Неисправная

Город возник из предрассветного тумана как застарелая опухоль на теле федеральной трассы. Серый, липкий, пропитанный запахом дешевого угля и безнадеги. Здесь даже небо казалось низким, словно бетонная плита, придавливающая крыши пятиэтажек к земле. На въезде висел облезлый щит с названием, которое давно стерлось под дождями, оставив лишь ржавые потеки, похожие на слезы. «Девятка» стонала. Металл бился о металл где-то в недрах мотора, и каждый этот звук отдавался в позвоночнике Лены острой, вибрирующей болью. Машина дернулась, выплюнула густое облако вонючего сизого дыма и заглохла окончательно прямо напротив кирпичного бокса с издевательской надписью «АВТОЗАПЧАСТИ 24/7». — Приехали, блять, — Максим в ярости ударил кулаком по рулю. Пластик отозвался сухим хрустом. Его лицо, осунувшееся за двое суток без сна, в свете тусклых уличных фонарей казалось восковой маской. — Юль, радиатор сдох. Эта сука больше не сделает ни метра. Всё, мы застряли в этом гадюшнике. Юля, сидевшая на переднем сиденье, не шелохнулась. Она медленно, почти ритуально, достала из пачки последнюю сигарету. Её руки, испачканные в мазуте, мелко дрожали, но взгляд оставался ледяным. Она чиркнула зажигалкой, и огонек на секунду выхватил её острые скулы и злые, суженные глаза. Выдохнув густой дым в лобовое стекло, она медленно повернулась к заднему сиденью. Лена сжалась в углу, кутаясь в Юлину толстовку. Ткань пахла бензином, старым табаком и самой Юлей — чем-то терпким и тревожным. Это был единственный запах, который еще связывал Лену с реальностью. «Золотая девочка», проект Инессы Всеволодовны, сейчас выглядела как обломок кораблекрушения. Грязные рыжие волосы спутались, кожа стала почти прозрачной, а в глазах застыла та самая «механическая имитация» жизни, которую она так старательно поддерживала годами. — Катина, вылезай, — Юлин голос прозвучал как удар хлыста. — Нам нужен антифриз и какой-то герметик. Макс, иди ковыряй капот, попробуй оживить этот труп. Мы быстро. Внутри магазина пахло резиной, дешевым маслом и застарелым мужским потом, который въелся в кирпичные стены десятилетиями. Под потолком натужно гудела мигающая лампа, выхватывая из темноты пыльные полки с канистрами. За прилавком сидел тип с лицом, напоминающим разваренный, несвежий пельмень. Его маленькие, заплывшие жиром глаза мгновенно впились в Лену, липко скользя по её фигуре. — Че надо, куколки? — прохрипел он, обдавая их вонью перегара и лука. — Заблудились? Или папина тачка подкачала? — Радиатор течет. Жижу дай и прокладку на насос, — Юля бросила на прилавок несколько смятых купюр. — И пошевеливайся, дядь. Мы торопимся. Продавец не двинулся с места. Он медленно поднялся, выходя из-за прилавка, и преградил им путь к выходу. Его маслянистый взгляд стал тяжелым и плотоядным. — Торопитесь, значит? У нас тут за «быстрее» можно и в овраге проснуться. Без трусов и без зубов. Понимаешь, о чем я, борзая? А рыженькая... — он протянул лапищу к Лене, пытаясь тронуть её за подбородок. — Рыженькая молчит. Наверное, дорогая штучка. Из Москвы пригнали? Лена почувствовала, как внутри неё что-то окончательно лопнуло. Это не был страх. Это была холодная, высокомерная ярость, которую она впитывала годами вместе с мамиными наставлениями о «статусе» и «достоинстве». Инесса Всеволодовна всегда говорила: «Если на тебя лает собака, не лай в ответ — заставь её скулить». Лена сделала шаг вперед, выходя из-за спины Юли. Она выпрямилась, и в этот момент её лицо стало абсолютно неподвижным, как у мраморной статуи. — Уберите руку, — её голос прозвучал тихим, стальным звоном. — Вы сейчас повернетесь, возьмете детали и положите их здесь. После чего извинитесь перед моей подругой. Громко. Иначе я достану телефон, и через пятнадцать минут здесь будут люди, которые превратят это место в груду щебня. Моя фамилия Катина. И если вы хоть раз видели мою мать, Инессу Всеволодовну, в новостях, вы понимаете, что я не шучу. Для меня вы — просто грязь под ногтями. Выполняйте. Тип осекся. Его наглая ухмылка сползла, обнажив тупое замешательство. Он видел перед собой девчонку в грязной одежде, но её взгляд был взглядом человека, привыкшего отдавать приказы палачам. Инерция власти сработала безотказно. — Ладно... чокнутые... — проворчал он, пятясь к полкам. — Нате свою жижу и валите нахер из города. Когда они вышли на крыльцо, Юля резко дернула Лену за локоть. — Ты че, Катина?! Ты че несешь? Какая Инесса, какой телефон? Ты в курсе, что нас ищут все менты области, а ты светишь фамилией перед этим уродом?! Это был чистый блеф! — Он назвал тебя шмарой, Юля, — Лена посмотрела на неё, и Юля впервые увидела в её глазах не покорность, а настоящую, черную бездну. — Я ненавижу маму. Ненавижу всё, чему она меня учила. Но её голос — это единственное, что у меня сейчас есть, чтобы защитить тебя. Если бы он тронул тебя... я бы его убила. Слышишь? Юля замерла. Её наглая, защитная маска на мгновение треснула, обнажая растерянную девочку-подростка. Она протянула руку и осторожно коснулась лениной щеки, стирая мазутное пятно. — Ты не Инесса, Лена. И слава богу. Но больше так не делай. Тут все — клоуны, но маски у них из крови. У «девятки» их уже ждал настоящий цирк. Трое местных парней в засаленных адидасовских штанах обступили Максима. Самый крупный, с щербатой улыбкой и татуировкой в виде перстня на фаланге, лениво поигрывал складным ножом, кончик которого опасно гулял возле лица Макса. — Слышь, мажор, че за терки? Тачка — говно, девки — на понтах, — парень сплюнул под ноги Максиму. — Дай рыжую потрогать, че ты как не пацан. Мы тут скучаем, а вы такие нарядные приехали. Юля шагнула вперед, загораживая Лену. Её лицо снова стало жестким и непроницаемым. Характер отца внутри неё взял верх. — Вали к мамке, урод, пока челюсть на месте. Парень усмехнулся и внезапно выкинул руку вперед, пытаясь схватить Юлю за горло. Юля среагировала мгновенно: она не просто уклонилась, она перехватила его запястье, провернулась и со всей силы ударила его локтем в переносицу. Хруст кости прозвучал в тишине пустынной улицы как выстрел. — Сука! Бей их! — заорал щербатый, баюкая лицо. Двое других бросились в атаку. Один свалил Максима ударом в ухо. Второй замахнулся на Юлю. И в этот момент для Лены мир перестал быть сложным. Все правила, все приличия, всё воспитание Инессы — всё это сгорело. Она увидела на асфальте тяжелый, ржавый разводной ключ, который выпал у Максима. Лена не думала. Она схватила холодное железо. Тяжесть ключа показалась ей самой правильной вещью во вселенной. Когда нападавший занес кулак над Юлей, Лена шагнула вперед и с глухим, тошнотворным звуком ударила его по колену. Парень вскрикнул и рухнул, хватаясь за раздробленный сустав. — Назад! — закричала Лена. Это был не крик «золотой девочки» — это был хрип безумца, сорвавшегося с цепи. — Назад, твари! Я разобью вам головы! Подходите, ну! Она стояла над ними, растрепанная, с горящими глазами, и в её руках ржавый ключ казался скипетром королевы помоек. Парни замерли. В таких местах уважают силу, но боятся тех, кому нечего терять. Они увидели в Лене не жертву, а монстра, который только что пробудился. — Валим, пацаны... она ж ебанутая, — прохрипел главарь. Они начали отступать, пятясь в темноту подворотен. Они ушли. Юля медленно подошла к Лене и осторожно, пальчик за пальчиком, разжала её ладонь, забирая ключ. Руки Лены были сведены судорогой. — Катина... дыши. Просто дыши, — прошептала Юля, притягивая её к себе. Лену прорвало. Её затрясло так сильно, что зубы застучали. Она уткнулась лицом в Юлину грудь, вдыхая запах бензина и свободы. — Юль... я хотела... я правда хотела его убить, — захлебываясь слезами, шептала Лена. — Что со мной? Это она? Это Инесса во мне? — Нет, маленькая, — Юля гладила её по рыжим волосам. — Это не Инесса. Это ты. Настоящая. Жизнь — это не расписание, Лена. Это когда тебе больно, и ты бьешь в ответ. Ты просто перестала имитировать. Они загрузились в машину. Максим, бледный и притихший, завел мотор. «Девятка» чихнула, выплюнула облако пара, но поползла вперед. Когда город превратился в серое пятно в зеркале заднего вида, Лена посмотрела на свои испачканные руки. — Мы клоуны, Юль, — тихо сказала она. — Че? — Ты сказала в коридоре, что я кукла. А теперь я — монстр. Мы просто меняем одни маски на другие. Мы когда-нибудь будем собой? Юля пересела к ней на заднее сиденье. Она взяла руку Лены и переплела свои пальцы с её — тонкими, испачканными в крови и мазуте. — Мы стали собой там, на асфальте. Когда ты выбрала меня, а не правила. Знаешь, Катина... ты меня пугаешь. Потому что я видела, на что ты способна ради меня. И теперь я не знаю, как мне без этого жить. Она придвинулась вплотную, и Лена почувствовала жар, исходящий от её тела. — Я твоя не первая, Лена. В смысле, не первая, кто тебя ломает. Но я хочу быть последней, кто тебя соберет. Слышишь? — Ты не сломала меня, Юль, — Лена закрыла глаза, чувствуя, как внутри затихает буря, оставляя место тяжелой, тягучей нежности. — Ты меня включила. Просто я не знала, что у роботов внутри столько боли. Юля достала плеер, вставила один наушник Лене. Заиграла музыка. Машина летела сквозь ночь, разрезая фарами тьму. Впереди был отель, десятая глава и первый поцелуй, который должен был окончательно выжечь в них всё старое. Но сейчас им было всё равно. Музыка в наушниках была не просто звуком — она была плотной, вязкой субстанцией, которая заполняла пространство между ними, вытесняя запах гари и страх. Юля сидела совсем близко, её плечо прижималось к плечу Лены, и через слой дешевой синтетики толстовки Лена чувствовала, как бешено колотится Юлино сердце. Или это было её собственное? Грань между «я» и «она» начала стираться, превращая их в одно изломанное, дрожащее существо. — Куда мы едем, Макс? — голос Юли прорезал тишину, он был хриплым и каким-то потусторонним. — Куда-нибудь, где не пахнет этим дерьмом, — Максим не оборачивался. Его руки вцепились в руль так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. — Тут километров через сорок должен быть мотель. «Звезда» или какая-то подобная херня. Место для дальнобойщиков и тех, кому нужно исчезнуть на ночь. Машина ползла сквозь густой, липкий туман, который подсвечивался фарами, создавая иллюзию движения внутри гигантского ватного кокона. Лена смотрела в окно. За стеклом мелькали тени деревьев, похожие на скрюченные пальцы, пытающиеся ухватиться за уходящую жизнь. Она вдруг поняла, что её больше не пугает неизвестность. Её пугала мысль о том, что всё это может закончиться. Что туман рассеется, и она снова окажется в стерильной квартире Инессы Всеволодовны, где каждый вдох регламентирован этикетом. — Дай мне руку, — Юля не просила, она приказывала. Лена послушно протянула ладонь. Юля перевернула её тыльной стороной вверх. На тонкой коже всё еще виднелись мелкие капли чужой крови — сухие, бурые пятна, похожие на странное созвездие. Юля медленно, почти благоговейно, достала из кармана влажную салфетку. — Ты сегодня была... — Юля замолчала, подбирая слово, пока осторожно стирала грязь с лениных пальцев. — Ты была настоящей, Катина. Страшной, злой и живой. Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты сломала систему. Не ту, что в школе, а ту, что внутри тебя. Инесса сейчас, наверное, пьет свой гребаный шардоне и думает, что ты плачешь в углу. А ты... ты научилась бить. — Я не хотела её ломать, Юль, — прошептала Лена, наблюдая за движениями Юлиных рук. — Я просто поняла, что если я этого не сделаю, они заберут тебя. А если они заберут тебя, внутри меня снова включится «Робот». Я не хочу обратно в режим ожидания. Юля закончила протирать руку. Она отбросила салфетку и, не выпуская ленину ладонь, прижала её к своей щеке. Кожа Юли была горячей, лихорадочной. — Не включится. Я не дам. Мы теперь как две оголенные жилы под напряжением. Если нас коснется кто-то чужой — его убьет током. Но между нами... между нами короткое замыкание, Лена. Машина резко затормозила. Максим заглушил двигатель. Перед ними выросло двухэтажное здание из серого шлакоблока. Неоновая вывеска «ОТЕЛЬ» мигала, пропуская букву «Т», из-за чего казалось, что здание приглашает их в какой-то «О_ЕЛЬ» — место без названия и правил. — Выходим, — бросил Максим. — У меня осталось немного налички. Снимем один номер на троих. Скажем, что мы студенты, машина сломалась. Лишь бы документы не спросили. Они вышли в сырую ночную мглу. Воздух здесь был тяжелым, насыщенным запахом мокрой хвои и солярки. Внутри мотеля пахло еще хуже: хлоркой, старыми коврами и дешевым освежителем воздуха «Океан», который не мог скрыть вонь застарелого одиночества. За стойкой регистрации сидела женщина с высокой башней крашеных волос и лицом, которое видело слишком много грехов, чтобы удивляться трем подросткам с безумными глазами. — Нам переночевать, — Максим выложил деньги. — Любой номер. Можно самый дешевый. Женщина лениво окинула их взглядом. Она задержалась на Лене — слишком бледной, слишком красивой для этого места, и на Юле — взъерошенной, с колючим взглядом исподлобья. — Третий этаж, комната триста двенадцать. Ключ на гвоздике. Постельное белье в шкафу. Завтраков нет. И не шумите, у нас люди отдыхают. Они поднялись по скрипучей лестнице. Номер оказался тесным боксом с двумя кроватями, покрытыми колючими шерстяными одеялами, и крошечным окном, выходящим на темную трассу. В углу гудел старый холодильник, похожий на маленькое злобное животное. — Я лягу на полу, — Максим сразу скинул куртку и бросил её в угол. — Мне всё равно, я отключусь через минуту. Вы занимайте кровати. Юля молча прошла к окну и распахнула его. В комнату ворвался холодный воздух и шум далеких машин. Она долго стояла спиной к Лене, и её силуэт на фоне ночного неба казался хрупким, почти прозрачным. Весь тот налет «уличной мрази», вся эта агрессивная шелуха осыпалась, оставляя только усталость. — Знаешь, — тихо сказала Юля, не оборачиваясь. — Я всегда думала, что клоуны — это те, кто смешит. А потом поняла, что клоуны — это те, кто прячет под гримом слезы и ненависть. Мы с тобой сегодня смыли грим, Катина. Но то, что под ним... оно пугает меня больше, чем те уроды с ножами. Лена подошла к ней. Она не решилась обнять, просто встала рядом, чувствуя холод, исходящий от подоконника. — Что там, Юль? Под гримом? Юля медленно повернулась. В тусклом свете уличного фонаря её глаза казались двумя бездонными провалами. — Там одиночество. Огромное, как этот гребаный космос, о котором мы говорили. Я всю жизнь бежала от него, кусалась, дралась, курила эту дрянь, чтобы просто не чувствовать, насколько я ничья. А потом появилась ты. Своя собственная, заводная, с этим запахом дорогого мыла и страхом в глазах. И я поняла, что я не хочу больше бежать одна. Она протянула руку и коснулась волос Лены. Рыжие пряди запутались между Юлиными пальцами. — Инесса Всеволодовна сделала из тебя шедевр, Лена. Но она забыла вложить в тебя предохранитель. Ты — бомба. И ты взорвалась у меня в руках. — Пусть взрывается, — Лена прикрыла глаза, поддаваясь навстречу прикосновению. — Я хочу, чтобы от «старой Лены» не осталось даже пепла. Я хочу, чтобы ты видела меня такой... грязной, злой, настоящей. Я твоя не первая, Юль. Я знаю, что до меня у тебя были другие, были те, кто понимал твой язык лучше, чем я. Но я обещаю тебе... я буду последней. Потому что я не умею сдаваться. Катины не сдаются, они идут до конца. Юля горько усмехнулась и прижалась своим лбом к её лбу. — Ты не представляешь, во что ты ввязалась, куколка. Это не игра в прятки. Это война. И мы в ней — предатели обеих сторон. — Мне плевать, — прошептала Лена, чувствуя, как дыхание Юли обжигает её губы. — Мне просто плевать. Где-то внизу, на трассе, завыла сирена. Далекая, едва слышная, но она напомнила им о том, что мир не исчез. Мир всё еще там, он ищет их, он выставляет посты, он проверяет списки. Инесса Всеволодовна уже, вероятно, подняла на ноги всех, кого можно купить или запугать. Но здесь, в номере 312, под гул старого холодильника и тяжелое дыхание спящего Максима, время замерло. Юля медленно отстранилась и посмотрела на Лену так, будто видела её впервые. — Иди в душ. Смой с себя этот город. Смой кровь. Я принесу тебе футболку, та, в которой ты сейчас, совсем пропахла гарью. Лена зашла в крошечную ванную комнату, где с потолка капала ржавая вода, а зеркало было покрыто пятнами амальгамы. Она разделась, бросив грязную одежду на пол. Встала под струю воды. Вода была едва теплой, она больно била по плечам, смывая пыль, пот и остатки того оцепенения, в котором она жила последние семнадцать лет. Она посмотрела на себя в зеркало. Из туманного отражения на неё смотрела чужая девушка. Резкие черты лица, лихорадочный блеск в глазах, разбитая губа. Это была не Лена Катина. Это был кто-то другой. Новая модель. Когда она вышла, завернутая в колючее полотенце, Юля уже сидела на кровати, вытянув ноги. Она протянула Лене свою черную футболку с каким-то застиранным принтом. — Надень. Моя любимая. Она приносит удачу, хотя, судя по всему, удача — это не про нас. Лена надела футболку. Она была огромной, пахла Юлей и доходила ей почти до колен. Она села на край кровати рядом с Юлей. Между ними оставалось всего несколько сантиметров пространства, но это расстояние казалось наэлектризованным полем боя. — Ты боишься? — спросила Юля, глядя прямо перед собой. — Нет, — честно ответила Лена. — Я просто чувствую, что всё, что было «до», — это был длинный, нудный сон. А сейчас я наконец-то проснулась. И мне очень больно. Но это хорошая боль. Юля медленно повернула голову. Её взгляд замер на губах Лены. — Нас будут искать, Катина. Будут ловить. Будут пытаться вскрыть нам головы и достать оттуда друг друга. Ты готова к тому, что тебя назовут больной? Что тебя будут лечить от меня? — Пусть пробуют, — Лена протянула руку и коснулась Юлиной шеи, чувствуя, как там, под кожей, бьется жизнь. — Они не понимают. Мы — не ошибка в программе. Мы — и есть программа. Новая. Которую они не могут прочитать. Юля подалась вперед. Очень медленно. Давая Лене время отступить, передумать, вернуться в безопасную клетку. Но Лена не шелохнулась. Она ждала этого момента с той самой секунды в пустом школьном коридоре, когда Юля выдохнула ей в лицо дым. Их губы встретились. Это не был поцелуй из любовных романов, которые Инесса подсовывала Лене «для общего развития». Это было столкновение двух миров. Горький вкус табака, соленая кровь, привкус дешевой зубной пасты и бездонная, разрывающая на части нежность. Это было как короткое замыкание — вспышка, после которой остается только темнота и запах озона. Лена вцепилась в плечи Юли, пытаясь удержаться, не упасть в эту бездну, которая разверзлась прямо под ними. Юля отвечала жадно, яростно, будто пыталась выпить из Лены всю ту боль, которую та копила годами. — Я твоя не первая... — прошептала Юля в самые губы, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Но я буду последней. Слышишь? Я тебя никому не отдам. Даже тебе самой. — Слышу, — Лена прижалась к ней, пряча лицо в изгибе шеи. — Не отдавай. За окном пронеслась фура, на мгновение осветив комнату ярким светом фар. Свет скользнул по стене, выхватил две сплетенные тени и исчез, оставляя их в густой, вязкой темноте мотеля «Звезда». Они были клоунами, которые сорвали маски. Они были куклами, которые перерезали нити. И впереди их ждало начало их собственной, настоящей и абсолютно неправильной жизни.