Точка излома

За выходные ситуация действительно разрешилась. Мама была очень рада, что Олю не поставили на учёт, в то время как сама сестра пребывала в полном недоумении. Отец, хоть и не выказывал бурных эмоций, тоже остался доволен тем, как всё обернулось. Я сидел за партой и безучастно смотрел в окно, ожидая, когда начнётся последний седьмой урок. Саша не пришёл в школу, что, впрочем, было ожидаемо. Все выходные я пытался до него дозвониться, но тщетно — скорее всего, номер, который он мне дал, не был домашним. Пыльное стекло кабинета покрылось тонким слоем инея, из-за чего двор казался размытым серым пятном. одноклассники что-то обсуждали, но слова пролетали мимо ушей. В голове то и дело всплывал образ Саши. Из размышлений меня невольно вывел звук выдвигающегося стула рядом, на котором обычно сидел Вишневецкий. Я повернул голову, и сердце чуть не ушло в пятки. – Не против, если я подсяду? Рядом с моей партой встала Полина. В её лице читалась какая-то элегантная тонкость. Лёгкий румянец с мороза, чистая кожа и этот взгляд, прямой и пронзительный, от которого становилось не по себе. Даже обычная школьная форма сидела на ней так, будто её шили в частном ателье. Полина была слишком восхитительна. – Нет, не против, садись, конечно... Морозова улыбнулась, присела рядом и одним движением отбросила волосы с плеча. В нос ударил аромат ежевики — не резкий и приторный, а мягкий и едва уловимый. – Благодарю. Сколько учимся в одном классе, так и не смогли нормально поговорить. – А твоя подруга не будет против разговора? – Я кинул взгляд на Смирнову, которая ядовито стреляла глазками на нас, перешептываясь с соседкой по парте. – Или же Рома... Полина сразу поняла, о ком идёт речь, и даже не стала поворачиваться на второй ряд. – Да какая там подружка... Сплетница — одно слово, подобие трёх обезьянок, только наоборот, не больше, — Полина устало вздохнула и всё-таки перевела взгляд на Катьку, которая моментально отвернулась. — А Ромка с Игорем, мне кажется, вообще не придут Я постарался усмехнуться, но вышло натянуто. Полина не ответила. Она открыла сумку, достала тетрадь и аккуратно положила её перед собой, но не спешила записывать число. Вместо этого она повернулась ко мне всем корпусом, и её взгляд стал ещё более испытующим. Шум в классе постепенно превратился в неясный фон. Полина сидела совсем рядом, и аромат ежевики теперь ощущался отчётливее, переплетаясь с холодным воздухом. Она не торопилась переходить к допросу, словно давая мне возможность привыкнуть к её присутствию на месте Саши. — Знаешь, я видела твои наброски в коридоре на прошлой неделе, — тихо начала Полина, смотря прямо в глаза, попутно накручивая локон на пальце. — У тебя удивительная рука, Антон. В них есть что-то... живое. Но очень грустное. Ты всегда рисуешь только то, что видишь, или то, что чувствуешь? Я растерялся, не ожидая такого вопроса. Я даже не заметил, как кто-то рассматривал мои рисунки. Мне показалось глупым продолжать разговор о себе, но я не знал, чем занимается Полина. В голову пришло только то, что Саша как-то говорил, что она играет на скрипке. — Наверное, и то, и другое. Рисование помогает... разложить всё по полочкам. А ты? Скрипка для тебя — это тоже способ сбежать? Полина едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была лишена её обычной маски идеальной ученицы. — Скорее способ высказаться. В нашем посёлке тишина иногда бывает слишком громкой. Когда я играю Баха или Чайковского, мне кажется, что стены раздвигаются. Можно представить, что за окном не серые сугробы и старые заборы, а залы филармонии. Музыка не умеет врать, в отличие от людей. — Мне с первого дня казалось, что ты здесь как экзотическая птица, — признался я, осмелев. — Которая случайно залетела в леса и теперь ищет путь обратно. — Птицам в этих лесах подрезают крылья очень быстро, — её улыбка на секунду погрустнела, но Полина сразу изменилась в лице, будто всё в порядке. – Как прошла прогулка в пятницу? Меня тоже приглашали, но было холодно, к тому же дедушке нездоровилось. В памяти возникла картина: Семён, отползающий куда-то в темноту, Саша, согнувшийся пополам, и давящая обстановка. – Всё хорошо, только вот Саша, кажется, заболел из-за мороза и сегодня не пришёл... Всё правда было хорошо, пока мы не встретили Семёна. Все выходные я думал о том, что могло так повлиять на Сашу, что он так резко изменился, когда Бабурин оказался рядом. В голове постоянно вертелись слова про звёзды в венах и четвертинку, а также воспоминание о том, как Саша говорил, что мама узнает. Это не укладывалось у меня в голове. – Ну это да.. В этом учебном году в сентябре к нам перевёлся. К сожалению, у него слабый иммунитет, и он часто болеет. Я почувствовал, что момент настал. Тени, сгущавшиеся вокруг Саши, Юры и всей этой странной зимы, требовали ответов. Я вспомнил обрывок разговора, и имя, которое в школе ни разу не слышал. — Полин... — я замялся, понизив голос до шепота. — Ты давно здесь живешь. Ты знаешь Семёна Бабурина? Тишина, воцарившаяся между нами, стала почти осязаемой. Полина замерла. Её правая рука, лежавшая на столе, невольно сжалась в кулак. Она медленно повернула голову, в её глазах я увидел не просто страх, а глубокое, застарелое отвращение. — Зачем тебе это имя? — спросила она. Голос звучал неестественно ровно. — Просто... Когда гуляли, встретили его. Полина тяжело вздохнула и наклонилась к самому моему уху, так что прядь её волос коснулась щеки. — Слушай меня внимательно, Антон, — прошептала Полина, и я почувствовал, как её дыхание коснулось моей кожи. — Если ты его видел, значит, тебе очень не повезло. Семён не просто местный хулиган. Он... он как сорняк, который пророс везде, хоть его и пытаются не замечать. Она бросила быстрый взгляд на дверь класса, проверяя, не заходит ли кто из учителей. — Бабурин живёт на самом краю, в том районе, где старые гаражи, а за ними поля. Он не учится с нами, потому что в конце восьмого класса его перевели в школу в соседнем посёлке, который находится за железнодорожной станцией. Из этой же школы к нам пришёл Саша, а Семён попал в его уже бывший класс.. Формально он далеко, но на самом деле он здесь каждый вечер. И поверь, то, что он не сидит с нами за партами, делает его только опаснее. Его некому контролировать. Полина замолчала, её пальцы нервно забарабанили по поверхности стола. — Саша раньше связался с ним, и это катастрофа. Семён собирает вокруг себя тех, кто слабее, кто не может дать отпор или единомышленников. Он заставляет их делать всякие гадости: воровать мелочь у младших, таскать сигареты из киосков, «караулить» кого-то. Семён редко умеет дружить, он либо использует, либо ломает. — Но почему взрослые ничего не делают? — возмутился я. — Участковый же должен знать! Полина горько усмехнулась. — Участковый? Он делает вид, что ничего не происходит, пока нет открытой поножовщины. А Бабурин хитрый. Он знает, кого можно трогать, а кого нет. И он знает, как запугать так, чтобы никто не пошёл жаловаться. Антон, я тебя очень прошу: если ты встретишь его снова — разворачивайся и уходи. Не разговаривай, не смотри в глаза. Он чувствует страх, как собака. И если он поймёт, что ты «новенький» и за тебя некому заступиться... он не отстанет. Она вдруг крепко сжала мою руку. — Не вздумай лезть в это дело. Семён — это не просто драка за школой. Это грязь, в которой можно утонуть и не выбраться. Пообещай мне, что не будешь искать с ним встреч. Я посмотрел на её лицо и понял, что этот страх в её глазах — самый настоящий, человеческий, вызванный не сказками, а жестокой реальностью их маленького посёлка. – Стой, стой... Почему он вообще перевёлся, его отчислили или он сам ушёл? – у меня в голове не укладывался ход событий. – Да, Антон, его отчислили, но по какой причине... – она ещё раз кинула взгляд на дверь, потом посмотрела на присутствующих одноклассников, которых в кабинете стало больше, и понизила голос до еле уловимого шёпота. — Это случилось в первых числах марта. Семён тогда совсем сорвался. Стал дёрганым, серым каким-то, глаза постоянно бегали. Мы думали, просто весеннее обострение, но всё оказалось гораздо грязнее. Она сделала паузу, вспоминая детали. — В тот день у учителей было длинное совещание в актовом зале. Школа почти опустела, только Ромка Пятифан задержался в раздевалке — кажется, он куртку забыл или чьи-то сигареты искал. И вот он видит, как Бабурин, крадучись, заходит в учительскую. Ромка — ты хоть его плохо знаешь, он такое не пропустит — решил, что Семён хочет исправить оценки в журнале, и пошёл за ним, чтобы «посмеяться». Полина сглотнула комок в горле и продолжила говорить. — Но Семён не к журналу полез. Ромка застал его, когда тот трясущимися руками потрошил сумку завуча, Маргариты Семёновны. Искал кошелёк. Когда Ромка его окликнул, Бабурин не испугался — он кинулся на него как дикий. Завязалась жуткая драка. Ромка его просто в фарш превратил, Семён падал, сшибал стулья, орал что-то нечленораздельное... И вот в пылу этой свалки из кармана его дублёнки вылетел пластиковый зип-пакет. — С чем? — тихо спросил я. — С какими-то таблетками и маленькими бумажными квадратиками, — Полина поморщилась. — И шприц. Один, совсем новый, в упаковке, но сам факт... Когда прибежал физрук и участковый Тихонов, Семён уже не сопротивлялся. Он сидел на полу среди разбросанных документов, размазывал кровь по лицу и смеялся. А в пакете нашли «марки» и какой-то самодельный порошок. Ромка потом мальчишкам рассказывал, что от Бабурина воняло не только дешёвым табаком, но и чем-то химическим, как тухлое мясо. Она на секунду замолчала, прислушиваясь к скрипу половиц в коридоре. — Его не посадили только потому, что бабка его в ногах у прокуратуры, рыдала, что он «больной», что его «потеря родителей попутала». В итоге дело замяли: кражу списали на недоразумение, а за хранение просто вышвырнули из школы. С тех пор он и пропал. До пятницы... Слова Полины упали в тишину, как тяжелые камни в глубокий колодец. Я сидел, не в силах пошевелиться, а в голове всё крутилась эта картина: Семён, размазывающий кровь по лицу и смеющийся среди обрывков документов. Теперь всё сходилось. Его странное поведение, то, как он буквально вцепился в Сашку — единственного, кто может остаться его жизни и кого можно было утянуть за собой на дно. Полина резко выдохнула, словно сбрасывая с себя морок этого рассказа. Она поправила воротничок блузки и нервно оглянулась на пол. Видимо, ей самой стало тошно от того, что она только что произнесла. — Ладно, Антон... — она прикусила губу, стараясь сменить тему. — Давай не будем об этом. От этих мыслей только выть хочется. Ты мне лучше скажи, как Оля? Я слышала, что Рита Назарова подала заявление, вроде. Я почувствовал, как к горлу подступил ком, но уже не от страха перед Бабуриным, а от злости за сестру. — Да, было дело... — я сжал кулаки. — Оля сначала очень плакала, испугалась сильно из-за реакции родителей. Дело замяли, так как девочка сама спровоцировала конфликт, а Оля лишь защищалась. Полина сочувственно кивнула и коснулась моего плеча. — Бедная девочка. Рита — она как цепная собака, ей только дай повод на кого-то сорваться. Ты приглядывай за Олей, Антон. В этом месте... — она запнулась, — в этом месте опасно быть беззащитным. В этот момент звонкий, надрывный школьный звонок прорезал тишину коридора. Он прозвучал так неожиданно и громко, что мы оба вздрогнули. Дверь кабинета распахнулась, и внутрь валом повалили остальные одноклассники, наполняя пространство привычным шумом, смехом и топотом. Гул голосов мгновенно вытеснил наш шепот, превращая страшную историю о Семёне в какой-то далекий, почти нереальный кошмар. В класс вошла учительница, неся под мышкой стопку тетрадей. — Садитесь по местам, десятый класс! — звонко скомандовала она. — Достаем двойные листочки, сегодня у нас проверочная по пройденному материалу. Я повернулся за свою часть парты, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит натянутая струна. Полина сидела рядом, и её прямая спина казалась мне сейчас единственным островком спокойствия в этом безумном мире. Урок начался, но я не мог сосредоточиться на датах и именах. Перед глазами всё равно стояли «марки» в зип-пакете и пустой, мертвый взгляд Саши. Урок истории тянулся медленно, но для меня время будто замерло. Полина сидела совсем рядом, и тонкий аромат её духов смешивался с запахом старых учебников. Она вдруг повернулась, коснувшись моей руки краем тетради, и тихо, так, чтобы не слышала учительница, спросила о рисунке на полях тетради. Я замялся, но встретив её открытый, теплый взгляд, вдруг заговорил. Сначала сбивчиво, а потом всё увереннее. Тягучая, ледяная пауза, разделявшая нас, наконец треснула и осыпалась осколками. Полина улыбнулась, и в этот момент мне показалось, что серая школа наконец-то стала местом, где можно просто дышать. Но идиллия закончилась мгновенно. Дверь в класс распахнулась с характерным грохотом, от которого я невольно втянул голову в плечи. На пороге стоял Рома Пятифан, за его спиной, как верная тень, маячил Бяша. Рома обвел кабинет тяжелым взглядом, и его глаза тут же зацепились за оживленно беседующих меня и Полину. — Здрасте, можно войти? — Процедил Рома, направляясь к своей парте. Голос его звучал обманчиво спокойно, но в нем уже закипала та самая опасная ярость. Учительница истории кинула на них взгляд и кивнула, попутно закатив глаза, лишь бы не тратить время, и продолжила объяснение материала дальше. Улыбка сползла с моего лица, а воздух в классе для меня мгновенно стал тяжелым и колючим. Я не мог отвести взгляд от Ромы, словно оцепенел и не мог пошевелиться. Я видел его взгляд, и было очевидно, что он готов задушить меня. Саша ясно дал понять, что лучше не общаться с Полиной так близко, пока я не налажу взаимоотношения с Ромой, но я не прислушался к его совету. Кажется, я начал отсчитывать минуты до своей гибели. Сердце колотилось где-то в горле, мешая нормально дышать. Я кожей чувствовал этот исходящую от него ярость. Казалось, воздух вокруг меня наэлектризовался, и малейшее движение приведет к взрыву. Саша был прав — я играл с огнем, и теперь этот огонь готов был меня поглотить. Рома смерил меня последним, предупреждающим взглядом, в котором читалось неприкрытое обещание расправы, и с грохотом отодвинул стул. Они с Бяшей уселись за свою парту. — Слышь, Ромыч, на, — донесся до меня приглушенный голос Бяши, — глянь, как Антоха побледнел, на. Хуже чем обычно! Рома что-то буркнул в ответ, и они начали вполголоса обсуждать свои дела. Напряжение в моих плечах немного спало, но оцепенение никуда не делось. Я всё ещё чувствовал себя мишенью в тире. — Антон? — тихий шепот Полины и легкий тычок в бок заставили меня вздрогнуть. Она смотрела на меня с явным беспокойством. В её глазах не было того ужаса, который испытывал я, — она видела лишь мою внезапную бледность и застывший взгляд. — Всё в порядке? — спросила она, внимательно вглядываясь в моё лицо. Я сглотнул вязкий ком в горле. В голове набатом стучали слова Саши, а перед глазами всё ещё стояло лицо Ромы, искаженное злобой. Но признаться Полине, что я до смерти напуган её бывшим «поклонником», было выше моих сил. — Да, — выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя руки предательски подрагивали. — Всё нормально, Полин. Просто... голова что-то закружилась. Я заставил себя натянуто улыбнуться и уткнуться в учебник, хотя строчки расплывались перед глазами. Я знал одно: урок рано или поздно закончится, и тогда мне придется столкнуться с тем, что я так глупо спровоцировал. Звонок с урока прозвучал как погребальный звон через минут двадцать. Рома и Бяша поднялись одновременно, не проронив ни слова, и первыми вышли из кабинета. Пятифан даже не обернулся, но эта тишина пугала меня в сто раз сильнее, чем его обычные угрозы. Я чувствовал, что за дверью меня ждёт не просто разговор, а неминуемая расплата. Руки жили своей жизнью — они мелко дрожали, никак не попадая тетрадкой в узкий проем рюкзака. — Антон, ты какой-то не свой совсем, — Полина стояла рядом, застёгивая сумку. — Точно всё хорошо? — Да-да, Полин, просто… не выспался, — пробормотал я, стараясь не смотреть ей в глаза, чтобы она не увидела в них мой первобытный страх. Мы вышли в коридор, и я уже почти решился попросить её пойти вместе до самого дома, надеясь, что при ней Рома не рискнет напасть. Но наши планы разбились о строгий голос Лилии Павловны. — Петров! Задержись-ка, — она возникла перед нами, поправляя очки. — Дежурные сегодня разбежались, будь добр, приведи кабинет в порядок: воду поменяй, доску вымой хорошенько и тряпки прополощи. Полина виновато поджала губы. — Ну вот… А я думала, мы вместе дойдем, — она вздохнула и поправила выбившуюся прядь волос. — Ладно, Антон, тогда до завтра? — До завтра, — ответил я, чувствуя, как внутри всё обрывается. Она ушла, и её шаги быстро стихли в конце коридора. Я остался один. Школа стремительно пустела, наполняясь гулкой, неуютной тишиной. Я вернулся в класс. Здесь ещё пахло мелом и девичьями духами, но теперь эти запахи казались чужими. Я взял тяжёлое оцинкованное ведро и ворох зелёных, склизких тряпок. В пустом кабинете каждый мой шаг отдавался громом. Скрип стульев, звук льющейся воды в раковине в конце коридора — всё заставляло меня вздрагивать. Я понимал: Лилия Павловна невольно заперла меня в этой ловушке. Пятифан не уйдёт. Он будет ждать. Там, за порогом школы, где начинаются густые тени вековых кедров, он уже наверняка набивает кулаки или крутит в руках свою "бабочку". Я опустил тряпку в холодную воду, и колючие брызги попали на лицо. Нужно было что-то решать. Гулкое эхо школьного туалета только усиливало мой страх. Запах хлорки, старой побелки и сырости забивал ноздри. Я вылил серую, грязную воду в унитаз, и звук слива показался мне неестественно громким в этой мертвой тишине. Ополоснул ведро под краном, ледяная вода обожгла пальцы, но я почти не чувствовал холода — всё моё внимание было приковано к двери в отражении зеркала. Я начал выжимать тряпки, когда за спиной раздался резкий, сухой хлопок. Дверь буквально влетела внутрь, ударившись о стену, и тут же с грохотом захлопнулась. В мутном, покрытом пятнами зеркале над раковиной я увидел отражение Пятифана. Он стоял у самого входа, расставив ноги и засунув руки в карманы своей неизменной олимпийки. Его лицо было в тени, но я кожей чувствовал его ярость. В маленьком помещении сразу стало нечем дышать. — Ну что, Тоша, — его голос прозвучал вкрадчиво, с той самой опасной хрипотцой, от которой у меня подгибались колени. — Дежурим, значит? Чистоту наводим? Он медленно, не торопясь, сделал шаг ко мне. Подошвы его кроссовок противно скрипнули по мокрому кафелю. Я застыл с мокрой тряпкой в руках, не в силах даже обернуться, продолжая смотреть на него через зеркало, словно это стекло могло меня защитить. — А я вот подумал... негоже такому правильному мальчику в одиночестве тут корячиться, — Рома остановился прямо рядом со мной, облокотившись о кафельную стену возле раковины. Я опустил голову, но боковым зрением видел, как он разглядывает мой профиль лица. — Надо бы тебе помочь... память освежить. А то ты, кажись, берега попутал, Петров... Смелый стал? Я слышал его дыхание совсем рядом. В голове пульсировала только одна мысль: бежать некуда. Из рук выпала тряпка, а ладони застыли под струёй ледяной воды. – Я не понимаю, о чём ты... – Играть придурка была фатальная ошибка, что я понял только после сказанных слов и действий Ромы. Пятифан схватил меня за волосы на затылке и поднял мою голову, из-за чего я перевел взгляд на зеркало. – А я тебе помогу понять, подонок. Так помогу, что твоё тело только по весне найдут, если вообще получится. Тебя разве не предупреждали, а? Разве не говорили, что убью, если увижу ближе, чем нужно, рядом с Морозовой? – Рома кричал мне прямо в ухо, одновременно больно теребя волосы на затылке. Я вцепился в его руку обеими руками, пытаясь оторвать от себя. – Отпусти меня, я не понимаю, о чём ты! – Я кричал так, что голос начал хрипеть и я раскашлялся. – Ну ничего, гандон, память освежить — дело пяти минут! Мир мгновенно перевернулся. Железная хватка Ромы сомкнулась на моих волосах ещё сильнее, и прежде чем я успел издать хоть звук, он с силой впечатал моё лицо в раковину. Ледяная струя из крана ударила в макушку, а затем всё погрузилось в холодную, мутную бездну. Та самая тряпка, которую я секунду назад сжимал в руках, под давлением воды идеально плотно вошла в сливное отверстие, превращая раковину в смертельную ловушку. Вода прибывала слишком быстро. Я почувствовал, как она заливается в нос и рот, обжигая легкие холодом. В ушах зашумело, пульс отозвался тяжелыми ударами в висках. Я отчаянно забил руками по краям раковины, пытаясь нащупать опору, но пальцы соскальзывали по мокрой эмали. — Ну что, Петров, как водичка? — приглушенный голос Ромы доносился до меня словно из-под земли. — Чистая? Освежает? Будешь еще язык распускать или сразу захлебнешься? Он навалился всем весом, вдавливая мою голову всё глубже. Я чувствовал, как его пальцы впиваются в кожу, не давая ни единого шанса на глоток воздуха. Перед глазами поплыли темные пятна, а в груди начало невыносимо печь. Тряпка в сливе не пропускала ни капли, и вода уже начала переливаться через края раковины, заливая мои кеды и пол. В голове билась одна-единственная мысль: «Это конец. Он меня действительно убьет прямо здесь, в школьном туалете». Я сделал последнюю, отчаянную попытку вырваться, упираясь ладонями в дно раковины. Резкий рывок — и я, захлебываясь, вылетел из ледяной воды. Воздух ворвался в легкие вместе с мучительным, раздирающим горло кашлем. Я согнулся над раковиной, пытаясь вытолкнуть воду из бронхов, но Рома не отпускал мои волосы. Его пальцы впились в кожу мертвой хваткой. — Ублюдок ты, Петров, — прошипел он мне прямо в ухо, и я почувствовал его горячее, злое дыхание. — Я-то, идиот, думал, ты человек. Помнишь раздевалку на той неделе? Когда Юра тебя в пол втаптывал, а я впрягся? Пожалел тебя, задохлика... Он с силой тряхнул меня, так что зубы клацнули. — Видел бы ты свою рожу тогда — жалкий, сопливый... Я ж за тебя перед пацанами слово замолвил. Зря. Ох, как зря я это сделал. Надо было дать Юре тебя там и прикопать, меньше вони бы было. Каждое его слово было как удар под дых. Та благодарность, которую я чувствовал к нему после драки с Юрой, сейчас превращалась в ледяной ужас. Я хотел что-то прохрипеть в ответ, оправдаться, но Рома не собирался слушать. — Теперь исправим ошибку, — Рома снова навалился всем весом. Мир снова исчез в мутной, полупрозрачной воде. Я слышал только бешеный стук своего сердца и глухое бурление. Раковина переполнилась, холодные струи потекли по моим рукам, по животу, забираясь под тонкую ткань рубашки. Сил сопротивляться почти не осталось, а Рома, казалось, только сильнее вдавливал мою голову в фаянсовое дно, окончательно стирая грань между реальностью и кошмаром. Похоже, в этот раз спасать меня он не собирался. Резкий рывок вверх — я жадно, с хрипом глотаю воздух, смешанный с мыльными брызгами. Но не успеваю сделать и второго вдоха, как стальная хватка Ромы снова обрушивается на мой затылок. Удар. Лицо на полной скорости врезается в твердый, холодный бортик раковины. Боль ослепляет, в глазах на мгновение взрываются тысячи белых искр, а по переносице проходит электрический разряд, отдающий в самый мозг. Рома с силой вдавливает меня обратно в ледяную ловушку. Теперь вода в раковине перестает быть прозрачной. Я вижу прямо перед своими глазами, как в мутной жиже начинают расплываться багровые, рваные ленты. Моя собственная кровь, густая и горячая, смешивается с холодной водой, окрашивая всё вокруг в жуткий розовый цвет. «Опять... — проносится в голове сквозь звон и пелену боли. — У этой школы что, реально какой-то фетиш на разбитые носы? Сначала Юра в раздевалке, теперь Рома здесь... Традиция такая? Или проклятие?» Я чувствую, как кровь затекает в горло, вызывая новый приступ удушья. Железистый привкус заполняет рот. Рома, кажется, даже не замечает, что перешел черту, или ему просто всё равно. — Гляди, Петров, — прорычал он, и я почувствовал, как он еще сильнее навалился плечом на мою голову. — Ты теперь у нас особенный. Водичка-то покраснела. Тебе идет, морда хоть не такая бледная стала. Как раз под цвет твоих соплей! Пятифан словно вошел в транс, продолжая удерживать меня лицом в этой кровавой ванне. Сил сопротивляться не осталось — тело обмякло, и только бешеный стук сердца в ушах напоминал, что я всё еще жив.

***

Хлесткий удар по щеке отозвался в голове колокольным звоном. Я дернулся, захлебываясь воздухом, и широко открыл глаза. Перед глазами всё плыло, но тяжелое, злобное лицо Юры я узнал сразу. Он стоял надо мной, поигрывая желваками, а его рука уже была занесена для следующей пощечины. — О, гляди-ка, задышал, — пробасил Юра, оскалившись. — А я уж думал, Ромка тебя окончательно в этой лоханке притопил. Я лежал на холодном, залитом водой кафеле. Рубашка прилипла к телу, ледяная сырость пробирала до костей. Лицо горело, а из разбитого носа всё еще лениво стекала кровь, пачкая воротник. Рядом переминался с ноги на ногу Бяша, нервно оглядываясь на дверь. — Да хорош тебе, Юрец, на... — пробормотал Бяша, вытирая нос рукавом свитера. — Живой он, видишь же. Ромка вон вообще забил уже, на... Я с трудом повернул голову. Рома сидел на подоконнике, отвернувшись к окну. Он казался пугающе спокойным после той вспышки ярости. В руке у него была зажженная сигарета, тонкая струйка сезого дыма медленно поднималась к потолку. Он даже не обернулся, когда я пришел в себя, словно я был не живым человеком, а сломанной игрушкой, которая ему наскучила. — Слышь, Пятифан, — Юра слегка пнул мою ногу, привлекая внимание Ромы. — Че с ним делать-то? Оставим тут загорать или в сугроб выкинем, чтоб освежился? Рома медленно затянулся, выдержал паузу и только потом нехотя повернул голову. Его глаза, холодные и пустые, скользнули по мне, как по пустому месту. — Пусть ползет, — глухо бросил он, стряхивая пепел прямо на подоконник. — Вонять тут еще будет. Он снова отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но Юра, судя по блеску в глазах, уходить просто так не собирался. Он присел на корточки рядом со мной, и я почувствовал тяжелый запах мятной жвачки. — Слышал, Петров? Ромка сегодня добрый, — Юра схватил меня за мокрый воротник и притянул к себе. — Или ты живучий такой, или он тебя просто слабо топил. — Завали, Исай, — огрызнулся Рома с подоконника, не оборачиваясь. Он выпустил густое облако дыма, которое тут же подхватил сквозняк из открытой форточки окна. — Свою работу я сделал. В следующий раз сам его полоскай, если такой смелый. Впрягаться за него не буду. Юра довольно хмыкнул, воротник отпустил, и моя голова снова тяжело опустилась на мокрый кафель. В этот момент Бяша, до этого мявшийся в стороне, подошел ближе и присел рядом на корточки. Его узкие глаза бегали по моему лицу, задерживаясь на разбитом носу. — Слышь, Антоха, ты как вообще, на? — голос Бяши звучал тише обычного, без привычного ехидства. — Живой, нет? До хаты-то сможешь дотащиться сам, или копыта по дороге откинешь, на? Я ничего не ответил. Горло саднило, а во рту всё еще стоял соленый привкус крови. Мысли ворочались медленно, как тяжелые камни. Кое-как разлепив губы, я прохрипел единственный вопрос, который меня сейчас волновал: — Сколько... Сколько я тут лежу? Бяша посмотрел на Рому, потом на свои часы и снова на меня. — Да часа два уже точно, на... Все давно свалили, одни мы тут кукуем. Я с трудом перевел взгляд на окно. Только сейчас я заметил, что мир за стеклом изменился. Голубое дневное небо исчезло. Теперь в оконном проеме, прямо за спиной сидящего Ромы, полыхал тяжелый, багровый закат. Снег на ветках казался кровавым, а длинные тени от деревьев тянулись к школе, словно костлявые пальцы. Два часа. Дома мама, наверное, уже сходит с ума. Оля... я обещал ей вернуться пораньше. — Ну чего замер, на? — Бяша потрогал меня за мокрое плечо. — Вставай давай, а то точно примёрзнешь к полу. Я попытался подняться, судорожно вцепившись пальцами в скользкий, ледяной кафель. Колени дрожали, а в голове в этот момент словно взорвалась граната. Весь мир качнулся в сторону, кафельные стены поплыли перед глазами, превращаясь в одно грязное серое пятно. Тут же я почувствовал, как по губе и подбородку потекло что-то горячее. Я прижал ладонь к лицу, и она мгновенно стала багровой. Свежая, яркая кровь закапала на мои промокшие кеды, смешиваясь с грязной водой на полу. — Почему... — голос прозвучал чужо и глухо, будто я говорил из-под воды. — Почему она ещё не остановилась? Я же... я же долго лежал... Юра, сидевший рядом и скрестивший руки на груди, коротко гоготнул. В его глазах не было ни капли сочувствия, только тупое, злое веселье. — Дык в чувства тебя приводили, Петров, — бросил он, кивнув на мою разбитую физиономию. — Ты ж там чуть кони не двинул, пускал пузыри в раковине. Пришлось пару раз приложиться, чтоб ты глаза открыл. Скажи спасибо, что вообще живой. Бяша рядом нервно шмыгнул носом и оттянул воротник свитера. — Да уж, на... Юрец-то у нас мастер реанимации, на. Прямая дорога в медичку. Рука тяжелая, зато эффективно. Ты это... платок возьми, а то весь коридор заляпаешь, когда пойдешь. Я посмотрел на свои ладони — они были все в крови. Голова продолжала гудеть, а багровый свет заката из окна теперь казался мне зловещим предзнаменованием. Мне нужно было уходить, пока они не передумали и не решили «привести меня в чувства» ещё раз. Рома резко спрыгнул с подоконника, и звук его тяжелых кроссовок гулко отозвался от кафельных стен, словно выстрел. Он даже не посмотрел в мою сторону, лишь поправил олимпийку и бросил холодный, безразличный взгляд на заходящее солнце. — Слышь, подонок, провожать я тебя не намерен. Много чести, — процедил он сквозь зубы. — Сам доплетешься, не пиздюшка. Юрец, погнали, чё тут ловить. Он грубо схватил Юру за плечо и потянул за собой к выходу. Тот еще хотел что-то вякнуть, оглянувшись на меня с издевательской ухмылкой, но под нажимом Ромы побрел к дверям. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась с глухим стуком, и в туалете стало пугающе тихо — слышно было только, как в одной из кабин мерно капает вода по баку. Мы остались вдвоем с Бяшей. Он посидел секунду, прислушиваясь к удаляющимся шагам в коридоре, а потом наклонился ко мне. Его лицо, обычно ехидное, сейчас выражало что-то похожее на кривую жалость. — Давай, на... Опирайся, — пробормотал он, подставляя плечо и хватая меня под локоть. — Ноги-то держут, нет? Ромка сегодня злой, как собака, на... Повезло тебе, что Юрец его не раззадорил. С помощью Бяши я наконец смог окончательно встать на ноги. Голова всё еще кружилась, а перед глазами плясали кровавые пятна, но я уже мог стоять. Мы медленно побрели к выходу из этого проклятого места, оставляя на полу цепочку из грязных и кровавых следов. Снег скрипел под ногами, а морозный воздух больно обжигал разбитую в добавок губу. Мы с Бяшей шли молча мимо пустых трибун и заваленных сугробами турников на заднем дворе школы. Тишина давила, пока мы не миновали массивные школьные ворота. Только когда здание школы скрылось за деревьями, Бяша наконец подал голос. — Ну ты и даешь, Антоха, на... — он сплюнул в снег. — Ромка сегодня сам не свой. Ты это, в следующий раз не лезь на рожон, понял? Мы пошли по узкой тропинке, петляющей между заснеженными домами. Разговор потек сам собой — обо всём и ни о чем одновременно. Бяша травил байки про пса, которого якобы видели у леса, жаловался на вредную математичку и на то, как неохота завтра снова тащиться на уроки. Я слушал его, и на мгновение боль в теле отступила, сменившись странным чувством товарищества. На середине дороги, у развилки, где тропа уходила в сторону леса к моему дому, мы остановились. Бяша несколько раз переспросил, смерив меня подозрительным взглядом: — Слышь, Антоха, на... Ты точно сам дойдешь? А то бледный, как поганка, хуже чем всегда. Могу проводить, мне не в лом. Я выдавил из себя слабую улыбку и качнул головой. — Дойду, Бяш. Спасибо. Когда я переступил порог дома, тяжелый запах жареного теста и сырости ударил в нос. В коридоре, скрестив руки на груди, стояла мама. Лицо её было серым от усталости и злости. — Где ты был?! — ее голос сорвался на крик, прежде чем я успел закрыть дверь. — На часы смотрел? Оля уже давно дома, а ты... Ты посмотри на себя! Весь мокрый! — Я с друзьями гулял, мам, — буркнул я, стараясь не поворачиваться к ней разбитой стороной лица. — Друзья у него... — она нервно махнула рукой. — Раздевайся и иди на кухню. Остынет всё. Мы поели и остались пить чай. Тишина на кухне была такой натянутой, что, казалось, ее можно потрогать руками. Пар от кружки щекотал нос, и я, набравшись смелости, тихо спросил: — Мам... а мы можем отсюда уехать? Совсем. Есть вообще такая возможность? Мама замерла с кружкой в руках. Ее глаза расширились, а потом в них вспыхнуло бешенство. — Опять ты за своё! — закричала она, ударив ладонью по столу. — Почему именно сейчас, когда нам и так тяжело, ты начинаешь всё портить? Тебе мало того, что у отца проблемы? Тебе не нравится дом, не нравится школа... Вечно ты недоволен! — Я просто хочу уехать! — я тоже вскочил со стула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я скучаю по городу! Здесь... здесь всё не так! Здесь страшно! — Хватит! Марш в свою комнату! — она указала пальцем на выход из кухни, её голос дрожал от ярости. Я не стал спорить. Схватив портфель, я бросился вверх по лестнице, захлопнул дверь в свою комнату и упал на кровать. В темноте за окном качались черные ветви деревьев, похожие на костлявые руки, а в ушах всё еще звенел мамин крик. Слёзы, которые я так долго сдерживал перед Ромкой, Бяшей и мамой, наконец прорвались. Я уткнулся лицом в холодную, пахнущую мои шампунем подушку и зарыдал. Плечи вздрагивали, всхлипы вырывались противной икотой — я чувствовал себя беспомощным маленьким ребёнком, а не тем «взрослым» Антоном, которым пытался казаться. От этого стало ещё тошнее. Скрипнула дверь. Я не поднял головы, решив, что это мама пришла продолжить скандал, и замер, затаив дыхание. — Тош… — раздался тихий, тоненький голосок Оли. Она стояла в дверях, сжимая в ладони край своей кружевной чёрной майки. — Тош, ты чего? Ты из-за мамы? Пойдём, я там… — Уйди! — сорвался я, резко сев на кровати. Лицо горело, глаза опухли. — Уйди отсюда, Оль! Оставь меня в покое! Слышишь?! Проваливай в свою комнату! Оля вздрогнула, будто я её ударил. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. В её огромных глазах отразился не просто испуг, а какая-то глубокая, взрослая печаль. Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом — так смотрят на того, в ком окончательно разочаровались. Не проронив ни звука, она медленно развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была не просто гнетущей, а мёртвой. Совесть обожгла меня сильнее, чем мамин крик. Я хотел вскочить, догнать сестру, обнять и извиниться, но тело словно налилось свинцом. Я просто сидел в темноте, глядя на закрытую дверь, и понимал, что в этом проклятом месте я теряю не только рассудок, но и единственного человека, который меня по-настоящему любил, хоть и не показывал. За окном зашумел лес. Ветер бился в стекло, и мне показалось, что в этом шуме слышится чей-то издевательский смех. Или у меня едет крыша в этом месте?