Неисправная

Будильник прорезал вязкую утреннюю тишину в шесть утра — ровно за три часа до того, как в одиннадцатом «А» начнется первая пытка. Лена открыла глаза и еще несколько секунд пялилась в идеально белый потолок. В этой квартире на Соколе всё было слишком стерильным: отглаженные шторы, корешки энциклопедий на полках, расставленные по росту, и полное отсутствие жизни. Мать называла это дисциплиной, а Лена чувствовала себя как в пластиковом контейнере. Герметично, безопасно и абсолютно безвкусно. Она села на кровати, чувствуя, как внутри привычно щелкает невидимый тумблер. Программа «Хорошая девочка, гордость семьи» запущена. — Лена, ты встала? — голос матери из коридора звучал не как вопрос, а как проверка системы на исправность. — Да, мам. Лена подошла к зеркалу. Из отражения на нее смотрело нечто бесцветное. Рыжие волосы, которые мать заставляла стягивать в тугой, до боли оттягивающий кожу хвост, бледное лицо и очки в тонкой оправе. «Ты должна выглядеть серьезно, Лена. Ты — лицо нашей семьи». Лена коснулась пальцами стекла. Искусственный рай. Искусственный лед. Октябрь 2002-го дышал в окно серостью и грязным снегом, а в её комнате всегда была одна и та же температура — комнатная, мертвая. На кухне пахло пережаренным тостом и горьким кофе. Отец сидел, уткнувшись в газету «Коммерсантъ», методично размешивая сахар. Звяк ложки о фарфор — единственный звук, который нарушал эту идиллию. — Сегодня после школы у тебя химия, потом курсы английского. В восемь я тебя заберу, — мать поставила перед Леной тарелку с овсянкой. Без сахара. Безвкусная жижа, как и вся её жизнь. — Хорошо, — ответила Лена, глядя, как серые хлопья медленно остывают. Она чувствовала себя роботом, которому заливают масло, чтобы шестеренки крутились без скрипа. Никаких «хочу», только «надо». Октябрь тянул лямку к её семнадцатилетию, но Лена ощущала себя на все сто — выжатой и пустой. — Не сутулься, — бросил отец, не поднимая глаз от передовицы. Она выпрямилась. Позвоночник хрустнул. Программа принята.

***

Школа №1113 встретила её привычным гулом. Москва начала нулевых — это мешанина из паленой косметики, запаха дешевых сигарет «L&M» за углом и вечного ожидания чего-то, что никогда не случится. В коридорах воняло хлоркой и мокрыми шерстяными пальто. Десятиклассницы в коротких юбках хихикали, обсуждая, кто вчера на дискаче лизался с кем, а пацаны в широких джинсах и шапках-пидорках терли за «Бригаду». Лена шла сквозь толпу, как ледокол. Она знала, что о ней говорят: «Катина — зубрила», «Катина — робот». Это её не задевало. Роботам не бывает обидно, у них просто нет такой функции в базовой комплектации. Она уже подходила к кабинету, когда почувствовала странный запах. В этой школе всё было регламентировано, но этот запах не вписывался в ГОСТы. Резкий, горький, мешающийся с ароматом жвачки «Love is...» и какого-то дикого, животного пота. В тупиковом коридоре у пожарного выхода, где обычно околачивались только те, кому плевать на аттестат, кто-то сидел. Лена остановилась. На широком подоконнике, закинув ногу на ногу в тяжелом гриндерсе, сидела девчонка. Черные, коротко стриженные волосы торчали в разные стороны, будто их не расчесывали неделю. На ней была школьная юбка, безжалостно подрезанная до невозможного мини, и растянутый свитер, из-под которого виднелись тонкие ключицы. В руках она держала дымящуюся сигарету. — Слышь, очкастая, — девчонка сплюнула на пол, не глядя на Лену. — У тебя часы есть? Или ты по солнцу ориентируешься? Лена замерла. Её внутренний процессор выдал «Fatal Error». В этой школе так не разговаривали. По крайней мере, с ней. — В здании курить запрещено, — голос Лены прозвучал сухо и безэмоционально, как автоответчик. — Это грубое нарушение. Если завуч увидит... Девчонка наконец повернула голову. Глаза у нее были темные, почти черные, и в них горело такое неприкрытое, чистое хамство, что Лене на секунду стало трудно дышать. Это был не человек, это был оголенный провод под напряжением. — Ой, бля-я-я, — протянула черноволосая, выпуская густую струю дыма прямо в лицо Лене. — Смотрите, завуч в юбке нарисовалась. Ты че, реально такая правильная или у тебя вместо мозгов методичка по воспитательной работе? Лена закашлялась, отмахиваясь от едкого облака. Внутри что-то мелко задрожало — не страх, а какое-то странное, забытое раздражение. — Я Катина Елена, староста. А ты... — А я Юля. Волкова. Запомни, чтоб в рапорте правильно фамилию написала, когда закладывать пойдешь, — Юля осклабилась, обнажая ровные зубы. — Ну так че, время скажешь? Или у тебя только программа «стукач» установлена? Лена непроизвольно взглянула на свои тонкие часы. — Девять без десяти. Сейчас звонок. — Пиздец, — Юля спрыгнула с подоконника, приземлившись в паре сантиметров от Лены. От нее несло куревом и какой-то дикой свободой. Юля подошла вплотную и дерзко щелкнула Лену пальцем по оправе очков. — У тебя глаза как у перепуганного кролика, рыжая, — прошептала она почти в губы. — Жалко, что ты кукла пластиковая. Скорее включай голову, а то так и сдохнешь со своими пятерками в обнимку. Она бросила окурок на пол, раздавила его носком ботинка и, не оборачиваясь, пошла в сторону кабинетов. Лена стояла, вжавшись в стену. Сердце колотилось где-то в горле. Это было неправильно. Это не входило в программу.

***

Первые три урока прошли как в тумане. Лена сидела на литературе, методично записывая тезисы о духовных исканиях Наташи Ростовой, но перед глазами стоял этот черный затылок и наглый взгляд. В классе было душно, батареи жарили на полную, и запах старых учебников смешивался с ароматом духов «Exclamation», которыми обливались все девчонки вокруг. «Зачем ты на нее повелась?» — спрашивала она себя, выводя каллиграфическим почерком дату. — «Она же просто неформалка. Обычное быдло, которое отчислят через месяц». Но внутри всё равно кололо. Слова Волковой про «пластиковую куклу» попали в самую цель. Лена знала, что она такая и есть. Все её движения были отработаны до автоматизма. Улыбка учителям — пятнадцать градусов. Ответ у доски — четко по параграфу. Вежливость с одноклассниками — на безопасной дистанции. Искусственный мед. На большой перемене в столовой был ад. Грохот подносов, крики, запах сосисок в тесте и подгоревшего масла. Лена сидела за своим привычным столом в углу, когда рядом грохнулся чей-то поднос. Поднос был грязный, с пятнами от компота, и на нем лежала сиротливая тарелка с серой кашей. — Ну че, Катина? Все еще не сдала меня? — Юля плюхнулась на стул напротив. В тарелке у нее была какая-то слипшаяся лапша, которую она брезгливо ковыряла вилкой. — Или ждешь подходящего момента, чтобы в спину ударить? Чисто по-тихому, как вы, отличницы, любите? — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? — Лена подняла взгляд. — Я тебе ничего не сделала. — Потому что скучно, — Юля подперла подбородок ладонью. — Тут все такие... одинаковые. Как инкубаторские. А ты — ты прям эталон. Экспонат номер один. Тебя если иголкой ткнуть, из тебя че потечет? Проц или кровь? А если я тебе сейчас в суп плюну, ты расплачешься или напишешь объяснительную на имя директора? — Иди на хер, Волкова, — Лена сама удивилась, как грубо это прозвучало. Слово «хер» в её лексиконе обычно не задерживалось, оно казалось чужеродным, как деталь от другой машины. Юля вскинула брови и заржала. Громко, на всю столовую. Несколько человек обернулись, начали шептаться. — Ого! Робот подал голос? Неужели прошивка слетела? Или это у тебя такой баг в системе? Слышь, пацаны, Катина матерится! Лена встала, подхватила поднос, чувствуя, как лицо заливает предательская краска. Она хотела уйти, просто раствориться в толпе, но Юля перехватила её за руку. Хватка была как у капкана. Ледяные пальцы впились в кожу прямо над часами. — Остынь, рыжая. Я пошутила. Хотя... — Юля прищурилась, и её зрачки расширились, поглощая радужку. — Ты же реально как неживая. Тебя мама с папой дома в коробку на утро убирают, чтоб не запылилась? Ты когда-нибудь вообще че-то чувствовала? Кроме страха получить четверку? Лена дернула руку. Кожа под пальцами Юли горела. — Ты ничего о мне не знаешь, — процедила она и ушла, чувствуя, как в затылок прилетает насмешливый свист.

***

Химия была последним кругом ада. Лабораторная работа по неорганическим соединениям. Кабинет с высокими партами, заставленными штативами, и стойким запахом спирта и какой-то жженой дряни. На стенах висели портреты Менделеева и Ломоносова, которые смотрели на учеников со смесью укора и усталости. — Катина и... Волкова. Четвертый стол. Живее, времени в обрез. Лена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Юля, которая до этого рисовала что-то на последней парте (кажется, это был средний палец, адресованный всему миру), медленно поднялась. Её кроссовки скрипели по линолеуму, вызывая у Лены зубную боль. — Ну че, напарница? — Юля подошла к столу и с грохотом бросила сумку, из которой выпал потрепанный плеер. — Чё варить будем? Порох? Или сразу яд для твоих предков? У меня есть пара идей, как устроить тут филиал Чернобыля. — Мы делаем лабораторную по теме «Реакции замещения», — Лена начала расставлять пробирки. Руки предательски дрожали. Она старалась дышать ровно, но запах Юли — смесь табака, жвачки и холодного ветра — сбивал все настройки. — Просто не мешай мне. Я всё сделаю сама, ты просто стой рядом и не трогай реактивы. Пожалуйста. — Да делай, чё хочешь, ты ж у нас отличница, — Юля лениво развалилась на стуле, закинув ногу на ногу. — Знаешь, чё я заметила? У тебя пальцы длинные. И дрожат. Ты на чем-то играешь? Или это от недостатка витаминов в твоем стерильном рационе? Лена замерла с пипеткой в руках. Капля прозрачной жидкости застыла на кончике, не решаясь упасть. — На фортепиано. Музыкальная школа по классу пианино. С отличием. Семь лет ада. — Ну естественно, блядь, — Юля фыркнула и сплюнула в раковину. — С отличием. А для себя? Не для мамы, не для оценок, не для гребаного конкурса «Юные таланты Москвы»? Чтобы просто сесть и ебануть так, чтоб соседи застрелились, а у тебя внутри всё перевернулось? Было такое хоть раз? Чтоб клавиши под пальцами хрустели, а ты орала? Лена молчала. Она смотрела на пламя спиртовки. Синее, дрожащее, почти прозрачное. Ей никогда не приходило в голову играть «для себя». Музыка была еще одним уроком. Еще одной строчкой в портфолио. Еще одной программой, которую нужно было воспроизвести без ошибок. — Ясно всё, — Юля вздохнула, и в этом вздохе было больше жалости, чем издевки. — Ты как этот раствор в пробирке. Голубой, чистенький, предсказуемый. А если туда ебнуть щелочи? Жизнь не бывает прозрачной, Катина. Она всегда мутная. Она вдруг потянулась к штативу, где стояла склянка с концентрированным раствором. — Стой! Нельзя! — крикнула Лена, но Юля уже вылила жижу в пробирку, которую Лена держала над огнем. Раствор мгновенно вспенился, зашипел, как рассерженная кобра, и выбросил облако едкого серого дыма. Лена вскрикнула, едва успев отставить пробирку в штатив. Запах гари мгновенно заполнил кабинет. — Ты дебилка?! — заорала Лена на весь кабинет, сорвавшись на визг. — Это же кислота! Ты могла ожог получить! Мы могли всё тут разнести! Юля даже не вздрогнула. Она смотрела на бурлящую, теперь уже темно-коричневую жижу с каким-то странным восторгом, будто увидела чудо. — Зато посмотри, как красиво. Оно живое. Оно шипит, оно бесится. Это реакция, Катина. Настоящая. Не то что твоя правильная водичка, от которой тошнит. К ним уже неслась училка, Марья Ивановна, размахивая журналом. — Волкова! Что вы наделали?! Опять ваши выходки! Катина, как ты допустила? Ты же самая ответственная! Лена посмотрела на Юлю. Та стояла, засунув руки в карманы свитера, и смотрела на училку с таким безразличием, будто та была неодушевленным предметом. В её глазах застыло привычное «да идите вы все на хуй». Она уже приготовилась к тому, что её сейчас потащат к директору. И тут Лену переклинило. Весь её накопленный за годы порядок, вся эта стерильная логика рассыпалась в прах. Она почувствовала странный, почти болезненный прилив адреналина. — Извините, Марья Ивановна, — голос Лены чуть дрогнул, но прозвучал отчетливо. — Это я ошиблась. Я... я задумалась и перепутала последовательность добавления реактивов. Волкова тут ни при чем. Она пыталась меня остановить. Юля резко повернула голову. На её лице впервые за всё время появилось выражение искреннего, незамутненного офигевания. Она даже рот приоткрыла, глядя на Лену так, будто у той выросла вторая голова. Училка замерла, не зная, как реагировать. Её идеальный мир тоже только что дал трещину. — Ты? Ошибилась? Леночка, ну как же так... — она вздохнула, разочарованно качая head. — Наверное, переутомилась. Ну ладно, уберите всё немедленно. Открой окно, Волкова, дышать нечем! Чтобы больше никаких ошибок! Когда учительница отошла к другому столу, Юля долго молчала, просто глядя на Лену. Она не смеялась. — Ты чё, реально меня сейчас вписала? Ты? Святая Катина? Зачем? — Просто не хотела лишнего базара, — Лена начала остервенело тереть парту мокрой тряпкой, стараясь не смотреть на Юлю. Сердце колотилось в ребрах так сильно, что казалось, оно сейчас выскочит наружу. — И так голова болит. Юля вдруг наклонилась к ней совсем близко, так что Лена почувствовала её дыхание на щеке. Она быстро, почти невесомо провела ладонью по плечу Лены, сминая ткань школьного пиджака. — Ты не робот, рыжая, — сказала она почти шепотом, и в этом голосе не было ни капли издевки. — Ты просто сломанная наглухо. Но это даже цепляет. Это хотя бы не скучно. Звонок прозвенел как спасение, разрезая душную атмосферу кабинета. Юля подхватила свою сумку и вылетела из класса первой, оставив Лену один на один с запахом гари, грязной тряпкой и ощущением, что её жизнь только что бесповоротно изменилась.

***

Лена шла домой по темнеющим московским улицам. Ветер швырял в лицо колючую снежную крупу, которая таяла на щеках, превращаясь в холодные слезы. Москва в октябре была похожа на огромную грязную лужу, в которой отражались тусклые витрины магазинов с вывесками «Продукты 24» и «Игровые автоматы». Она зашла в подъезд, поднялась на свой этаж. Лифт пах мочой и жженой пластмассой — привычный антураж окраины, который мать старалась не замечать. У двери уже стояла мать, поглядывая на часы. — Ты опоздала на двенадцать минут, Лена. Где ты была? Я уже хотела звонить классному руководителю. — В школе задержали по химии. Опыт не получался, пришлось переделывать штатив, — Лена сама поразилась тому, как легко ложь слетела с её губ. Первая ложь за шестнадцать лет. — Хорошо. Раздевайся быстро, ужин на столе. И не забудь, что у тебя еще английский. Твой репетитор придет через час. Лена зашла в свою комнату и плотно прикрыла дверь. Она не включила свет. Просто села за стол, положила руки на идеально чистую, полированную поверхность. Внутри всё горело. Тот мир, который она строила годами по кирпичику — золотая медаль, МГУ, карьера, одобрение родителей — трещал по швам. Она вспомнила, как Юля смотрела на нее в столовой. Как она коснулась её руки. Как она выдохнула этот дым ей в лицо. Это было грязно, это было неправильно, это было опасно. Но это было первое живое чувство, которое Лена испытала за последние годы. Где-то там, в другом конце этого огромного серого города, Юля Волкова сейчас наверняка сидит в каком-нибудь грязном подъезде, слушает свой кассетный плеер и матерится. Она живая. Она курит, она ошибается, она причиняет боль. И она видит Лену насквозь. Лена посмотрела на свое запястье. Розовая полоса от прикосновения Юли всё еще горела. Она вдруг взяла со стола острый циркуль-измеритель. Она долго смотрела на острие, блестящее в свете уличного фонаря. — Я не робот, — прошептала она в пустоту комнаты. Голос сорвался на хрип. Она с силой ткнула острием в ладонь. Боль была острой, электрической, она прошила всё тело от пяток до макушки. Лена охнула, закусив губу. На коже выступила крохотная, идеально круглая капля крови. Рубиновая, яркая, настоящая. Она медленно покатилась вниз, оставляя след на бледной коже. Лена смотрела на нее, как завороженная. Она чувствовала, как по телу разливается странное тепло. Это была не программа. Это не была «хорошая девочка». Она встала, подошла к зеркалу и одним резким движением сорвала резинку с волос. Рыжий водопад рассыпался по плечам, закрывая лицо. Мать будет в ярости. Отец скажет, что она выглядит как распустеха. — Плевать, — сказала Лена своему отражению. — Нас не догонят. Это была первая глава её новой, неправильной жизни. Жизни, в которой больше не было места искусственному меду и стерильным планам. Только холодный ветер, запах дешевых сигарет и темные глаза девчонки, которая сегодня взломала её систему. Лена открыла окно. В комнату ворвался холодный, кусачий воздух осени, сметая запах дорогих духов и чистоты. Она глубоко вдохнула его, чувствуя, как легкие обжигает настоящая Москва. — Скорее включай, — прошептала она, глядя на далекие огни аэродрома. В этот вечер Лена Катина впервые не сделала домашнее задание. Она просто лежала на кровати в темноте и слушала, как шумит кровь в её жилах. Одна, две, три... Она знала, что завтра Юля снова будет ждать её у пожарного выхода. И она знала, что пойдет туда сама. Программа была окончательно удалена. Электронные метели начали заметать её мир, и Лена впервые в жизни не хотела искать укрытия. Полетели.