Неисправная

Математика — это сука. Она никогда не врет, но она методично высасывает из тебя жизнь, превращая каждый вдох в гребаный график. В мире, где люди обещают и предают, один плюс один всегда равно двум. В уравнении всегда есть «х», и если ты достаточно прилежна, ты его вычислишь. Лена Катина была чертовски прилежной. Она была лучшей в вычислении пустоты. Утром во вторник она начала считать. Это помогало купировать панику, которая после вчерашнего инцидента в химкабинете ворочалась в груди холодным склизким гадом. Один. Она застегнула верхнюю пуговицу блузки. Ткань была такой накрахмаленной, что резала горло. Два. Она проверила, чтобы тетради в сумке лежали строго по алфавиту: Алгебра, Биология, География. Идеальный строй мертвых знаний. Три. Мать налила ей кофе. Ровно сто пятьдесят миллилитров. Без сахара, потому что лишние углеводы затуманивают мозг. — Ты вчера опоздала на двенадцать минут, Лена, — мать не смотрела на нее, она методично нарезала сыр на идеально равные ломтики. — Это выбивает из графика. Твой репетитор по английскому сказал, что ты была рассеянной. Ты же понимаешь, что мы не можем себе позволить такую роскошь, как невнимательность? — Извини, мам. В школе была внеплановая уборка. Ложь на вкус была как пепел. Сухая, серая, забивающая поры. Лена сжала коленки под столом так, что суставы хрустнули. Программа «Хорошая девочка» давала сбои, как старый системный блок под Windows 98, который пытается запустить тяжелую игру. Внутри всё фонило запахом Юлиного дыма, и этот звук перекрывал голос матери. До школы — ровно тысяча восемьсот сорок два шага. Лена шла, вбивая пятки в грязный московский асфальт Сокола. Москва октября 2002-го года была похожа на заплеванную подворотню: рекламные щиты с рекламой «Пепси» и яркими лицами западных звезд соседствовали с вонючими рынками, где бабки торговали сигаретами поштучно и семечками в кулечках из газеты «Известия». Грязь была повсюду — она липла к подошвам, к подоконникам, к душам. На входе в школу №1113 её тряхануло. Воздух в вестибюле был плотным от запаха мокрых курток и хлорки. Юля стояла прямо у дверей, прислонившись к облезлому косяку, на котором кто-то выцарапал слово из трех букв. На ней была та же косуха, из-под которой торчал воротник несвежей рубашки, и взгляд, от которого у Лены пересыхало в горле. Юля была аномалией, системной ошибкой, которую школьная администрация предпочитала не замечать, лишь бы она не взорвала всё здание к чертям. Лена попыталась пройти мимо, глядя на свои идеально начищенные ботинки. «Пятьдесят шесть, пятьдесят семь...» — считала она, чувствуя, как горят уши. — Слышь, робот! — Юля не кричала, но её голос прорезал шум толпы, как ржавая пила — пенопласт. — Ты че, сегодня без конвоя? Где твоя батарейка в заднице? Чё-то ты медленно ползешь, не по ГОСТу. У тебя че, смазка в шарнирах закончилась? Лена не остановилась. Она чувствовала, как спина становится каменной. — Катина! — Юля в два прыжка догнала её в коридоре и бесцеремонно дернула за лямку рюкзака. Лена едва не полетела назад, больно ударившись лопаткой о шкафчик. — Я с кем разговариваю? У тебя че, в прошивке не прописано отвечать, когда боги хаоса к тебе обращаются? — Отвали от меня, Волкова, — Лена обернулась, и её голос дрожал от такой густой ярости, что она сама испугалась. — У меня сейчас литература. Я не собираюсь из-за твоего скудоумия получать замечание в дневник. У меня нет времени на твой бред. — Литература? Охуеть теперь, событие века, — Юля осклабилась, обнажая зубы, один из которых был чуть сколот. Это выглядело дико и притягательно одновременно. — И про чё там сегодня? Про Катерину, которая в Волгу прыгнула, потому что была такой же правильной дурой, как ты? Ты бы не прыгнула, Катина. Ты бы сначала измерила скорость течения, температуру воды и согласовала бы это с министерством образования. Ты бы даже сдохнуть не смогла без разрешения завуча. — Иди к черту, — Лена дернула плечом, сбрасывая её руку. — О! — Юля картинно вскинула брови, и в её глазах мелькнули опасные искры. — Наша куколка выучила матерное слово? Смотри, мама услышит — рот хлоркой вымоет. Ты же вся такая... стерильная. Тебе даже дышать больно, если воздух не профильтрован через учебник. Весь день превратился в бесконечный бред. Лена сидела на уроках, методично записывая тезисы о «грозе» и «темном царстве», но вместо букв видела мутное пятно от Юлиного пальца на своих очках. Оно мешало смотреть. Оно бесило. Оно было физическим доказательством того, что её герметичный мир вскрыли грязным консервным ножом. На алгебре она не смогла решить элементарное уравнение — цифры расплывались, превращаясь в черные локоны Юли. На большой перемене в столовой стоял привычный гул: звон алюминиевых вилок, крики, запах пригоревшей каши и сладкого чая. Юля сидела на столе — не на стуле, а именно на столе, нагло закинув ноги на скамью. Она была центром какого-то мутного водоворота: вокруг неё терлись пацаны в спортивках, которые «мутили» дела за гаражами, и девчонки с начесами и яркими губами. Юля что-то рассказывала, активно жестикулируя сигаретой (директор закрывал на это глаза в столовой, боясь связываться), и её смех — хриплый, надрывный — долетал до Лены, как звук разбивающегося стекла. Лена сидела в самом дальнем углу, методично пережевывая невкусную запеканку. «Раз, два, три...» — она считала жевательные движения, чтобы не смотреть на Юлю. Но глаза предательски поднимались сами. Она видела, как Юля живет. Без графиков. Без планов. Без этого вечного ошейника на шее, который Лена привыкла называть «ответственностью». Ей было тошно. И ей было до боли завидно. Когда уроки закончились, небо над Москвой окончательно прорвало. Мелкий, колючий дождь вперемешку со снегом превратил город в одно серое марево. Лена стояла на крыльце школы, глядя на то, как грязные ручьи стекают по асфальту. В кармане завибрировал телефон. Мама. Опять. Этот звук теперь вызывал у Лены тошноту, похожую на морскую болезнь. — Да, мам. — Лена, почему ты еще не у репетитора? — Голос матери был сухим и коротким, как щелчок хлыста. — У тебя английский через пятнадцать минут. Мы платим огромные деньги, чтобы ты поступила в МГУ, а не прохлаждалась на улице. Ты вышла из школы? — Я... я выхожу. Просто задержали. — Не задерживайся. Ты знаешь правила. Никаких прогулок. Никаких подруг. Только учеба. Твое будущее — это единственное, что имеет значение. Ты меня поняла? — Да. Поняла. Лена нажала «отбой» и прислонилась лбом к холодной каменной колонне. «Твое будущее». А где в этом будущем она сама? Где там Лена, которая любит рисовать на полях тетрадей и смотреть на звезды, а не на графики доходности? — Че, опять «слушаюсь и повинуюсь», мой господин? — Юля материализовалась рядом, будто соткалась из осеннего тумана. Она была без зонта, косуха намокла и стала почти черной. Она смотрела на Лену с какой-то извращенной жалостью. — Тебя реально так просто сломать? Один звонок — и ты уже в стойле? — Тебе-то что? — Лена обернулась, и её глаза за очками блеснули слезами бессилия. — Тебе легко. Тебе плевать на всё. Тебя завтра отчислят, и ты пойдешь пить пиво в подъезде, а у меня... у меня жизнь поставлена на карту! — Чья жизнь, Катина? Твоя? — Юля подошла вплотную, игнорируя ливень. — Это не твоя жизнь. Это проект твоих предков. Ты — инвестиция. Акция, которая должна вырасти в цене. А когда ты вырастешь, они тебя продадут какому-нибудь такому же уроду с красным дипломом. И ты так и сдохнешь, не узнав, каков на вкус риск. Юля вытащила из кармана помятую пачку «L&M» и зажигалку. Она щелкнула кремнем, и маленький огонек на секунду осветил её лицо — дерзкое, красивое в своей неправильности, пугающе живое. Она протянула сигарету Лене. — На. Подыши хоть чем-то, кроме маминых ожиданий. Один раз. Просто попробуй. Лена посмотрела на сигарету. Это была грань. За ней была пропасть. Грязь, вонь, разочарование. Всё то, от чего её берегли шестнадцать лет. Она протянула дрожащую руку и взяла фильтр. Юля поднесла огонь. Лена затянулась — глубоко, судорожно, как ныряльщик, которому не хватает воздуха. Горло мгновенно обожгло. Она зашлась в кашле, сгибаясь пополам, слезы брызнули из глаз, очки съехали на кончик носа. Дым был горьким, едким, он пах безнадегой и свободой одновременно. Юля заржала, хлопая её по спине тяжелой ладонью. — Первачок! Все вы, отличницы, на этом ломаетесь. Ничего, привыкнешь. Главное — ты это сделала. Сама. Они стояли под козырьком, а вокруг шумела Москва. Юля вдруг резко подалась вперед и выхватила телефон из рук Лены. — Отдай! — Лена попыталась его забрать, но Юля была быстрее. Она подняла руку вверх, и Лена, прыгая вокруг неё, выглядела как маленькая собачка. — Отдай сейчас же, мне мама звонит! — Вот именно, Катина. Она тебе звонит каждые пять минут. Ты как на короткой цепи. Давай проверим, что будет, если цепь порвется? В этот момент телефон снова ожил. На экране мигало «Мама». Вибрация отдавалась в Юлиной ладони. Юля смотрела на телефон с какой-то злой, торжествующей улыбкой. — Ну давай. Ответь. Скажи ей: «Мама, я курю с Волкова за школой, и мне насрать на твой английский». Слабо? Лена смотрела на телефон. Звук «Нокии» в дождливом воздухе казался сиреной, предупреждающей о конце света. Один звонок. Второй. Третий. — Дай сюда, — процедила Лена. Она вырвала телефон из рук Юли. Но она не ответила. Она посмотрела на экран, на это слово «МАМА», которое раньше означало защиту, а теперь — только клетку. И она нажала красную кнопку. Сброс. А потом — долгое нажатие на кнопку выключения. Экран погас. Мир вдруг стал оглушительно тихим, если не считать шума дождя. Юля замерла. Её наглая ухмылка медленно сползла с лица, сменившись чем-то похожим на искреннее уважение. — Опа... — выдохнула она. — Кажется, у робота сгорел предохранитель. Или ты просто начала эволюционировать? — Досчитай до ста и уйди, — прошептала Лена, чувствуя, как её трясет мелкой дрожью. — Слышишь? Забудь всё. Забудь, что я тут стояла. — До ста ты не досчитаешь, рыжая. Ты уже на одиннадцати сбилась, — Юля подошла еще ближе. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Лена видела каждую черную ресницу, видела мелкие капли воды на губах Юли. Но Юля не пыталась её коснуться. Она просто была рядом — как стихийное бедствие, которое ты не можешь остановить. Юля вдруг протянула руку и... сняла с Лены очки. Мир мгновенно превратился в кашу из серых и желтых пятен. Лена замерла, ослепшая и беззащитная. — Отдай... я ничего не вижу. — Тебе и не надо видеть, — прошептала Юля прямо ей в лицо. — Ты слишком много смотришь на то, что «правильно». Попробуй почувствовать, что «здесь и сейчас». Чем пахнет, Катина? Кроме твоего страха? Лена вдохнула. Пахло мокрым бетоном, дешевым табаком и Юлей. Этот запах больше не вызывал тошноту. Он вызывал голод. Странный, пугающий голод по чему-то, чего у неё никогда не было. Юля осторожно надела очки обратно. Мир снова стал резким, холодным и враждебным. Но Юля уже отходила в сторону, натягивая на голову капюшон. — Пошли, очкастая. Английский подождет. Я тебе покажу, где Москва заканчивается и начинается что-то другое. — Я не могу... — начала Лена, но её ноги уже сами сделали шаг вслед за черной косухой. Они шли через дворы Сокола, мимо старых сталинских домов, мимо каких-то строек, где лаяли собаки. Лена не считала шаги. Она не знала, сколько плиток под ногами. Она просто шла за этой черной спиной, чувствуя, как холодные капли дождя затекают за шиворот. Это было неправильно. Это было деструктивно. Это было чистым безумием. Юля привела её к какому-то заброшенному аэродрому на окраине. Огромное пустое поле, залитое серым светом, остатки самолетов, похожие на скелеты доисторических монстров. Ветер здесь гулял наотмашь, сбивая с ног. — Смотри, — Юля раскинула руки в стороны. — Тут нет расписаний. Тут нет родителей. Тут только ветер. Знаешь, почему я сюда прихожу? Потому что здесь чувствуешь себя маленькой. И это круто. Потому что маленьким можно ошибаться. Лена стояла, обхватив себя руками. Она чувствовала, как внутри неё что-то окончательно ломается. Весь этот карточный домик из золотых медалей и идеальных репутаций разлетался под этим ветром. — Зачем ты это делаешь, Волкова? — спросила она, и её голос сорвался на крик, чтобы перекрыть гул ветра. — Зачем ты меня сюда притащила? Зачем портишь мне жизнь? Юля обернулась. В её глазах не было издевки. Там была какая-то бесконечная, взрослая тоска. — Потому что я не могу смотреть, как ты задыхаешься, Катина. Потому что ты единственная в этой гребаной школе, у кого есть глаза. Но ты их зажмурила так сильно, что они скоро лопнут. Я просто хочу, чтобы ты их открыла. Даже если тебе будет больно от того, что ты увидишь. Юля подошла к ней и вдруг... просто обняла. Это не был поцелуй. Это было тяжелое, пахнущее дождем и табаком объятие, в котором было больше правды, чем во всех разговорах с родителями за последние десять лет. Лена застыла, а потом — неожиданно для самой себя — уткнулась лбом в кожаное плечо Юли и зарыдала. Громко, некрасиво, захлебываясь слезами и октябрьским воздухом. Она плакала по своей потерянной жизни, по своим графикам, по своей тишине. — Досчитай до ста и забудь, — шептала Юля, гладя её по мокрым рыжим волосам. — Слышишь? До ста. И забудь, что ты должна быть хорошей. Сегодня ты просто есть. И этого достаточно. Математика больше не работала. Один плюс один больше не равнялось двум. Теперь это равнялось бесконечности. Или нулю. Лене было всё равно. Она впервые в жизни не знала, что будет завтра. Она не знала, что скажет матери. Она не знала, как будет сдавать тесты. Но она знала одно: она живая. Она чувствует холод, она чувствует запах сигарет, и она чувствует руки Юли, которые держат её так крепко, будто не дают упасть в пропасть. До ста досчитать не получилось. На цифре одиннадцать Лена просто перестала считать. Потому что когда ты живешь, тебе не нужны цифры. Тебе нужен только кто-то, кто пахнет холодным московским ветром и не боится твоих слез. Программа была стерта. Наступала эпоха хаоса. И Лена знала — назад дороги нет. Только вперед, в темноту аэродрома, где на горизонте уже начинали мигать огни, которые они когда-нибудь догонят. Нас не догонят. По крайней мере, не сегодня. По крайней мере, пока они стоят здесь, на краю мира, и просто дышат.