Завтрак в Америке

Уст его, подобных лалу, не отведал я щербета – он ушел.

Лик его луноподобный больше мне не дарит света – он ушел.

Как недолги сборы были! Не догнать и легкой пыли от его шагов.

От отеческой беседы, от любви и от совета он ушел.

В поздний час и утром рано суру первую Корана я твердил.

Я молился, но остались все молитвы без ответа: он ушел!

Думал я, что снова буду каждую его причуду исполнять.

Я надеялся на встречу – не сбылась надежда эта: он ушел.

С легкой грацией газельей он в саду земных веселий гарцевал.

Сад по-прежнему прекрасен. Только что за радость мне-то?

Он ушел!

(Хафиз Ширази)

Наконец-то настал долгожданный отдых. Нет, он любил свою работу. Не было ничего лучше того, как в рассветный час объезжать прерии, сводя стадо в единый клин. Под нежно-сиреневым небом трава казалась серой, от нее на сапогах оставались мокрые разводы. Немного потряхивало от холода, поэтому, когда солнце начинало подниматься, он подставлял под его восходящие желтые лучи свою спину, впитывая в себя тепло. Не было ничего лучше этих моментов. И все-таки, когда он доскакал до Южной Каролины, он испытал облегчение – он был измотан. Он забрал свои деньги и пачку отборнейшего табака и отправился домой. Табак он взял в подарок – Азирафаэлю такой понравится. Кроули мог часами наблюдать, как доктор набивает трубку и покуривает, глядя на огонь в камине. Многие в городе терпели Азирафаэля только за его медицинские таланты, а приезжие часто сыпали весьма недвусмысленной руганью. Что-то малоуловимое в нем не нравилось местной публике, но Кроули никогда не замечал, в чем это «малоуловимое» заключается. Он часто затевал драки по этому поводу. Прямо перед отъездом – кто-то прошел мимо, толкнул Азирафаэля в плечо, и, не ограничиваясь этим, заставил того извиняться. Азирафаэль – добрая душа – не видел никакой сложности в том, чтобы извиниться перед обидчиком и проигнорировать то, что над ним зло смеются. Кроули пришлось влезть. По итогу из салуна, в котором это произошло, их выгнали (а Кроули, скорее, вышвырнули за шкирку), ползаведения охватил хаос – поломанные табуретки, перевернутые столы и, главное, раздраженный бармен, которому под шумок в дробовик залили жидкости так, что весь порох размок и угрожать стало нечем. Кроули был вознагражден огромной гематомой, тянущейся от бровей до левой скулы, ссадинами и вывихнутой рукой, а Азирафаэль, к счастью, никак не покалечился – Кроули внимательно за этим следил. – Зря ты это сделал, – проворчал Азирафаэль. – Дай мне на тебя посмотреть. Он взялся стирать кровь, немного обработать раны спиртом. Он обхватил руками лицо Кроули, повернул к свету, сосредоточенно всматриваясь. Некоторые рассечения были глубже, чем ему показалось сначала. – Они ведь смеялись над тобой, – сказал Кроули. По сравнению с его огрубевшими от тяжелой работы руками, руки Азирафаэля были мягкие, приятные – целительные. – Ну и что? Мне до этого нет никакой разницы. Сейчас они смеются, но чуть какие проблемы – и они прибегут ко мне, умоляя их принять. А они часто прибегают, учитывая их постоянные прогулки до борделя. Кроули усмехнулся и тут же зашипел от боли, когда в открытую ссадину попал спирт. – Тихо, не дергайся. – Азирафаэль положил ладонь ему на затылок и мягко надавил, чтобы он не отстранялся. – У тебя начнутся неприятности, если ты продолжишь так часто за меня заступаться. – Ну, мне все равно. – Да, я знаю. Это мне не все равно. Кроули сомкнул пальцы на его запястье и отвел его руку в сторону. Азирафаэль воззрился с недоумением. – Послушай, завтра я уезжаю в Южную Каролину. Меня не будет месяц, может быть, даже больше. Обратно я приеду поездом. Пообещай мне, что... у тебя без меня не будет проблем. – Какие проблемы? – улыбнулся Азирафаэль. – Это ведь ты лезешь во все драки, а не я. Кроули почувствовал, что Азирафаэль поглаживает его затылок большим пальцем, и прикрыл глаза, наслаждаясь этим прикосновением. – Так что это ты должен пообещать, что вернешься в целости и сохранности. – Да, – выдохнул Кроули. – Да, я хочу этого больше всего. Пересекая на обратном пути один штат за другим, он вспоминал их последний разговор и тосковал, но это была светлая тоска – он не мог дождаться, когда приедет домой. Он думал, как отдаст табак Азирафаэлю и как сядет на полу возле его кресла. В камине будет потрескивать огонь... Кроули проснулся. В коридоре поднялся шум – железнодорожники не скупились на рождественские поздравления друг другу. Азирафаэль уже куда-то ушел, вид его пустой постели доводил до уныния; Кроули снова рухнул на подушку, не понимая, есть ли вообще смысл вставать. Есть ли вообще смысл жить этой жизнью, если совсем неподалеку есть другая – нужно только закрыть глаза. Это лежало на нем тяжким грузом. Он знал, что в том мире он может постучаться в дом Азирафаэля, зайти внутрь и, едва только дверь за ним захлопнется, схватить его, покрывая его лицо беспорядочными поцелуями, и Азирафаэль не оттолкнет. Во сне ничего этого не происходило, потому что сны работают по своим законам. Но ему нравилась сама возможность. Он хотел этого предвкушения, которое рано или поздно реализуется, перерастет в нечто большее. Долгое время ему казалось, что в реальном мире у него тоже есть шанс, но в Америке он начал понимать, что, наверное, он здорово ошибся на этот счет. Чутье его одурачило, он просто влюбленный кретин, который надеется на лучшее. Принципы Азирафаэля – слишком могущественный соперник, чтобы с ними бороться. Чтобы даже мечтать о победе. «Не сетуй в сердцах на бесчувственность друга, Хафиз. Виновен ли сад, коль дурная трава в нем росла?..» – вспомнилось Кроули что-то давнее. – Зараза, – процедил демон сквозь зубы. Он бы выразился откровеннее и громче, но боялся привлечь ненужное внимание из коридора. Ладно, вообще-то, у него не было времени ругаться на судьбу и несправедливость; он должен выполнить просьбу Джона. Проникнуть в чужой дом, покопаться в чужих вещах, помочь с преступлением против местного толстосума – ну, вот ради такого определенно стоило подняться с кровати. Намерение проспать еще сотню лет было отложено на неопределенный срок. Он отправился к Джону за деталями, а Джон сказал ему вместо приветствия: – Ты паршиво выглядишь. – На себя посмотри, – буркнул Кроули. – Ну, люди-то не совершенны. А вот что с тобой стряслось? – Я тоже не совершенен. – Бог надрал тебе задницу? Несмотря на скверное расположение духа, Кроули отрывисто засмеялся. – Можно и так сказать. Ее прислужники повсюду, и один из них постоянно норовит мне навредить. И всегда-то у него так хорошо получается, прямо жуть берет. – Он, должно быть, очень силен, раз пошел на самого дьявола, – сказал Джон. – Нет, я просто... поддаюсь, – кашлянув, ответил Кроули. Пусть и намеками, но ему нравилось говорить об Азирафаэле. Такая возможность выпадала нечасто. Он бы потратил целый час только на то, чтобы красочно и витиевато расписать, как отважен и непогрешим его заклятый враг и как они противостоят друг другу (что смахивало бы на очень плохую эротическую фантазию), но вместо этого он сдержанно снял с себя очки, протер стекла о полы рубашки, надел обратно и сказал: – Ладно, куда я должен идти и что я должен делать? Особняк, к которому его отвел Джон, значительно выбивался из ряда плоховатых одноэтажных домиков Стейтсборо, словно единственный хорошо сохранившийся зуб в щербатой челюсти бедняка – сразу стало понятно, почему компания местных трудяг невзлюбила владельца. Он находился в отдалении от главных улиц, со всех сторон его окружал лес, и в этом обстоятельстве тоже проскальзывало что-то надменно-издевательское. В принципе, где бы он не стоял, в одной его отделке гнездилось высокомерие, один только вид щегольской битумной черепицы мог привести в бешенство – здесь такому явно не место. Кроули уважал людей, которые любят красоваться, разжигая и поддерживая огонь зависти в окружающих – он и сам таким был, пока не прельстился простецкой жизнью южного американского городка, на все эти поношенные рубашки и рабочие джинсы. Впрочем, когда он отправится в Голливуд, он вернет себе прежний шик – ему отчаянно хотелось облечься в смокинг и расслабленно выпить бренди, сжимая дорогущую сигару между пальцами. Но это все случится потом. В особняке угадывалось застолье – в окнах были видны рождественские украшения, внутри сновали люди, готовясь к праздничному обеду. Кроули вспомнил бедность обстановки в доме у Джона, отторгающую любые радости и счастье, и у него возник порыв повернуться к Джону и сказать ему, что все будет хорошо. Наверное, это было бы ложью. В глазах Джона не присутствовало ни капли зависти – он был настолько далеко отброшен от всей этой роскоши, что ему даже в голову не приходило завидовать. – Там, похоже, целая толпа, – пробормотал Кроули. – Ты отказываешься? – спросил Джон. – Я думал, для тебя это плевое дело... – Для меня это плевое дело, – с готовностью подтвердил Кроули. – ...ведь ты умеешь становиться невидимым. – Ну-у... я-то конечно, – туманно отозвался Кроули, не желавший терять авторитет. – Хорошо. Одна нога здесь, другая... Он щелкнул пальцами и переместился – как он рассчитывал – на второй этаж особняка. Хотел бы он, конечно, увидеть реакцию Джона на свой пижонский жест, но ничего не поделаешь, жизнь полна лишений. Телепортация порой давала сбой, но, к счастью, в этот раз он оказался там, где нужно. Все в этом кабинете выглядело слишком по-деловому, чтобы не таить в себе какие-нибудь секреты – огромный дубовый стол, книжные полки с увесистыми томами, кресло, отделанное черной кожей, все лакированное, орнаментное. Несомненно, тут и должно твориться капиталистическое безумие – Кроули тоже следовало бы обставить свой дом в таком стиле. Он кинулся к столу, пошарил в документах – бумага шелестела под его руками, и ему чудилось, что этот звук слышат все в доме. Все буквы сливались, но нужного вроде не находилось. Что-то о покупке территорий в округе Буллок, что-то о хлопке, что-то о железнодорожной станции. Итоги, перерасчеты, ссуды, кредиты – близко к банковской теме, но все не то. Кроули поспешно дернул первый ящик стола, внутри покатились круглые печати. Тут лежали папки, связанные тоненькими лентами, и Кроули едва не обезумел, когда вместо того, чтобы развязать узел, затянул его еще туже. Пальцы не справлялись с этой мелочью и пришлось прибегнуть к чуду. Ленты тут же расползлись в стороны, Кроули принялся перебирать документы, поспешно вчитываясь. Он и сам не знал, зачем торопится – Джон, безусловно, прав, у него есть пара приемов на случай, если его обнаружат, но в нем кипел азарт, подстегивающий победоносно выхватить нужный документ и вручить его изумленному Джону. Всегда подстегивал его к выкрутасам. Он открыл второй ящик, как вдруг услышал скрип половиц в коридоре. Один тоненький звук, который сразу же оборвался, но Кроули был внимателен. Ага, ладно. Кроули застыл, прислушиваясь. Он не будет бежать – останется здесь и просто отпугнет невольного свидетеля магией, нашлет беспокойство или внушит, что кабинет совершенно пуст. Он выжидал. Дверь неуверенно открылась. Сначала зазор был небольшим, слишком осторожным. Почуяв неладное, Кроули сел на корточки, чтобы укрыться за массивным столом. И это сработало. Потому что, когда незваный гость зашел, он поначалу никого не заметил. Он проскользнул в кабинет и тут же выглянул в коридор, как будто опасаясь, что за ним кто-то последует. Но опасаться ему стоило явно не этого. – Ты! – обвинительно воскликнул Кроули, выпрыгивая из-за стола. Но воскликнул все-таки громким свистящим шепотом, чтобы не привлечь внимание людей с первого этажа. Азирафаэль крупно вздрогнул и с выражением неподдельного ужаса обернулся. – Что ты здесь делаешь? – спросил Кроули. – Я? Я?! – спросил Азирафаэль с истеричными нотками, что было довольно комично, учитывая, что кричал он тоже шепотом. – Что ты здесь делаешь? Кроули фыркнул. – Я демон, – сказал он. – Мне положено всюду подкрадываться. А ты, с другой стороны... – Да-да, – перебил Азирафаэль. – Я знаю. Но у меня нет времени все тебе объяснять. Широким шагом преодолев расстояние от двери, он подскочил к столу и тут же нагло оттеснил Кроули от ящиков, чтобы самому там покопаться. Кроули обвел его таким взглядом, которого никто прежде не видел, и никто никогда больше не увидит. Это был взгляд, смешавший в себе одновременно азарт, досаду, влюбленность, возмущение и страсть – как ни крути, редкое сочетание. Кроули сложил руки на груди, наблюдая, как ангел перебирает папки, распутывая маленькие ленточки (у него это, надо признать, получалось гораздо ловчее). – Возможно, мы ищем одно и то же, – пробормотал Азирафаэль. – Если твой Метод работает. Так что мы можем помочь друг другу. – Ты тоже хочешь ограбить банк? – скептически протянул Кроули. – Что? Э, нет. Ладно. Забудь, что я сказал. Кроули изучал те документы, которые Азирафаэль доставал из нижних ящиков, уже не нужные ему. – Ну и бардак же ты тут устроил, – цокнул демон. В коридоре раздался шум. Оба навострились. Прошло несколько мгновений, все безмолвствовало. А потом послышался негромкий разговор, и звук этого разговора приближался. И если у Кроули имелись приемчики на такой случай, то Азирафаэль этот момент обдумал явно из рук вон плохо. Он запаниковал. Он сотворил быстрое чудо, и все документы взлетели, раскладываясь по своим местам, ящики задвинулись обратно. Потом Азирафаэль схватил Кроули за рукав и утянул его к другой двери, за которой все было тихо. Это оказалась кладовая, и Кроули подумалось, что он не заметил вход сюда, пока Азирафаэль не стал его затаскивать, и неужели... неужели Азирафаэль создал ее только что? Они закрылись изнутри, почти что в кромешной тьме, и тут же в кабинет зашли два человека. Голос одного показался Кроули знакомым – странный малый из поезда, Айванс. Его собеседник был демону неизвестен – возможно, это был хозяин особняка. Азирафаэль напряженно вслушивался в их беседу, но Кроули понял, что ему нет до этого никакого дела. Он неожиданно оценил обстановку – тесную пустую каморку, обеспокоенного Азирафаэля и всю эту метафору в целом. Он подумал, как же это любопытно с психологической точки зрения – прятаться. Именно сейчас. Азирафаэль выбрал прятаться, а не исчезнуть, растворившись в воздухе. Они и так прятались всю жизнь, скрывали свои приятельские отношения от своих сторон, скрывали любые намеки на Соглашение, и Азирафаэль боялся, он всегда так чертовски боялся... Кроули прекрасно видел в темноте – Азирафаэль был сосредоточен, нахмурен, подслеповато шарил глазами. Что-то в подслушанной беседе его сильно смутило. Кроули любовался им, и на его губах начинала расползаться ухмылка. ...ангел всегда боялся, что их обнаружат. Что его накажут, а Кроули... он всегда представлял себе ужаснейшие пытки, которым подвергнется Кроули, накручивал себя из-за каждой их встречи, и страх стал неотъемлемой частью его жизни. Страх занимал так много пространства, что не позволял властвовать другим чувствам. Ты хочешь любви? Нет, ты не будешь любить, у этой любви есть последствия, ты не должен быть таким беспечным, стоит тебе дать слабину, и ты потеряешь все, ты потеряешь его, и он сгинет в Аду. Ты этого хочешь? Много страха. Очень много. Корень их бесконечных ссор. А эти маленькие прятки от людей – иллюзия контроля? Спасемся от них, спасемся и от «наших» – да? Если люди сейчас уйдут, не обнаружив их, наступит кратковременное удовлетворение, страх ненадолго исчезнет, клюнув на этот фокус с подменой категорий. Монета повернется другой стороной. А другая сторона у этой монеты – на сколько Кроули было известно... – Мне кажется, они ушли, – шепотом сказал Азирафаэль. – Дверь закрылась, так что... Сейчас или никогда – надо действовать. – Нет, – прорычал Кроули. Он бесцеремонно схватил Азирафаэля за одежду, вжал его к стене и накрыл его рот ладонью. Азирафаэль от неожиданности протестующе замычал, завозился. Вцепился в рубашку Кроули, как будто хотел побороться или оттолкнуть, но быстро отказался от этой затеи. Конечно, он отказался – Кроули знал, что так будет. Все его искушения держались на монете «страх – вожделение», и он знал, что делает – он давал Азирафаэлю понять, что не все сводится к страху, что вся жизнь не может состоять из дикого животного страха, что надо посмотреть на другую сторону, что желание Кроули быть с ним – это не просто какая-то блажь, не очередное искушение. Что Кроули устал каждый раз натыкаться на стену из-за каких-то вшивых последствий, с которыми они, вообще-то, могут справиться – если будут справляться вместе. Азирафаэль смотрел с жалобным недоумением, мысленно прося его отпустить – он еще не понял, еще не осознал масштабов той трагедии, что с ним произошла. Так много лет потрачено впустую... Кроули стиснул челюсти и вжался в его тело сильнее. Тут нужен грубый переключатель. Нужно обращаться со страхом, как с незначительной игрушкой, обернуть монету другой стороной. Нужно надавить – но не чтобы сломать, а чтобы наконец вправить, поставить все на свои места. Кроули наклонился к его уху и, почти касаясь его кожи губами, произнес: – Тише, ангел. Тише. А иначе все узнают, что мы здесь. Азирафаэль шумно выдохнул, его словно пробрала дрожь. Он прикрыл глаза, и его голова откинулась назад, ткнулась затылком к стене, ища в ней опору. Вот оно. Вот оно. Да. Сработало, подумал Кроули, зачарованный этой метаморфозой. Он убрал руку, скользнув ей от лица к шее. Он почувствовал под пальцами пульс Азирафаэля: быстрый, взволнованный, полный жизни, любви и желания. Словно горная река, освобожденная от плотины. Кроули хотелось и губами отмерить этот пульс, но он не торопился. Он не должен торопиться, пока Азирафаэль балансирует на грани – тот должен сам решить. Теперь между их лицами не было никакой преграды, лишь совсем маленькое расстояние. Кроули изнывал, каждая секунда промедления была для него мучительной. Он сдерживался, но это давалось ему с большим трудом – чувствовать Азирафаэля так близко, касаться его и продолжать бездействовать. Азирафаэль открыл глаза и посмотрел на него сквозь полуопущенные веки. Его взгляд обжигал. Он поднял свою руку и... Кроули потерял равновесие – он снова очутился посреди кабинета, выброшенный прочь из каморки. Дверь к ней ожидаемо исчезла. Как и Азирафаэль. У Кроули закружилась голова, и он схватился за виски, как будто это помогло бы удержать все на месте. Перемещение показалось ему таким внезапным, что он поначалу решил, что это был сон, от которого он только что очнулся. – Зачем создавать такую тесную кладовку, если ты не собираешься в ней целоваться? – глубокомысленно изрек он в пространство. Он не был зол или раздосадован. Он был счастлив – у него все получилось. А то, что Азирафаэль ушел, не страшно, ему нужно время. Это процесс не быстрый. Осознать ошибочность своей жизни за последние две тысячи лет – это точно процесс не быстрый. К тому же, Азирафаэль был порядочной сволочью и – по совместительству – единственным автором их бессмертной игры. Он попросту оборонялся, не желая прослыть дураком. Пошатываясь, Кроули вновь подошел к столу. Все остальные дела для него померкли и все же – он ведь обещал Джону. Он пустил все на волю Метода и взял первые попавшиеся папки; в них обязательно должно найтись что-то полезное. * * * – Что там произошло? Ты выглядишь как-то иначе. – Послушай, друг мой. Тебе нужно прекратить так внимательно меня рассматривать, – хмыкнул Кроули. – Я, конечно, личность неординарная, но даже мне нужен отдых от чужих глаз. – Утром ты сказал, что тебе задали трепку. А теперь, похоже, победа была за тобой. Проницательность Джона вызвала у Кроули мечтательную улыбку. – Я выиграл сражение, но не войну, – ответил он, ставя ноги на стол. От этого движения зазвенели стаканы. – Но очень важное сражение. Я бы сказал – решающее. – Все-таки хорошо, что нашелся кто-то, кто тебя сдерживает, – задумчиво произнес Джон. – И я рад быть поверженным им, – сказал Кроули искренне. Человек, конечно, не поймет значение этих слов, но Кроули было необходимо это озвучить. Сердце гулко билось в груди, это было очень больно и между тем приятно; только персидская поэзия могла бы передать его мысли. «Достань стрелу из кочана ради меня. Помести ее в свой мощный лук. Теперь, если тебе нужна цель – вот мое сердце. Твой уверенный выстрел – и мой радостный вздох». Эта поэзия уже канула в Лету, и Кроули остался с бескрайностью своих чувств один на один. От утренней подавленности не осталось и следа – граница между сном и действительностью стерлась, исчез контраст, заставляющий Кроули критически сравнивать. Он снова был переполнен неубиваемым оптимизмом. – Ты махнул лишнего, – покачал головой Джон, показывая на папки, лежащие перед ним. – Вдруг Лэндерс заметит пропажу? – Да я верну, как было, – небрежно отозвался Кроули. Все это казалось ему мелочами, не имеющими ничего общего с реальностью. Случайным образом он выудил из кипы документов планировку банковского подвала и плавно положил ее на стол. Джон с интересом навис над ней, исследуя. Можно было с уверенностью сказать, что он ничего в этом не понимал; да и не его ума это было дело, однако изучал он долго. – Мы пойдем ночью, – объявил Джон наконец. – Я еще дополнительно скрою лицо. – Тебя все равно узнают. – Это еще почему? – Глаза у тебя характерные, – усмехнулся Кроули. – Слишком итальянские для этой местности. От себя не убежишь, хоть сто имен поменяй. Джон отвернулся, насупившись. – Мне тоже пришлось изменить имя. Из-за этого одна только путаница. Я и демоном толком не стал, так только – застрял посередине, где больше никого нет, в одиночестве. Так я думал долгое время, по крайней мере. – И как тебя раньше звали? Кроули меланхолически потер подбородок и озвучил. Его ангельское имя, непроизносимое на протяжении нескольких тысяч лет, застряло на губах неуклюжим инородным анахронизмом. Оно давно похоронено, забыто всеми, даже самим Кроули. – Мне это ни о чем не говорит, – сказал Джон. – Ну и хорошо. К ним подошел Томас и, ткнув Кроули в лодыжки, чтобы тот сел ровно и не пачкал стол сапогами, поставил тарелки с дымящимся картофелем. – Ты будешь с нами есть? – спросил его Джон. – Нет. Потом поем. – Скажи на милость, чем ты все время занимаешься в своей комнате? – спросил Кроули, поддразнивая. – Что там может быть такого важного, что ты даже не хочешь садиться с нами за стол? – Ничего, – мгновенно вспыхнул Томас. – Я же в ваши дела не лезу! Он поспешил скрыться в своей спальне. Он боялся Кроули больше жизни, но из-за непростого характера выражал свой ужас только дерзостью и ненавистью. Он начал называть Кроули «дядя Энтони» и всегда выговаривал это с особенным презрением. Он не на шутку ревновал отца к новому знакомому, пусть отец ничуть не обделял его вниманием – напротив, в последние дни стал как-то более участливым, чем обычно. – Странный малый, – сказал Кроули. – Не говори так о нем, – буркнул Джон, принимаясь за еду. – Ты его совсем не знаешь. Кроули с сарказмом фыркнул и уставился в свою тарелку. Визит к Джону и этот славный ужин были только передышкой. Следовало набраться сил перед тем, как довести свое дело до конца. У Кроули появилась идея. Лелеять ее в гостиничных стенах, в ожидании Азирафаэля он не мог – его бы просто разорвало на части от нетерпения. Вариант, при котором Азирафаэль в эту самую секунду покидает Америку на всех парах, лишь бы никогда с ним больше не встречаться, он даже не рассматривал. Ангел уже понял, что к чему. Теперь любопытство возьмет вверх, и ему захочется выяснить, чем все закончится. Больше никакого притворства. Это после ипподрома можно было сделать вид, что ничего не произошло. После поезда на Атланту. После многих других историй, идущих красной нитью сквозь два тысячелетия. А сейчас не выйдет – такое жульничество не останется незамеченным. По правде говоря, Кроули нервничал. Он никогда в жизни так сильно не нервничал. Он ставил на кон все, что у него было. Не чувствуя своего тела, он попрощался с Джоном и направился в гостиницу. Скоро все должно было решиться. * * * Ему пришлось долго ждать. Он сидел в гостинице несколько часов, замерев в одной позе, прежде чем услышал в коридоре шаги – шаги Азирафаэля отличались от человеческих. Возможно, Азирафаэль даже не издавал никакого шума, но его приближение Кроули ощутил по тому, что сердце сильно и надсадно забилось. Словно желало вырваться и не участвовать во всем этом. Когда Азирафаэль был уже у двери, Кроули щелкнул пальцами. Азирафаэль отворил дверь, вошел в номер. Поначалу он ничего не заметил. – Ты здесь? Почему ты сидишь в темноте? – нервно спросил он. Кроули промолчал. Азирафаэль двинулся к своей кровати и наконец-то ощутил изменения. Он не понимал, что конкретно изменилось, но почувствовал что-то необычное – повсюду, в воздухе, даже в собственном теле. – Что ты сделал? – спросил он подозрительно. – Я остановил время, – сказал Кроули. – Зачем? Кроули сидел, отвернувшись к нему спиной, но по одному только дрожанию в голосе понял, что Азирафаэль начинает догадываться. – Так нас никто не видит. Для Небес и Ада мы сейчас не существуем. И ты можешь делать все, что тебе захочется. – Но откуда ты знаешь, что никто... – Азирафаэль, – прервал его Кроули спокойно. – Ты можешь делать все, что хочешь, – повторил он. – И никто во всей этой чертовой вселенной... Он не договорил. Он мгновенно разубедился, что его идея выгорит. Он просто влюбленный кретин, который надеется на лучшее – почему он решил, что Азирафаэль, подавляющий свои чувства к нему на протяжении тысячелетий, вдруг передумает? Даже если желание любить пересилило в нем страх, даже если Кроули создал для него идеальные условия – почему он должен передумать? Ему самому, наверное, противна эта любовь, противно то, что он ничего не может с собой поделать. Противно, что он заботится о существе, абсолютно чуждом ему. Зачем тогда ставить его перед таким выбором? Он откажет. Конечно, откажет, он всегда так делает, он благоразумен, из них двоих он всегда был умнее. Осторожнее. В комнате по-прежнему царила тишина. Кроули не удивился бы, если бы обернулся и увидел, что Азирафаэль уже давно ушел. Но он не оборачивался и продолжал сидеть, сгорбившись, не зная, что ему теперь делать. На Альфе Центавра сейчас, должно быть, весьма прелестно. Мир, на самом деле, огромен, и игнорировать друг друга будет нетрудно, особенно если в их встречах больше не останется нужды. На манипуляции со временем уходило много энергии. Это была слишком серьезная магия, чтобы управляться с ней так легкомысленно. Совершенно разочарованный Кроули поймал себя на том, что слабеет, и хотел было возобновить поток времени, но вдруг почувствовал, как на его плечо легла ладонь. Он замер, не веря в происходящее. Кровать позади него просела – Азирафаэль встал на колени за его спиной. – Дай мне на тебя посмотреть, – раздался его тихий, ласковый голос. Кроули покорно развернулся к нему – так быстро, что это было даже неприлично – и воззрился на него снизу вверх. Во рту мгновенно пересохло, он забыл, как дышать. Было темно, так что Азирафаэль протянул руку к лампе и, не касаясь ее, зажег. Мягкий свет лег на его кожу, и Кроули вовсе не хотелось знать, какой открытый и чувственный взгляд у него был в этот момент. Он вбирал в себя зрелище склонившегося над ним Азирафаэля с жадностью, не свойственной ему. Он словно родился заново. Азирафаэль все держал руки на его плечах, не решаясь зайти дальше. Однако его глаза вели себя гораздо откровеннее – они были прикованы к губам, гипнотизировали. Он заметно колебался. Снова боролся с собой – это было ясно написано на его лице. Он все никак не мог оставить эту нелепую борьбу. Слишком умен и осторожен. Он воздвиг столько стен, что не было сил разом их все разрушить. Кроули не хотел его торопить, но это уже становилось невыносимым. – Сделай что-нибудь, – произнес он беззвучно. – Пожалуйста. Не выдержав, он вцепился в одежду Азирафаэля. Он жаждал хоть какой-нибудь близости. Он не притягивал к себе, потому что нельзя было принуждать, Азирафаэль должен сделать все сам, но ангел до сих пор никак не решался. Сколько это могло продолжаться? Вопрос бессмысленный, время ведь остановлено. Однако Кроули чувствовал, что уже находится на грани. – Я прошу тебя, Азирафаэль, правда, я... Азирафаэль поцеловал его, просто чтобы прекратить этот лихорадочный шепот. Кроули... А, впрочем, к черту это все.