Районный папа

      Десять палочек с двумя предательскими полосками покоились на дне коробки из-под кроссовок Abibas, которые помнили еще расцвет девяностых. Колян придерживался простой философии: если ты чего-то не признаешь, этого не существует. Это просто какая то ошибка в масштабах отдельно взятого гаражного кооператива. Заговор аптекарш, решивших пошатнуть устои четкого пацанства.       Он встал перед зеркалом, натянул парадную олимпийку с тремя полосками и принял позу «разгневанный атлант на кортах». «Я — Колян. Мой авторитет тверже, чем позавчерашний батон. Я держу в страхе местную алкоинтеллигенцию. У меня под контролем половина гаражного кооператива и бабки у подъезда. Какие еще гормоны? Я сам кому хочешь гормоны перестрою, чисто на понятиях» — убеждал он свое отражение, стараясь не замечать, что отражение подозрительно зеленеет. — Коля, шапку надень. Менингит не выбирает по понятиям, он и авторитетного лысого подкосит — донеслось из кухни вместе с запахом жареного лука. — Ма, я пацан, мне не дует! — огрызнулся Колян и пулей вылетел в подъезд, пока запах лука не нанес удар по его, крайне капризной в последние дни, пищеварительной системе.       План был гениален в своей простоте: жить как жил. Сидеть на кортах, плевать сквозь зубы, авторитетно обсуждать толщину тормозных колодок и делать вид, что под олимпийкой не растет ничего, кроме стальных мышц. Но родной двор предал его сразу же.       Раньше привычный запах спального района — смесь сырого бетона, цветущей сирени, жженого сцепления и перегара дяди Толи из пятой квартиры — казался ему ароматом свободы. Но сегодня его обоняние внезапно решило обостриться, о чем он не просил.       Запах солярки от проезжающего трактора ударил в нос так, словно Коляну в ноздри залили чистый скипидар. Желудок скрутило. Колян сглотнул вязкую слюну, выпрямил спину так, что хрустнули позвонки и, чеканя шаг, направился к священному месту — гаражному кооперативу «Мечта».       Там, в тени ржавой Волги, восседали хранители районных традиций. Серега-Шут балансировал на шатком ящике из-под пива, виртуозно обстреливая шелухой все вокруг, а Паша-Череп по локоть погрузился в нутро своей девятки, ласково называя её «ведром с гайками». — О, Колясик! Легок на помине! — Серега с воодушевлением выудил из недр куртки банку энергетика «Ядреный Кабан» — напитка, способного растворить ложку за пять минут — хлебни эликсира богов, а то бледный как поганка, братан.       Раньше Колян мог выпить цистерну этой светящейся в темноте жижи, закусить беляшом с вокзала и пойти подтягиваться на турник. Он взял банку, скривил губы в фирменной дерзкой усмешке и сделал щедрый глоток, готовясь задвинуть какую-нибудь мудрость про силу духа.       Мир схлопнулся. Желудок подпрыгнул к горлу и недвусмысленно намекнул: «Еще капля, и я устрою здесь фонтан с подсветкой».       Колян побагровел. Глаза остекленели. Он резко отвернулся и веером выплюнул кислотную жижу прямо на ржавый капот чьей-то брошенной Оки, стоявшей тут с прошлого тысячелетия. — Э, ты чё эмаль портишь?! — возмутился Паша, выронив гаечный ключ.       Колян вытер рот рукавом, чувствуя, как внутри всё кипит от необъяснимой, лютой ярости. Он судорожно пытался перевести дыхание и сохранить лицо, но глаза уже защипало от подступающей истерики. — Да вы чё за помои пьете?! — взревел он, наступая на ничего не понимающего Шута. — Это ж чистый антифриз с сахаром! Вы о генофонде думаете или чем?! Вы чё, хотите, чтоб у вас вместо детей запчасти от самоката рождались?! О здоровье думать надо, печень не казенная, экология и так ни к черту, дышать нечем!       Гаражи замерли. Замер Паша-Череп с масляным фильтром в руках, глядя на Коляна как на оживший памятник Ленину. Забота об экологии в этом дворе обсуждалась только один раз, когда дядя Толя спьяну упал в клумбу и помял тюльпаны Елены Петровны, а забота о генофонде обычно ограничивалась фразой «не сиди на холодном бетоне». — Колян, ты чё… тебя мать опять к «прекрасному» приобщать пытается по книжкам своим? — осторожно поинтересовался Шут, отодвигаясь вместе с коробкой — Или у тебя это… просветление через тот чебурек случилось?       Но Коляна было не остановить. Ему вдруг стало невыносимо, до зубовного скрежета тошно от всего вокруг. Его бесил придурок Шут с его тупыми вопросами. Бесил Пашка, от которого несло бензином так, что слезились глаза. Бесило слишком яркое солнце, слишком жесткий асфальт и эта дурацкая резинка от треников, которая почему-то начала давить на живот. Но эпицентром этой вселенской несправедливости был Лёха. «Сидит, гад мазутный, в своем стерильном сервисе, «масло в двигателе меняет»! — бесновалось в голове Коляна. — Наверняка кофе из фарфоровой чашечки пьет и в айфон тыкает! Интеллигент хренов! Я тебе твою хваленую «Ауди» гвоздем распишу по всему кузову! Я тебе в выхлопную трубу картошку забью, будешь как трактор пердеть на светофоре!»       Коляну нестерпимо захотелось что-нибудь сломать. Или кого-нибудь. Желательно того самого Лёху, но за неимением Лёхи сошел бы и ржавый забор. — Да пошли вы со своим гаражом! — заорал Колян, пнув пустую пластиковую бутылку с такой силой, что она улетела в кусты крапивы, спугнув воробьев поблизости. — Сидите тут, как сычи на помойке! Никакого духовного роста! Тьфу! — ПМС пацанский, походу, — резюмировал Шут, оценивая его взглядом и невозмутимо лузгая семки — Или реально чебуреками траванулся.       Паша-Череп медленно вытер руки о промасленную ветошь, которую носил с собой как самурай носит катану и подошел к Коляну. Он тяжело положил руку ему на плечо и заглянул в глаза с видом бати, который сейчас будет проводить профилактическую беседу. — Слышь, Колян. На пару слов. По-пацански.       Они отошли за ржавую Волгу, служившую местным кабинетом психологической разгрузки. Паша сложил руки на груди, отчего его бицепсы внушительно натянули рукава спортивки. — Ты это… завязывай, Колясик. Не по понятиям себя ведешь. Мы ж не первый год друг друга знаем, с одной песочницы все-таки жрали. А ты последнюю неделю как этот… как его… не от мира сего. Я понимаю, у тебя мама — учитель литературы. Интеллигенция в доме, книжки эти, стишки по утрам. Но ты ж пацан. Ты ж наш. Посмотри на себя: «генофонд», «экология», «думать о здоровье»… Кто так разговаривает? Так бабки у подъезда разговаривают, когда пенсию задерживают. Или депутаты по телеку.       Паша сделал паузу, достал из пачки сигарету, но, заметив, как Колян позеленел еще сильнее, демонстративно убрал её за ухо. — Я ж тебя уважаю, Колян. Ты крепкий пацан. С тобой в разведку не страшно, ты в любой замес первый лезешь. Но сейчас… Скажи мне как на духу, без базара: тебя мать в театральный кружок записала? Или ты влюбился, и тебе крышу снесло по весне? Ты только честно, я пойму. У самого было, когда с Любкой из гастронома связался — тоже ходил, стихи сочинял. Правда, недолго. Но ты-то крепче меня.       Колян стоял, втянув живот и стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать запах бензина, которым Паша был пропитан насквозь. Глаза бегали по ржавому пейзажу в поисках путей отступления. — Да не влюбился я, Паш! Отстань! — выдавил он, чувствуя, как от волнения и близости бензиновых паров к горлу подкатывает предательский ком. — Просто… Просто я взрослею! Понял? Расту над собой! Духовно! Читаю вот… Бродского!       Имя поэта, вырвавшееся в панике, повисло в воздухе гаража, как приговор. Шут, подслушивавший из-за угла, поперхнулся семечкой. Паша медленно, очень медленно убрал руку с плеча Коляна, будто тот внезапно стал прокаженным. — Бродского… — повторил Паша с таким лицом, будто Колян признался в шпионаже в пользу соседнего района. — Ну всё, Колян. Это клиника. Слышь, Шут! У нас пацан пропал. Вместо него теперь этот… как его… мыслитель. Давай, Колясик, иди, проветрись. — Паша осторожно, но уверенно подтолкнул Коляна в сторону выхода. — Подумай над своим поведением. А мы пока тут… без тебя. Потому что с Бродским на гаражах сидеть — это зашквар. Мы люди простые, нам «Владимирский централ» ближе.       Колян, пунцовый от стыда и злости, резко развернулся и, чеканя шаг, пошел прочь, слыша за спиной шепот Шута: «Может, ему скорую вызвать? Или участкового? Сказать, что пацана секта завербовала… поэтическая».       Внутри него бушевал пожар, а перед глазами стоял Лёха с его спокойной улыбкой и чистыми руками. «Я его найду, — шипел Колян, сбивая верхушки крапивы воображаемой палкой — Я его за шкирку в этот гараж притащу. Пусть посмотрит, до чего честного пацана довел своими запчастями!» — Ненавижу тебя, Лёха. Я тебя из-под земли достану и заставлю… заставлю…       Он вдруг остановился посреди тротуара. Запал резко иссяк, словно из пробитого колеса вышел весь воздух. На смену бурлящей злости пришла пустота и липкий, холодный страх, от которого по спине побежали мурашки. — Твою мать, — очень тихо выдохнул Колян, глядя на свои кроссовки — Что заставлю-то? Коляску со мной выбирать?       Колян замер, осознав масштаб катастрофы. Картинка в голове — он, четкий пацан в олимпийке, и Лёха, интеллигентно катящий впереди себя коляску — была настолько сюрреалистичной, что мозг выдал синий экран.

***

      Самым сложным квестом в этой игре под названием «Выживание в панельке» была Елена Петровна. Она видела людей как рентген в районной поликлинике, только без очереди и с цитатами классиков.       Когда Колян вошел на кухню, мама стояла у плиты, помешивая что-то подозрительно пахнущее здоровой пищей.       Он схватил со стола яблоко, но тут же почувствовал, как желудок в который раз скрутило от одного только вида глянцевой кожуры. — Фу, чё оно такое… зеленое? Ма, у нас есть что-нибудь нормальное? Мел есть?       Мама поставила перед ним тарелку с овсянкой. — Ешь, Коленька. Овсянка — это примирение с миром. Твое лицо сейчас напоминает картину Мунка «Крик», только в спортивном костюме и на фоне серванта. Скажи мне, сын мой, ты не болен? Твои глаза… в них появился блеск, который обычно бывает либо у влюбленных поэтов, либо у тех, кому скоро платить по счетам. — Ма, не гони жути — Колян брезгливо отодвинул кашу. — Я просто на массе. Пацаны сказали, надо больше углеводов, чтобы в качалке жать больше. — Углеводов? — мама приподняла бровь. — Судя по тому, как ты вчера уничтожил банку соленых огурцов, закусывая их шоколадными пряниками, твои «углеводы» имеют очень специфическую природу. Коля, если ты попал в плохую компанию… — Я и есть плохая компания! — буркнул он, поднимаясь из-за стола. — Я спать. Не кантовать, при пожаре выносить первым.       Колян заперся в своей комнате и привалился спиной к двери, тяжело дыша. В комнате пахло старыми носками, дезодорантом «Акс» и тотальной безысходностью. Спецоперация по поеданию каши прошла успешно, но противник в лице Елены Петровны явно что-то заподозрил.       Он по-пластунски подобрался к кровати и выудил из-под нее коробку Adidas — свой личный сейф с компроматом. Десять пластиковых палочек лежали там, как патроны в обойме, готовые в любой момент выстрелить в его пацанскую репутацию. Двадцать розовых полосок смотрели на него с немым укором. «Так, Колян, соберись. Ты кремень. Ты бетонная плита. Ты… ты омега с прицепом, — он всхлипнул, но тут же отвесил себе воображаемый подзатыльник. — Никаких соплей — прошептал он, пытаясь загипнотизировать собственное отражение в зеркале шкафа-купе и незаметно втягивая живот.»       Ближе к полуночи организм взбунтовался окончательно. Желудок требовал не просто еды, а чего-то запретного, минерального, того, что в нормальной пацанской вселенной едой не считается. Колян лежал, уставившись в потолок, и мечтал о меле. Не о каком-то там импортном, а о родном, советском, которым в школе доску мазали так, что пыль столбом стояла. И об огурцах. Соленых. Чтобы хрустели. Чтобы рассол был мутный, с укропом и чесноком, от которого дух перешибает.       Он сунул ноги в кроссовки, накинул капюшон толстовки так, чтобы тот скрывал пол-лица, и бесшумно выскользнул из квартиры. В подъезде пахло сыростью, кошками и чьей-то подгоревшей гречкой. Запах гречки вызвал новый приступ тошноты. Колян зажал нос и скатился по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.       Ночной ларек «24 часа» сиял блеклым неоном. За прилавком восседала тетя Зина — женщина, видевшая район еще в те времена, когда гаражи были просто гаражами, а не «Мечтой». Она помнила Коляна с пеленок, лично продала ему первую пачку сигарет в седьмом классе и знала всю подноготную каждой семьи в радиусе трех дворов.       Колян набрал в грудь воздуха, расправил плечи, попытавшись придать лицу выражение «я за сижками», и шагнул внутрь. — О, Коля! — тетя Зина отложила кроссворд и поправила очки. — Чего в такую темень? Опять с парнями посиделки? Пиво брать будешь или «Ядреного Кабана» вашего?       При слове Кабан желудок Коляна запротестовал. — Не, теть Зин. Я это… за здоровый образ жизни теперь. Временно — быстро добавил он, подходя к витрине.       Он долго всматривался в ассортимент, делая вид, что выбирает жвачку, а сам косил глазом на полку с канцтоварами. Там, среди тетрадок в клеточку лежал он — школьный мел в картонной коробочке. Белый, матовый, манящий — Теть Зин, дайте во-он тот… — Колян замялся, чувствуя, как уши краснеют, — мел который. Школьный.       В ларьке повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шумом старого телевизора, на котором. — Чего? — переспросила она, сдвинув очки на кончик носа — Мел? — Да ну вас, теть Зин! — огрызнулся Колян, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Племяннику! У сестры племянник родился! В школу пошел! Рисовать любит на асфальте! А мела нет!       Ложь росла пропорционально панике. Никакой сестры с племянником у Коляна не было, но тетя Зина этого не знала. По крайней мере, он надеялся на это. — Ага, — протянула она, недоверчиво качая головой. — Племяннику, значит. Ну-ну. А чего тогда на огурцы соленые смотришь, как кот на сметану? Племяннику и огурчиков? Для развития мелкой моторики?       Колян понял, что пропал. Надо было валить, но ноги приросли к полу, а взгляд сам собой прикипел к банке с корнишонами. — И огурцов, — обреченно выдохнул он. — И это… — взгляд упал на витрину с товарами для взрослых. В голове мелькнула гениальная, как ему показалось, мысль: отвлечь внимание. — И пачку презервативов дайте! Для отвода глаз! Тьфу, в смысле, для здоровья! — Коля, — сказала она тихо, но с такой интонацией, с какой говорят «сейчас будет лекция» — Я сорок лет за прилавком. Я видела алкашей, которые «Дихлофосом» опохмелялись. Видела мэра нашего, когда он еще в трусах за «Балтикой-девяткой» бегал. Но чтоб пацан четкий, с района, ночью мел, соленые огурцы и презервативы покупал…       Она сделала паузу, медленно доставая из-под прилавка полиэтиленовый пакет. — Коля, я тебе как мать говорю… И не говори, что я не мать, я всему району мать. Ты дыхни.       Колян инстинктивно задержал дыхание, но потом выдохнул. Тетя Зина принюхалась. — Перегаром не пахнет. Уже хорошо. Но глаза у тебя, Коля, как у моей кошки Мурки, когда она котят ждала — шальные и в одну точку. Ты не болен? Или… — она понизила голос до шепота — или у тебя там… ну… радость в семье намечается?       Кровь отлила от лица Коляна. Он судорожно схватил со стойки пакет с мелом, огурцами и злополучной пачкой, швырнул смятую купюру и, не дожидаясь сдачи, рванул к выходу. — Коля! Колечка! — крикнула тетя Зина вдогонку — Сдачу возьми! И это… если что, у меня сноха курсы для молодых матерей вела! В библиотеке! Могу телефончик дать! И от изжоги тебе, от изжоги это все, понял?! Мел от изжоги помогает!       Колян бежал по пустому двору, прижимая к груди пакет с компроматом, как наркоман — дозу. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал: завтра о его ночном походе будет знать весь двор, все гаражи и, возможно, даже тот самый Лёха, потому что тетя Зина — это тебе не анонимный чат, это сарафанное радио районного масштаба.       Влетев в подъезд, он привалился к стене и перевел дух. В пакете предательски хрустнула банка с огурцами. Сверху лежала коробочка с мелом. Колян достал один кусочек, повертел в руках и, зажмурившись от стыда и предвкушения, откусил краешек. Рот наполнился знакомым, сухим, меловым вкусом детства. Желудок благодарно заурчал. — Твою мать, Колян, — прошептал он сам себе, глядя в темный потолок подъезда — Ты докатился. Ты жрешь мел в подъезде ночью, как школьник. Где твой авторитет? Где твоя гордость?       Из динамика чьего-то телефона этажом выше доносился приглушенный голос Михаила Круга. Колян вздохнул, сунул остаток мела в карман олимпийки и побрел на свой этаж, на ходу открывая банку с огурцами. Запах рассола показался ему лучшим парфюмом в мире.

***

      Жизнь превратилась в ад. Пацаны на гаражах обижались, что Колян перестал скидываться на пиво и косился на сигареты так, словно это были палочки Коха. Шут даже пустил слух, что Колян записался в секту свидетелей ЗОЖа или, что еще хуже, начал читать книги, которые мама подкладывает ему под подушку.       Но самым страшным было другое. Вкус к жизни пропал. Буквально. Вчера, на заправке он купил свой любимый сэндвич с ветчиной, который раньше казался ему пищей богов и вершиной кулинарии. После первого же укуса Колян понял, что ветчина на вкус как жженая резина, а хлеб отдает старым бабушкиным сундуком и нафталином. Зато, когда мама чистила картошку, запах сырой земли и крахмала вызвал у него такой приступ нежности и слюноотделения, что он едва сдержался, чтобы не выхватить очистки прямо из ведра. «Твою мать, Колян, ты же четкий пацан. Ты же Пашке Черепу долг за карбюратор простил… Почти. А теперь что? Тебя штормит от запаха асфальта после дождя и тянет грызть школьный мел?» — он в отчаянии уткнулся лицом в подушку, которая пахла кондиционером для белья «Альпийские луга». Какая же гадость. Хотелось нюхать бензин и грызть штукатурку.       В дверь постучали. Три коротких, интеллигентных удара — почерк Елены Петровны. — Коля, ты не спишь? Я приготовила тебе травяной чай. Он успокаивает нервы и расширяет сознание без использования запрещенных препаратов. Колян подскочил, лихорадочно запихивая коробку с тестами поглубже под кровать, попутно зацепив гантелью, которая с грохотом покатилась по паркету. — Ма! Я занимаюсь! Качаю… это… пресс! — крикнул он, падая на пол и начиная неистово, со стонами, делать скручивания, молясь, чтобы резинка от треников не лопнула в самый ответственный момент.       Дверь приоткрылась. Елена Петровна заглянула в комнату, держа в руках чашку с дымящейся жижей зеленоватого цвета. — Пресс? Коленька, судя по твоим звукам, ты качаешь не пресс, а катишь Сизифов камень. Возьми чай. И, пожалуйста, прекрати пугать соседей снизу своим духовным ростом. У них люстра качается.       Мама поставила чашку на стол, окинула комнату критическим взглядом следователя по особо важным делам и вышла, тихо прикрыв дверь.       Колян сполз на пол, чувствуя, как по спине течет холодный пот, а в животе начинается странное, пугающее шевеление. То ли овсянка бунтовала, то ли… «запчасти» начали подавать признаки жизни. «Ничего. Прорвемся. Главное — шифроваться. Натяну еще одну толстовку. Скажу пацанам, что это новый стиль. А маме… маме скажу, что я просто очень люблю овсянку и огурцы с вареньем. Главное — чтобы мел не нашла в кармане», — подумал Колян, с тоской глядя на чашку с травяным чаем, который на вкус наверняка был такой же гадостью, как эта новая жизнь.