Ноги налились свинцом, лёгкие рвались изнутри, мышцы ныли, но он не останавливался. — Давай, родненький… родной… кто бы я ни был, — прохрипел он сквозь стиснутые зубы. И он бежал. Шаг, и земля под ногами изменилась. Хвоя исчезла. Корни ушли. Воздух стал другим — менее сырым, более грязным. Лес подошёл к концу. Он остановился, тяжело дыша, и, дрожащими глазами, вгляделся вперёд. Перед ним раскинулась широкая магистраль — чёрная, промасленная лента, разделённая жёлтыми полосами. Поток машин ревел по обе стороны: угловатые, гудящие, громоздкие образы транспорта проносились мимо со скоростью его мысли. Небо над трассой было скрыто сеткой кабелей, рекламных тросов, ржавых фонарей. За этой трассой, где не ступала нога лесного зверя, возвышались гигантские небоскрёбы, чернеющие на фоне ночного неба, но сияющие тысячами окон. Они вздымались выше облаков, увенчанные шпилями и антеннами, роящимися в зареве неонового света. Некоторые здания соединялись воздушными мостами, а их силуэты напоминали соборы. Но перед ними — ближе, за трассой — мир, убогий, брошенный. Улицы узкие, перекошенные, дома нависали друг над другом в безумной архитектуре. Они были сбиты из панелей, труб, листового железа и фанеры, покрашены в тусклые, облупленные цвета, облеплены проводами, вентиляционными коробами, люминесцентной рекламой, кое-где мерцающей, словно оголённый нерв. Электролиний было столько, что небо над этим местом казалось опутанным сетью. В воздухе висел стойкий запах масла, перегоревшей проводки и кислого угарного газа. На балконах сушились чьи-то вещи, на лестницах — мусор, канистры, сломанные электрокоммуникации, или что-то вроде того. Лица людей не было видно, но чувствовалось — кто-то смотрит. Он стоял на краю, между лесом и этим миром. И с его лица — улыбка так и не сходила. Ни пешеходного перехода, ни светофора. — Люди так не ходят… — сказал он вслух, склонив голову чуть набок, — …но я ведь лучше вас всех. Он шагнул вперёд. Бетон под ногами был тёплым от бесконечного трения шин. Рев мотора. Машина: низкая, угловатая, устремилась прямо на него. Он не двигался. Стоя как статуя, спина прямая, подбородок приподнят. Звонкий, разрывающий пространство смех. Машина, завизжав тормозами, и в последний момент дёрнулась в сторону, пролетев в сантиметрах, обдав его горячим потоком воздуха. Он сложил руки у рта, изображая громкоговоритель, и прокричал ей вслед: — Молодец! — голос звенел, перекидываясь через ревущие двигатели. Он вышел на вторую линию, где машины сигналили, виляли, пытаясь его объезжать. Но он лишь кружился между ними, в танце, на грани гибели. Прыжок за прыжком, приземляясь на ноги. — Не получилось у тебя меня сбить! — выкрикнул он, оборачиваясь. — И у тебя не получилось! — бросил другому, перепрыгивая через ещё одну узкую щель между машинами. — И я тут! — выкрикнул он на последнем прыжке. Перед ним — город. Шум электричества, человеческие голоса, крики, чей-то грохот, всё смешалось в одно. Он сделал шаг вперёд. Посмотрел на всё это. Вдохнул. — Мне тут уже нравится, — сказал он. Шаг за шагом он спускался вниз по узкой лестнице, уходящей от магистрали в городскую кишку. Каждый пролёт вёл глубже — в искусственно созданное брюхо. Стены становились плотнее, ближе, над головой свисали провода, а между ними — чьё-то бельё, старые ковры, выгоревшие рекламные флаги, иероглифы. Из окон торчали лица. Не вглядывались — озирались. Кто-то держал руку на кромке жалюзи, кто-то стоял прямо, без стеснения, с чашкой или трубкой в руках. — Я знаю, я красив! — выкрикнул он вдруг, раскинув руки. Голос разнёсся эхом. Окна захлопнулись. Некоторые — наоборот, приоткрылись шире. Город становился всё теснее. Пахло жареным рисом, тухлым мясом, сгоревшим пластиком и человеческим потом. Он вышел на улицу. Прямую, плотную. В ней не было простора — но было движение. — А тут оживлённо, — сказал он, остановившись в самом центре. Он стоял неподвижно, а люди обходили его, скользили мимо. Он вращал головой, словно сова, — резко, прерывисто, подёргивая шеей, вглядываясь во всех и вся. Люди, — мужчины в длинных, затёртых фраках, с высокими воротниками, манжетами, лямки, ремни с инструментами, механические вставки на коже, пластины на щеках. Женщины — в платьях до пола, в высоких ботинках, с корсетами, перчатками. Кто-то с маской, кто-то без. Он вдохнул. И тут же чихнул. Люди косились. Но никто не остановился. В этом городе с металлическими ртами и железными глазами никто не спрашивал: "Кто ты?". Он медленно коснулся своей левой кисти. Контакт. Внутри — в глазах, в сознании, где-то между веками и зрачками — вспыхнуло изображение, видимое лишь ему одному. — Что ж... теперь можно и узнать, кто я, — проговорил он тихо, всё ещё стоя в самом центре улицы. Он прищурился. — Имя... — медленно произнёс он. На экране: Пусто. Секунда молчания. — Имени нет… — сказал он. — Ну и ладно... — и развёл руками. Он открыл вкладку — «Финансирование». Баланс: 20 000 — Рейхсмарок. — Я богат, — кивнул он. — Прошлый я, кем бы он ни был, позаботился о моём благополучии. — Какая разница, как меня зовут? — сказал он, глядя в глаза прохожему, что поравнялся с ним. Тот чуть замедлился, посмотрел вскользь, косо, продолжая движение. — Это всё неважно, — повторил он громче, обратившись уже к следующему. Никто не ответил. Он наконец сдвинулся с места, шёл прямо, не глядя под ноги. Спина чуть согнута, корпус напряжён. — Шаг... шаг... и ещё шаг, — бормотал он вслух. Он встал перед прилавком. Уличная точка, собранная из металла, обломков старых плит. Печь — массивная, с полукруглым открытым зевом, жар от неё валил напрямую на прохожих. Запах — тесто, мясо, специи, лук. Он застыл. Смотрел на продавца пристально. Губы вытянуты вниз, брови сдвинуты в стороны. Он резко ударил ладонью по прилавку. Не сильно. Просто чтобы напомнить о себе. Продавец поднял глаза. Мужчина лет тридцати, но с сединой. Голый торс, фартук, натянутый на грудь и привязанный к поясу. Шея укутана кожаным шарфом, плотно закрывающим лицо. — Мне хлеб, один, — сказал он. — Заверни его в фарш, — продолжил он. — Положи ещё лук, — добавил он. Продавец не ответил. Он лишь кивнул. Взял только что испечённый, ещё дымящийся хлеб с грубой, потрескавшейся коркой. Разрезал его длинным, узким ножом. Засунул внутрь комок горячего фарша — с паром, с жиром. Нарезал репчатый лук — тонкими полосками, — и вдавил в середину. Закрывая две половины. — Дай, дай сюда, — сказал он, вытянув руку. Продавец протянул свёрнутый в бумагу хлеб, но не убрал руку. Остался стоять. Рука — нависла в воздухе, ладонь открыта, пальцы слегка напряжены. Их кисти встретились. Не рукопожатие. Не дружба. Только функция. Контакт. Изображение открылось у него в глазах. — Платёж… — Соглашение… — Перевод средств… Всё заняло секунду. Продавец убрал руку. Ушёл он с полным достоинством человека, у которого цели нет по праву. Улица текла мимо него: плечи прохожих, чужие разговоры, запах жира, копоти и мокрой ткани. Кто-то спешил, кто-то торговался, кто-то ругался. Его это не касалось. — Имя, — произнёс он вслух. — Человеку нужно имя. Он поднял указательный палец. — Без имени нельзя представиться. Без имени трудно прославиться. Без имени даже умереть неловко. Люди метали из стороны в сторону. Альтер проводил каждого взглядом. — Супра Хоминем. Он остановился на секунду. — Нет. Слишком хорошо. Такое имя нужно заслужить. Пошёл дальше. Лавки сменялись проходами, проходы — лестницами, лестницы — новыми улицами. Над головой висели трубы и сушилось бельё. — Максимус Дер Эленде, — произнёс он торжественнее. Подумал. — Нет. Слишком трагично. Он свернул за угол. Город изменился постепенно. Шум стал мягче. Металла стало меньше, голосов — больше. На вывесках сгустились ряды иероглифов. Между домами висели красные фонари. Из дверей тянуло паром, рисом, жареным мясом и лекарственными травами. Свет здесь был тёплый, живой. Но нищета осталась на месте. Старик спал на ступенях. У стены сидела женщина с пустой миской. Краска на фасадах облезала пластами. — Красиво устроено, — сказал он. — Страдать при хорошем освещении всегда приятнее. Он шагал дальше, размышляя всё серьёзнее. — Фридрих-Вильгельм Максимилиан Эберхард фон унд цу Кляйн-Швайнштайгер-Оберкнохенхаузен. Он вдохнул. — Великолепно. Сделал ещё два шага. — Но пока я договорю своё имя, меня успеют зарезать. Перед ним открылся пруд. Тёмная вода лежала неподвижно. По поверхности дрожали отражения фонарей и окон. У берега рос камыш. Между широкими листьями медленно скользили карликовые карпы — белые, золотые, чёрно-красные. Толстые тела лениво поворачивались в воде, рты открывались и закрывались без всякой мысли. Через пруд проходил каменный мост. Невысокий, выгнутый дугой. Ступени поднимались к центру и плавно уходили вниз. Он поднялся на мост, дошёл до середины и перегнулся через край. Долго смотрел на рыб. — Почему вас до сих пор не съели? Карпы продолжали кружить у поверхности. — Маленькие. Медленные. Удобные. Он прищурился. — Значит, ваши жизни, дороже любой другой. Он спустился с моста и встал у самой воды. В пруду стоял его отражённый силуэт. Бинты. Глаза. Тёмный костюм. Человек без прошлого. Он смотрел молча. Потом медленно выпрямился. — Альтер Эго. Вода дрогнула от ветра. Он улыбнулся самому себе. — Да. — Это имя мне подходит больше, чем прошлое. С того момента, как он ступил на мост и выбирал себе имя, прошло несколько часов. Город успел сменить свет. Фонари зажглись ярче. Где-то закрылись ставни, где-то наоборот открылись ночные лавки. Людей на улицах стало меньше, но шум не исчез. Альтер Эго проголодался. Он ходил по району без всякой системы. Сворачивал туда, где пахло сильнее. Останавливался, втягивал воздух, морщил нос, разворачивался и уходил в другую сторону. Вывески его не интересовали. Чужие блюда — тоже. Названия, цены, лица, реклама — всё проходило мимо. Он выбирал по запаху. Где-то пахло сладким маслом. Где-то кислым бульоном. Где-то жжёным перцем. Где-то сырым мясом. Где-то тестом и зеленью. Он шёл дальше. Иногда замирал посреди улицы, закрывал глаза и медленно поворачивал голову, как зверь, ищущий след. Наконец он остановился перед узкой лапшичной, зажатой между двумя домами. Изнутри тянуло густым паром, жаром, бульоном и чем-то ещё, чего не было ни в одном другом месте. Именно это его и заинтересовало. Он вошёл. Жар ударил сразу. Воздух был тяжёлым, мокрым и плотным. Пот выступил на лице, шее, ладонях. Бинты быстро намокли и потемнели. — Вы бы тут хоть окна открыли, — сказал он с порога. Не дожидаясь ответа, он быстрым шагом подошёл к окну. Схватился обеими руками за решётку и дёрнул вверх. Решётка не двинулась. Он дёрнул ещё раз. — Странное у вас представление о свежем воздухе. За одним из столов сидел мужчина и ел лапшу. Голова была опущена. Палочки двигались быстро и сосредоточенно. Альтер повернулся к нему. — Тебе тут не жарко? Мужчина никак не отреагировал. Только втянул очередную порцию лапши и уставился в миску ещё внимательнее. Альтер кивнул. — Понимаю. Мужественный человек. Он подошёл к стойке оформления заказов. Облокотился на неё одной рукой и постучал пальцем по дереву. Раз. Раз. Раз. Никто не вышел. Он оглянулся на мужчину с лапшой, будто тот был единственным зрителем в зале. — Сегодня я ел первый раз в жизни, — сказал Альтер спокойно. — Хлеб. Внутри фарш и лук. Хорошее начало. Мужчина продолжал есть. — Я бы хотел попробовать ещё многое. Всё вокруг кажется знакомым. Но всё равно — впервые. Тишина. Только пар из кухни. Только стук палочек о миску. Только втягивание лапши. Альтер медленно поднял взгляд наверх. Над стойкой висел маленький колокольчик. Он потянулся к нему рукой. И зазвенел. Звон получился неожиданно громким. Мужчина за столом дёрнулся и сразу закашлялся, подавившись лапшой. Альтер, даже не оборачиваясь, поднял ладонь. — Прошу прощения. Он перегнулся через деревянную перегородку у стойки и прошёл внутрь, в зону для персонала. Перед ним была дверь на кухню. Из-за неё доносились голоса, стук ножей, шипение масла и звон посуды. — Юнона, если ты и твой старший с тем черепахоголовым не договоритесь с нами, для вас всё плохо закончится, — произнёс мужской голос. Второй голос, ниже и неприятнее, добавил: — Почему вообще тебя сюда отправили? Альтер не постучал. Он просто открыл дверь. Жар и запахи ударили в лицо. Он втянул воздух так глубоко, что захлебнулся собственным вдохом. Из носа потекло прямо к губам. Он сплюнул на пол. — Извините, — сказал он, почёсывая висок указательным пальцем. — Ты плюёшь на мой пол?! — рявкнул низкий голос. Это был повар. Невысокий, широкий, с голым лбом и налитыми руками. В одной руке он держал тесак, другой яростно рубил зелень на доске, не сбавляя темпа. Рядом стоял другой мужчина — высокий, сухой, в длинном пальто. У его ног, прислонившись к стене, находилась девушка. Она вскинула бровь. Мужчина посмотрел сначала на Альтера, потом на неё. — Это новенький? — спросил он. Она скривила лицо. — Да. Новенький, наверное. Затем подняла подбородок. — Подойди сюда. Альтер двинулся вперёд неторопливо. По дороге разглядывал кастрюли, пол, стены, ножи, пар, людей. — Тут так противно, — сказал он спокойно. — Но пахнет хорошо. Он остановился. Посмотрел на повара. — Почему вы не обслуживаете клиентов? Тишина. — На стойке никого нет. В зале один человек ест в полном одиночестве. Здесь грязно. Воздуха нет. Он осмотрелся ещё раз. — Дайте книгу жалоб. Никто не двигался. — Я напишу, что повар воняет и портит общий запах помещения. Тишина стала плотной. Повар перестал рубить зелень. Медленно поднял голову. И без предупреждения метнул тесак. Альтер отвёл голову в сторону. Лезвие с глухим ударом вошло в дверь позади него. Альтер резко рухнул на колени. Плечи сжались. Руки дрогнули. Дыхание сбилось. — Нет... нет, прошу вас... Голос сорвался. Он поднял ладони перед собой, закрываясь от ножа. Повар подошёл вплотную. Лезвие ходило перед самым лицом Альтера — вверх, вниз, из стороны в сторону. — Пощады... — выдохнул Альтер. — Я ещё столько не видел. Слёзы потекли по бинтам и ушли под воротник. — Я хотел увидеть бархатные равнины... лучи солнца на скалах... ветры над пустыми дорогами... Он всхлипнул. — Я не готов умирать. Повар усмехнулся. Нож коснулся бинтов на щеке. — Мне жаль, — заговорил Альтер быстро, захлёбываясь словами. — Я не буду писать в книгу жалоб. Никогда. Клянусь. Он опустил голову. — Я не хотел вас обидеть. Пауза. — Просто повар воняет. Повар оскалился. — Я тебе яйца отрежу. Высокий мужчина у стены поднял руку. — За такое поведение можно в первый раз и замечание сделать. Юнона неловко почесала затылок. — Ну... вообще да. Альтер не вставал. Стоя на коленях, он поднял глаза и посмотрел прямо в лицо повару. — Мне очень жаль... — сказал он в слезах, задыхаясь. Пламя вспыхнуло мгновенно. Оно вырвалось по всему телу повара сразу, без разгона, без дыма, без предупреждения. Все вокруг шарахнулись в стороны. Через секунду огонь исчез. На плите лежал обгоревший труп. Руки были вывернуты, спина выгнута, рот открыт в немом крике. Тело застыло в нелепой судороге, будто смерть застала его в плохой шутке. Высокий мужчина замер. — Алхимик... — сказал он хрипло. Его рука дёрнулась к пистолету на поясе. Юнона уже стояла за его спиной. Лезвие прошло по горлу. Кровь ударила фонтаном. Брызги ушли на стену, на потолок, на посуду, на горячий пол. — Меня зовут Юнона, — сказала девочка, удерживая захлёбывающегося бандита. Его руки судорожно хватали воздух. Колени подгибались. Из рассечённого горла кровь шла толчками, стекала по груди, по пальцам Юноны, по полу. Она улыбалась. Смотрела только на Альтера. Спокойно. Внимательно. С интересом. Будто вокруг не было ни трупа повара, ни запаха горелого мяса, ни предсмертного хрипа у неё в руках. Альтер медленно поднялся с колен. Ни дрожи. Ни слёз. Ни сбитого дыхания. Он выпрямил спину, поправил мокрые бинты на лице и одёрнул сюртук. От прежнего ужаса не осталось ничего. — А меня зовут Альтер Эго, — сказал он ровно. Юнона ещё секунду держала умирающего за плечо. Затем отпустила. Тело рухнуло на пол тяжёлым, бесполезным грузом. Голова ударилась о доски с тупым звуком. Несколько капель крови долетели до носка ботинка Альтера. Он посмотрел вниз, потом снова на неё. — Очень приятно.