Неисправная

Математика была сукой, но биология оказалась изощренной, расчетливой мразью. В школьных учебниках за одиннадцатый класс, по которым Лена Катина готовилась к поступлению в МГУ, не было ни строчки о том, почему при виде высокого парня в широких штанах с дерзкой косой челкой внутри всё завязывалось узлом. Узлом, который невозможно распутать, только разрубить вместе с кожей и мясом. Это не входило в расчеты. Это не билось с графиками. Это было против всех чертовых законов термодинамики, по которым Лена выстраивала свою стерильную, безопасную жизнь. Максим возник в школе №1113 как инородное тело. Он был как кусок сверкающего хрома, брошенный в кучу ржавого советского металлолома, от которого пахло пылью и старыми тряпками. Он не шел по коридорам — он скользил, излучая ту самую московскую уверенность «золотой молодежи», которая знала цену каждой шмотке на себе и каждому взгляду, брошенному вслед. Но было одно «но», которое било Лену под дых сильнее, чем любой холодный выговор матери. Максим всегда, в любую секунду, был тенью Юли. Или Юля была его тенью. Различить, где заканчивается один и начинается другой, было нереально. Они были как сиамские близнецы, сросшиеся не телами, а какой-то порочной, вызывающей связью, которую хотелось изучать под микроскопом и одновременно сжечь. Лена стояла у окна в рекреации, методично считая пузырьки воздуха в стакане с минералкой «Святой Источник». Мать велела пить её каждые три часа для «очищения организма от шлаков» и поддержания когнитивных функций. Лена пила, чувствуя себя этим самым шлаком, пустой оболочкой, в которую вливают полезные жидкости. Раз. Пять. Двенадцать. Сорок один. Восемьдесят девять. Они шли вдвоем через холл, и шум вокруг них стихал, как перед грозой. Юля громко хохотала, закинув руку Максиму на плечо, её пальцы с облупившимся черным лаком бесцеремонно копались в его волосах. А он что-то шептал ей на самое ухо, отчего она толкала его в бок, едва не сбивая с ног, и они оба заходились в каком-то диком, только им понятном торжестве. Они выглядели... правильно. Как картинка из журнала «Cool», которую Лена тайком рассматривала в киоске. Самая скандальная, самая красивая и самая ненавистная пара школы. Внутри Лены что-то хрустнуло. Это не был гнев — гнев был слишком простым. Это была ядовитая, черная, густая ревность, которая жгла пищевод хуже чистой серной кислоты. Она смотрела на Максима и ненавидела его каждой клеткой своего тела. Ненавидела за то, что он может касаться Юли. Ненавидела за то, что он знает, какая Волкова на вкус, когда не хамит завучу. И самое мерзкое — Лена убеждала себя, что этот пожар вызван влюбленностью в Макса. «Он же такой стильный. Он такой необычный. Конечно, он мне нравится. Я просто хочу быть на месте Юли», — повторяла она как мантру, задыхаясь от собственной лжи. — Катина, ты че, в текстурах застряла? Или у тебя антивирус обновиться не может? — голос Юли вырвал её из оцепенения. Они стояли прямо перед ней. Максим рассматривал Лену с ленивым, почти плотоядным любопытством, прикусывая нижнюю губу. От него пахло дорогим парфюмом «Egoiste», который в этом обшарпанном здании казался чем-то инопланетным. — Познакомься, Макс. Это наша святая Елена. Единственный выживший робот-андроид в этой богадельне, — Юля осклабилась, и в её глазах мелькнул тот самый вызов, от которого у Лены потемнело в глазах. — А это Макс. Мой... личный сорт героина. Мой сообщник по всем преступлениям против общественной морали. Максим протянул руку, унизанную массивными серебряными кольцами. — Привет, рыжая. Юлька про тебя столько заливала, что я думал, ты реально из пластика отлита. А ты ничего, симпатичная. Только зажатая, как пружина в старом советском матрасе. Расслабься, а то лопнешь и забрызгаешь тут всех своей правильностью. Лена не ответила. Она не могла. Она смотрела на его ладонь, которая теперь покоилась на талии Юли. Пальцы Максима по-хозяйски зацепились за ремень Юлиных джинсов, чуть оттягивая их вниз, обнажая полоску загорелой кожи. Это было физически невыносимо. Стерильный мир Лены Катиной, выстроенный на пятерках, олимпиадах и отглаженных воротничках, рушился под весом этих двух людей. Весь день прошел в липком, удушливом бреду. На уроках истории Лена записывала даты реформ, но вместо них видела только эту идеальную пару. Ревность росла, превращаясь в злокачественную опухоль. Она ненавидела Максима за его легкость. Она ненавидела Юлю за то, что та выбрала его, а не... а кого «не его»? Лена боялась додумать эту мысль до конца. Она боялась признать, что её трясет не от желания быть с ним, а от желания убрать его из кадра. Просто стереть ластиком, как ошибку в чертеже. — Слушай, Макс, а ты реально с ней спишь? — шепот в женском туалете заставил Лену замереть в третьей кабинке. — Говорят, они на выходных в «Метелице» так зажигали, что их охрана вывела за непотребство. — Да сто пудов спят! Видела, как они за школой лизались? Волкова никого к себе так близко не подпускала. Она же дикая. А перед ним как кошка стелется. Грызет его, а потом ластится. Фу, тошно смотреть. Лена сидела на закрытой крышке унитаза, вцепившись пальцами в край клетчатой юбки. Гвоздь в её сердце забили до самой шляпки. «Досчитай до ста и забудь», — приказала она себе. Один. Два. Три... На счете «десять» она просто расплакалась. Беззвучно, давясь собственной солюной и слезами, чтобы девчонки снаружи не услышали. Она думала, что плачет по Максиму. Она была уверена, что это её первая любовь разбивается вдребезги о реальность. Она чувствовала себя бракованной деталью на конвейере идеальных отношений. Лишним элементом в уравнении. Последним уроком была физкультура. Запах пота, старой резины и пыльных матов. В раздевалке было душно, тусклый свет ламп выхватывал пылинки, танцующие в воздухе под ритм ударов баскетбольного мяча за стеной. Лена методично складывала свои вещи в ровную стопку, выравнивая края футболки. Порядок — это единственное, что давало иллюзию контроля. В дверях появилась Юля. Одна. Без своей вечной тени. — Че, Катина, всё страдаешь? Моторчик не барахлит? — Юля подошла к ней вплотную. От неё пахло мятной жвачкой и тем самым холодным ветром, который теперь преследовал Лену в кошмарах. — Вижу же, как ты на Макса пялишься. Весь день его взглядом раздеваешь. Слюни подотри, отличница. Он не по твоим зубам. Таким, как ты, нужны мальчики со скрипками и хорошими манерами, а не волки в овечьей шкуре. — Ты ничего не знаешь, — процедила Лена, чувствуя, как лицо заливает густая, болезненная краска. — Ты просто... ты просто эгоистка, Волкова. Ты забрала всё. Весь кислород в этой школе. И его тоже забрала. Просто чтобы мне было нечем дышать? Тебе мало своего хаоса, ты хочешь разрушить и мой? — Забрала? — Юля заржала так громко и хрипло, что эхо отразилось от кафельных стен, как лай бродячей собаки. — Да он никогда и не был свободен для таких, как ты, Катина. У него на сердце замок, к которому у тебя нет ключа. И никогда не будет. В этот момент в дверях раздевалки появился Максим. Он заговорщицки подмигнул Юле, совершенно игнорируя Лену, будто она была частью стены. — Юль, там завуч идет, «Грымза» в ярости, ищет, кто в туалете курил и кнопки на стул биологичке подложил. Шухер! Юля вдруг резко, до синяков, схватила Лену за локоть и потащила вглубь раздевалки, к маленькой подсобке, где хранились рваные мячи, обручи и скакалки. — Иди сюда, очкастая. Нам надо поговорить. По-взрослому. Без твоих этих «мама сказала» и «в учебнике написано». Она буквально зашвырнула Лену внутрь, Максим зашел следом, и Юля с грохотом закрыла тяжелую дверь, провернув ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел в упор. В подсобке было темно. Единственный источник света — узкая щель под дверью и маленькое зарешеченное оконце под потолком. Пахло старой кожей, пылью и тальком. Воздуха критически не хватало. Лена вжалась спиной в металлический стеллаж, чувствуя, как холодные полки впиваются в лопатки через тонкую ткань блузки. — Откройте! Это не смешно! Если нас тут найдут, меня исключат! Родители меня уничтожат! — Заткнись ты со своими родителями! — голос Юли в темноте звучит низко, почти интимно, вибрируя где-то внизу живота у Лены. — Ты весь день ходишь как живой труп. Думаешь, я не чувствую твою ненависть? Она жжется, Катина. Ты так на Макса смотришь, будто хочешь его кастрировать. Или трахнуть. Ты определись уже, а то у тебя скоро системный сбой случится. — Я его люблю! — сорвалась Лена на визг, от которого заложило уши. — Люблю, понятно?! А он с тобой! Потому что ты... ты доступная! Ты яркая! Ты как вспышка, на которую все летят! А я для него просто мебель! Просто фон для твоих выходок! Максим, стоявший у двери и подпиравший её плечом, вдруг тихо, почти меланхолично хмыкнул. — Рыжая, ты реально думаешь, что я с Юлькой сплю? Серьезно? У тебя в голове совсем одни интегралы остались? Ты хоть раз видела, чтобы я на девчонок смотрел так, как нормальные пацаны смотрят? — А как еще? — Лена задыхалась от тесноты и собственного отчаяния. — Все говорят... Вы постоянно вместе... Ты её за талию трогаешь... Вы в классе шептались всё утро... Это же очевидно! Юля подошла к Лене вплотную. В темноте её зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в две бездонные пропасти, в которых Лена видела свое отражение — испуганное и жалкое. Юля положила ладонь на стену прямо над ухом Лены, ограничивая её пространство до минимума. — Мы не спим, Леночка. Мы не целуемся. Мы играем. Максим, скажи ей. Пока у нашей отличницы мозг не вытек через уши от перегрузки. Максим сделал шаг вперед. В слабом свете его лицо казалось странно чужим, лишенным той наглости, которую он демонстрировал в коридорах. — Лен, послушай меня внимательно, пока я добрый. Юлька — мой единственный союзник в этом цирке. Она единственная, кто знает мою правду. Мне нужно прикрытие. Железобетонное. Мои предки... мой отец — полковник ФСБ. Если он хоть на секунду заподозрит, КТО я на самом деле... он меня не просто в кадетский корпус отправит. Он меня сотрет. Из документов, из памяти, из жизни. — О чем ты? Какую правду? — прошептала Лена, хотя внутри уже всё начало со стоном вставать на свои места. Пазл складывался в страшную, абсурдную картинку. — Я гей, Лена, — просто сказал Максим. — Слышишь? Гей. Мне не нужны твои взгляды, и Юлька мне не нужна как баба. Она — мой бронежилет. Мой щит. Мы играем в «сладкую парочку», чтобы от нас отъебались все: и учителя, и тупые гопники, и мой батя. Она спасает мою шкуру каждый божий день, просто позволяя мне держать её за руку перед толпой. Тишина в подсобке стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Лена стояла, боясь даже вздохнуть. Вся её ревность, вся эта черная, ядовитая опухоль внутри мгновенно лопнула, разлетевшись на тысячи мелких, бесполезных осколков. Максим не любил Юлю. Юля не любила Максима. Это был спектакль. Театр теней, где она, Лена, была самым доверчивым и глупым зрителем. — А теперь главный вопрос, Катина, — Юля наклонилась еще ближе, так что их носы почти соприкоснулись. Лена чувствовала жар, исходящий от её кожи, и запах табака, въевшийся в её волосы. — Раз Макс тебе не конкурент... Раз он тебе физически не светит ни в одном из миров... То почему ты так бесилась весь день? Почему ты готова была нас обоих живьем в бетон закатать? Почему тебя так корежило от того, что ОН касается МЕНЯ? А, рыжая? Отвечай. Лена молчала. Её сердце колотилось в ребра так сильно, что казалось, оно сейчас проломит грудную клетку и выскочит наружу. Стерильный мир был уничтожен. Математика была мертва. Логика рассыпалась в прах. — Я... я думала, что это из-за него, — выдавила она, чувствуя, как дрожат губы и как немеют пальцы. — Лгунья, — выдохнула Юля прямо ей в губы. — Мелкая, перепуганная отличница. Ты ненавидела его за то, что он занимал мое пространство. Ты ревновала не его ко мне. Ты ревновала МЕНЯ к нему. Тебе было плевать на Макса с высокой колокольни. Тебе было больно, что я смотрю не на тебя. Что я смеюсь не с тобой. Что я шепчусь не в твое ухо. — Нет! Это неправда! Это... это против всех правил! — Лена зажмурилась, пытаясь вернуть контроль, но слезы предательски потекли по щекам. — Так не бывает! Мама говорит, что это болезнь... что такие люди несчастны... что это позор... — Ну так поздравляю, Катина. Ты подхватила вирус, — Юля резко отстранилась и с лязгом провернула ключ в замке. — Выходи. Твоя программа «Нормальная жизнь» окончательно деинсталлирована. Можешь больше не считать шаги до входа в школу. Это тебе больше не поможет скрыть то, что у тебя внутри всё горит синим пламенем. Ты больше не робот. Ты — системная ошибка. Максим вышел первым, поправив куртку и снова надев на лицо маску безразличного, опасного красавчика. Он бросил на Лену короткий, почти сочувственный взгляд. Юля задержалась в дверях, глядя на Лену, которая всё еще стояла в темноте среди пыльных мячей, чувствуя себя абсолютно голой. — Завтра в восемь вечера. У старого аэродрома. Там, где вчера. Если не придешь — значит, ты действительно просто кукла, в которую забыли вдохнуть душу. А если придешь... — Юля не договорила, только ухмыльнулась и вышла, хлопнув дверью. Лена осталась одна. Запах Юли — смесь мяты, дешевых сигарет «L&M» и адреналина — заполнил подсобку, заполнил её легкие, впитался в поры кожи навсегда. Она медленно сползла по стене, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. Один. Два. Три... Цифры больше не давали опоры. Они были просто знаками на бумаге. Биология одержала сокрушительную, кровавую победу над математикой. Тело знало правду, которую мозг боялся произнести вслух даже в полной темноте. Лена Катина не была влюблена в Максима. Она никогда не хотела Максима. Она была одержима Юлей Волковой. Она хотела этого дыма, этой грубости, этой дикой, неправильной свободы, которую излучала эта девчонка. Она хотела, чтобы эти руки с облупившимся лаком касались её. Москва за окном погружалась в вязкие, грязные сумерки 2002-го года. Огни аэродрома на горизонте мигали, как далекие, недостижимые звезды. Лена смотрела на свои руки и видела, как они ходят ходуном. Впервые в жизни ей не хотелось быть «хорошей». Ей хотелось быть настоящей. Пусть сломанной, пусть «больной», пусть изгоем, но живой. Чувствующей эту невыносимую, сладкую боль в груди. Досчитай до ста и забудь? Нет. Теперь это не сработает. Счет остановлен. Теперь она будет считать только секунды до завтрашнего вечера. И это было начало самого прекрасного, самого разрушительного пожара в её жизни. Пожара, в котором сгорит всё её прошлое, все её аттестаты и все мамины надежды. Нас не догонят. Полетели. В темноту. К ней. В пустоту аэродрома, где нет правил, а есть только они — две ошибки в идеально выверенном коде реальности.