Точка излома

Январь догорал муторно, оставляя после себя лишь пепел коротких дней и выбеленный на календаре февраль. Если бы меня сейчас спросили, что я делал в прошлый понедельник или, скажем, в среду — я бы только развёл руками. Всё слилось в одну бесконечную серую массу: скрип снега под сапогами, пар изо рта и тяжёлое свинцовое небо, которое, казалось, вот-вот раздавит крышу школы.

***

Школьные коридоры на перемене перед первым уроком ещё наполовину пустовали. Утренняя прохлада, не успевшая выветриться из старого здания, смешивалась с обыденным гулом: где-то вдалеке хлопали двери, слышался смех, скрипели подошвы сменки по полу. Полина и Катя, о чём-то увлечённо щебеча упорхнули в сторону туалета, оставив нас в чисто мужской компании. Мы стояли у стенда с расписанием: я, Юра, Рома и Бяша. Саша, нахмурившись и водя пальцем по стеклу, пытался отыскать наш класс в путаном бланке с кабинетами и именами учителей. — Да чё они там опять перекроили, нафиг? — бормотал Вишневецкий, щурясь. — Вчера же алгебра была, теперь — геометрия... Я слушал его вполуха. На душе было странно — там буквально ничего не было. Ни привычной тревоги, которая раньше липким слоем оседал на подкорке при виде Пятифана, ни напряжения при виде Юры. Просто звенящая пустота. Вакум. Недосказанность с Исаевым, та тяжелая туча, что висела над нами первые две недели, вроде бы пропала. Мы просто стояли рядом. Я чувствовал плечом его присутствие — массивное, немного давящее, но теперь не враждебное. Рома тоже перестал так сильно действовать на нервы. Его агрессия словно сменила агрегатное состояние, превратившись из острого ножа в густой туман. Вот только его любимые игры в гляделки были единственным напоминанием о прошлых взаимоотношениях. Рома не смотрел на расписание. Он прислонился спиной к стене, засунув руки в карманы брюк, и время от времени переводил свой тяжелый, немигающий взгляд на меня. Раньше от этого взгляда мне хотелось провалиться сквозь землю или сжать кулаки до белых костяшек. Теперь же я просто принимал это как данность. Как плохую погоду за окном. Пятифан словно прощупывал меня, проверял, не треснула ли моя броня из этого новообретенного безразличия. — Слышь, Санек, — подал голос Бяша. — Чё ты там завис, на? Гляди быстрее, а то ща звонок бабахнет, а мы даже не знаем, в каком крыле подыхать будем, на. Юра рядом со мной едва заметно хмыкнул, но промолчал. Я перевел взгляд с Ромы на окно. В этот момент я поймал себя на мысли, что эта тишина и эта пустота внутри — самое комфортное, что я чувствовал в этих стенах за долгое время. И именно это пугало больше всего. За окном мир был поделен надвое: вверху — мутная, свинцовая высь, внизу — густая, почти ночная тьма, в которой тонут очертания школьных ворот. На скамейках в фойе, что стояли совсем рядом с подоконником, было пусто, хотя обычно там вечно стайками сидели пятиклассницы, играя в какие-то свои девчачьи штуки, хлопая в ладоши или звонко споря о чем-то своем. Эта пустота на улице только подчеркивала странное затишье в моей голове. Но тишину в нашем «кругу» нарушил голос Саши. — Вообще ничего не понятно! — громко произнес он, вглядываясь в вывешенный на стенде листок. — Они полностью изменили расписание, и кабинеты тоже другие! В придачу сегодня химия почему-то стоит третьим уроком, хоть её быть не должно, история первым каким-то образом появилась... Половина предметов вообще перемещены на другие дни. Даже у Исая не то расписание, смотри. Саша ткнул пальцем в бумажный бланк под заляпанным стеклом и резко обернулся в сторону Юры. Тот подошел ближе, прищурился, быстро пробежался глазами по списку, выискивая нужные строчки, и криво усмехнулся. — Ну вообще ахрененно, — выплюнул Исаев, закинув голову назад. — У меня из всех сегодняшних предметов только два учебника с собой. Он засунул руки в карманы глядя куда-то в пустоту коридора. Весь день, который и так обещал быть странным, окончательно пошел наперекосяк. Я чувствовал, как эта неразбериха с расписанием только сильнее разрывает связь с реальностью. Рома, прислонившись к стене, продолжал буравить меня взглядом, словно его вообще не интересовало, какие там уроки стоят в бланке. Для него расписание никогда не имело значения, в отличие от той невидимой борьбы, которую он вел со всеми вокруг. — И чё теперь? — подал голос Бяша, переводя взгляд с Саши на Юру. — Домой попрем или как, на? Я снова глянул в окно. Казалось, школа сегодня живет по каким-то своим, новым и непонятным нам правилам. — Домой топать лень, — буркнул Пятифан, оттягивая воротник рубашки. — Тем более по такому морозу тащиться. Да и делать там сейчас абсолютно нечего, только в четыре стены втыкать. Юра, всё ещё хмуро глядя куда-то в пустоту, коротко кивнул, подтверждая слова Ромы, но у него была своя причина не спешить. — У меня сегодня отец дома, — глухо произнёс он, и в его голосе проскользнуло что-то такое, от чего стало понятно: возвращение сейчас — это не просто прогул, а гарантированные неприятности. — Так что вообще не вариант. Я промолчал. Внутри всё ещё было то самое странное оцепенение, и я просто не находил слов, которые могли бы на что-то повлиять. Да и какая разница, где проводить этот странный день — здесь, в душных коридорах, или дома? Саша вздохнул и поправил лямку рюкзака. Он выглядел самым озадаченным из всех нас. — Мне-то вообще... — Он замялся, подбирая слова. — Пропускать можно, но только по нормальным причинам. Ну, если заболел, устал просто или там по делам нужно. А просто свалить из-за того, что они в расписании накосячили — это точно не повод. Дома не поймут. Мы так и остались стоять у стенда. Идти сейчас на историю, которой не должно было быть, не хотелось, а уходить было некуда и незачем. Мороз за окном надёжно запер нас в этом лабиринте, где было гнетущее ожидание чего-то, что должно было вот-вот случиться. Рома снова посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула насмешка, смешанная с раздражением от того, что мы просто застряли на месте. — Ну и чего стоим? — подал голос Бяша, зябко поводя плечами. — Раз никто не уходит, пошли хоть к кабинету. На втором этаже наши пути разошлись. Юра, тяжело вздохнув и кивнув нам на прощание, побрёл в сторону кабинета английского в правом крыле, который раньше был на первом этаже. Исаеву предстояло в одиночку отдуваться на уроке, пока мы вчетвером направились вглубь коридора к новому кабинету истории. В классе царил настоящий хаос. Мы заняли свои места, но привычной тишины перед звонком не было. Урок уже начался, а учителя всё не было. Только через семь минут после начала урока дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет ввалилась стайка девчонок. Они были запыхавшиеся, раскрасневшиеся от спешки и явно чем-то взбудораженные. С их приходом гул в классе стал просто невыносимым. — Да я тебе говорю, там на стенде вообще всё перечеркнуто! — громко спорила Катя, швыряя сумку на парту. — Какая история? У нас первой была алгебра! — вторила ей Полина и ещё несколько девочек. Класс наполнился многоголосым шумом, который сливался в один тревожный и нестройный поток. Одноклассники перекрикивались через ряды, кто-то вскакивал с места, чтобы заглянуть в дневник соседа, кто-то просто возмущался в пустоту. – «Слышь, а чё, исторички не будет?» — «Да хуй знает, говорят, весь учительский состав у директора застряли с завучем...» — «А нафига мы тогда сидим?» — «Тихо вы, сейчас придут — мало не покажется!» Этот гул напоминал растревоженный улей. Каждый пытался доказать свою версию того, что произошло с расписанием, и в этом шуме тонули и смех Бяши, и ворчание Ромы. Все были в растерянности: школа словно превратилась в зыбучий песок, где привычные правила больше не работали. Прошло ещё минут двадцать. Мы уже начали думать, что урока не будет вовсе, и Рома даже потянулся за рюкзаком под партой, как вдруг дверь снова открылась. В класс почти вбежала историца. — Вид у неё был крайне замученный, а в руках она судорожно сжимала стопку контурных карт с датами. Но не успела она дойти до стола и выдохнуть извинения, как следом за ней, чеканя шаг, в кабинет вошла Лилия Павловна. Шум мгновенно оборвался. В классе воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном бьётся о стекло сухая ветка. Лилия Павловна обвела нас своим ледяным, пронизывающим взглядом, от которого по спине невольно пробежал холодок. Она не улыбалась. Её присутствие здесь, сразу после странного инцидента с расписанием, не предвещало ничего хорошего. — Сидите? — тихо, но веско произнесла она, и этот вопрос прозвучал скорее как обвинение. Мы с Сашей невольно переглянулись. В голове не укладывалось, что всё настолько серьёзно. Почувствовав наше движение, Полина, сидевшая на первой парте, резко обернулась и буквально «зыркнула» на нас — в её взгляде читалось и предостережение, и какая-то скрытая тревога. Катька, расположившаяся за второй партой, сидела натянуто, как струна, не отрывая глаз от матери. В её лице читалось странное выражение: то ли она знала об этом заранее, то ли просто пыталась угадать по лицу Лилии Павловны, что будет дальше. Рома с Бяшей тоже не остались в стороне. Они перекинулись коротким, многозначительным взглядом. Рома едва заметно усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными. Лилия Павловна прошла к середине кабинета, сложив руки на груди. Её голос, холодный и чёткий, разрезал повисшую тишину: — Ситуация экстренная. Школу за переездом официально закрывают, — она сделала паузу, чтобы значимость слов дошла до каждого. — Здание старое, и после сильных метелей состояние крыши ухудшилось. Теперь она может обрушиться в любой момент, и никто в здравом состоянии не намерен подвергать детей опасности. По классу пронёсся тихий вздох. — Педагогический состав будет распределён по другим учебным заведениям, а кто-то перейдёт сюда. — Продолжала Лилия Павловна, — а учеников переводят к нам. Это решение и вызвало ту неразбериху с расписанием, которую вы наблюдали с утра. Нам пришлось подстраивать сетку часов, чтобы учителя из обеих школ могли работать в одном ритме. Она поправила манжет пиджака и добавила, окончательно добивая нас новостью: — Со следующей недели параллель пополняется. Ученики придут в школу в начале следующей недели. Если раньше у нас в параллели были только десятый «А» и ваш десятый «В», то теперь к нам вливается ещё и «Б» класс в полном составе. Лилия Павловна, уже у самой двери, обернулась. Её взгляд был строгим, но в нём проскользнула и усталость. — Тихо сидеть! — голос её был не громким, но прозвучал как приказ, не терпящий возражений. — Времени до звонка осталось мало, но всё равно слушаем учителя, — она кивнула в сторону нашей исторички, которая всё ещё стояла у стола с картами, выглядя совершенно растерянной. С этими словами Лилия Павловна вышла из кабинета, закрыв дверь почти бесшумно. Но тишина длилась ровно до тех пор, пока не щёлкнул замок. Мгновенно класс взорвался шёпотом. Все разом «зашушукались», словно потревоженный рой пчёл. Краем уха я слышал щебет девчонок, которые, еле сдерживая смех, переговаривались: «Да я тебе говорю, там будут афигенные парни! Наконец-то нормальные, а не наши придурки!» Я откинулся на спинку стула, стараясь абстрагироваться от общего шума, и посмотрел на Рому с Бяшей. Будаев, вечно настроенный на что-то своё, с довольной ухмылкой протянул что-то про «новых телочек», многозначительно подмигивая. Рома, как всегда, лишь закатил глаза, явно не разделяя его энтузиазма по поводу грядущих изменений. Он, скорее, уже прикидывал, с кем придётся «делить» территорию. Но когда я перевёл взгляд на Сашу, я тут же изменился в лице. У Вишневецкого округлились глаза, широко распахнувшись в немом ужасе. Его обычно спокойное и слегка ехидное выражение лица сменилось абсолютной, леденящей паникой. Он не шушукался, не смеялся, даже не моргал. Просто сидел, уставившись в одну точку. Это была не просто растерянность, это был настоящий ужас. Казалось, Вишневецкий перестал дышать. Глаза широко раскрыты, но взгляд был пуст, словно он смотрел сквозь стену, сквозь время, сквозь нас всех. Его губы были плотно сжаты в тонкую ниточку, а желваки ходили на скулах, выдавая внутреннее напряжение. Я не видел слёз, но в его глазах стояло что-то гораздо страшнее — безмолвный шок, который выжег все эмоции. В классе продолжался гомон, девчонки хихикали, парни обменивались шутками про новичков, но для меня весь этот шум словно растворился. Я сосредоточился на Саше. Мой взгляд скользнул ниже, к его рукам, которые лежали на парте. Они просто тряслись. Мелко, едва заметно, но непрерывно, словно в них пропустили слабый электрический разряд. Пальцы подёргивались. Не раздумывая, я перехватил его левое запястье, слегка сжав. Это было машинальное движение, попытка хоть как-то заземлить его, вернуть в реальность. Он резко дёрнулся и посмотрел на меня. В его глазах наконец-то появилась искра осознания, но она тут же сменилась чем-то, что я не мог расшифровать — то ли испугом, то ли отчаянием. — Саш, — тихо спросил я, стараясь перебить внутренний гул, — всё нормально? Он сглотнул. Я отчётливо увидел, как его кадык дрогнул. Он просто кивнул головой, едва заметно, словно не хотел привлекать внимания. Его взгляд метнулся по классу, будто проверяя, не заметил ли кто-то его состояния, а затем, словно спасаясь от всех, он быстро упёрся головой в ладонь, прикрыв ею глаза, и уставился в раскрытую тетрадь по истории. Внешне он снова стал частью класса, но я знал, что внутри него бушевала буря. Историчка, явно уставшая от царящего хаоса, наконец постучала кулаком по столу. Звук был глухим, но достаточно громким, чтобы привлечь внимание. — Все наговорились? — спросила она, обводя класс строгим взглядом. В ответ большинство издало злостный вздох, сопровождаемый недовольным бурчанием. Шум потихоньку стих, и урок истории начался. Но сосредоточиться было сложно. Я по привычке поглядывал на Сашу. Он сидел, уставившись в тетрадь, но я видел, как его глаза невольно бегали, словно он искал выход. Дыхание было сбивчивым, грудь слегка подрагивала. Когда преподавательница вызвала его к доске, он откликнулся не сразу, словно его имя долетело до него сквозь толщу воды. В его ответах не было обычной ясности, он путался в датах, которые обычно знал наизусть. Минут через пятнадцать прозвенел звонок, оглушительно разрывая тишину, только что установившуюся в классе. Я поднялся, бросив взгляд на Сашу. Он выглядел ещё более потерянным, чем раньше, и медленно, будто в полусне, начал собирать вещи. Бяша, заметив его состояние, просто толкнул меня локтем, хихикнул и протянул: – Да ладно тебе, чувак просто рад, что старых знакомых увидит. Не знает, как реагировать! – Бяша явно не придал этому значения, списав всё на неловкость или избыток радости. Когда мы вышли из кабинета в шумный коридор, Катя и Рома уже ворчали. — И так в школе мало места, — возмутился Рома, на ходу застёгивая рюкзак, — а теперь вообще яблоку негде будет упасть. Катя кивнула в знак согласия. — Да уж, — подхватила она. — Куда их всех? У нас же и так в каждом классе по двадцать человек, а в началке вообще по тридцать Полина, которая шла чуть впереди, обернулась. — Да вы что, ребят? — усмехнулась она. — Какое "всех"? В той школе, дай боже две параллели, и то, если она вообще есть! И то по пятнадцать человек максимум в каждом классе. Школа ещё сто процентов учеников совместили в один класс. У нас тут места навалом. Просто появятся в каждом классе по ещё одной параллели, чтобы вместить всех. Ничего страшного. Мы наконец добрались до центрального корпуса школы на втором этаже. Здесь уже стоял Юра, а рядом с ним — рыжий парень. Мой взгляд тут же скользнул к нему, отмечая детали. Он был примерно моего роста, может, совсем чуть ниже. Волосы его были лохматыми, цвета ржавчины и пламени одновременно, словно осенняя листва в самый пик своего горения. Лицо было усыпано веснушками, которые казались озорными и слегка насмешливыми, даже когда он просто стоял. Глаза, скорее всего, были светлыми, хотя с такого расстояния я не мог различить их цвет. Одежда на нём была небрежной: чуть мятая рубашка с наспех завязанным галстуком и поношенные джинсы. Исаев выглядел измотанным. Он устало смотрел в потолок, словно ища там ответы на вселенские вопросы, а потом со всей дури начал растирать себе лицо ладонями, попутно что-то крича рыжему парню. Катя и Рома мгновенно одарили новенького презрительным взглядом, и в этот момент они были на удивление похожи: одинаково поджатые губы, нахмуренные брови и какой-то высокомерный холод в глазах. Полина смотрела на рыжего парня с каким-то искренним, неприкрытым интересом, словно он был любопытным экспонатом, который ей не терпится изучить. Бяша, наблюдая за разворачивающейся сценой, не мог сдержать ехидной улыбки. Его глаза озорно блестели, когда он переводил взгляд с измученного Юры на невозмутимого рыжего парня. Он явно находил всю эту перепалку забавной. А Саша... Саша замер. Его глаза расширились до предела, и на лице читался полнейший ужас, словно он увидел призрака. Он будто бы перестал вообще дышать, и даже мои лёгкие на секунду сжались в ответ на его шок. Когда мы подошли ближе, Юра повернулся к нам, и в его голосе прозвучало отчаяние, почти мольба. — Боже, — простонал он, — оттащите его нахер от меня, пока я его не придушил! Он меня в первый день так не раздражал, как сейчас за чёртовы сорок минут! Рыжий парень лишь усмехнулся, тряхнул своими огненными волосами и, театрально помотав пальцем, изобразил знак «нет». — Ну ты давай не перегибай, — протянул он насмешливым тоном. — В первый день я после первого же урока и свалил, и вообще я не с тобой сидел, а потом меня почти месяц не было, потому что я с пневмонией в больничке провалялся! Юра посмотрел на него со смесью отвращения и цинизма. — Что ж ты кони не двинул от этой пневмонии? — сухо поинтересовался он, и этот вопрос прозвучал не как шутка, а как искреннее пожелание. Саша стоял рядом, совершенно неподвижный, его взгляд был прикован к рыжему парню. Ужас на его лице только усиливался, и я чувствовал, как его состояние передаётся мне. Это было не просто недовольство или испуг, это был какой-то глубинный, почти физический страх. Этот рыжий парень явно был для него чем-то гораздо большим, чем просто очередной новенький. Рыжий окинул нас всех быстрым, оценивающим взглядом, затем с широкой, почти театральной грацией поклонился. Распрямившись, он протянул руку, сверкая улыбкой. – Владимир, рад познакомиться! Катя, стоящая чуть поодаль, изогнула одну бровь и едва заметно усмехнулась. Рома и Бяша, переглянувшись, синхронно выдохнули: – Это че за клоун? Но Вова, словно не замечая их реакции, повернулся к Саше. На его лице расцвела широчайшая улыбка во все тридцать два зуба, и он воскликнул: – Сашенька, вишня, ты что ли? Сколько лет, сколько зим! – Он шагнул к Саше, непринужденно закинув руку ему на плечо. – Ну че, так и не вырос, что ли? Ну ничего, людям маленького роста... — не успел он договорить, как Саша резко дернулся, скидывая чужую руку. Голос его прозвучал низко и ядовито: – Был рад тебя столько же не видеть, че нарисовался раньше времени? Реакции остальных были мгновенными и разносторонними: Рома, до этого момента настроенный на обычное издевательство, замер, его насмешливая, одновременно презрительная ухмылка сползла с лица, сменившись полным недоумением. Он моргнул, переведя взгляд с Саши на по-прежнему улыбающегося Владимира. Эта резкость от обычно спокойного и слишком «святого» Вишневецкого была настолько неожиданной, что Рома на мгновение забыл обо всем, кроме этой странной сцены. Бяша, напротив, пришел в совершенный восторг. Его "че за клоун" мгновенно сменилось широкой, ликующей ухмылкой. Глаза его загорелись озорным блеском, а он сам подался вперед, словно ожидая продолжения самого увлекательного представления. Для него это было куда интереснее, чем любой спектакль, и он уже предвкушал новые повороты. Катя, чье лицо изначально выражало лишь легкое презрение к новенькому, на секунду показала искреннее изумление. Ее идеально нахмуренные брови чуть приподнялись, а взгляд метнулся к Саше, явно не ожидавшей от него такой острой реакции. Однако это быстро сменилось привычной холодной сосредоточенностью. Сцепив губы, она стала внимательно наблюдать, пытаясь понять скрытый подтекст этой вспышки. Ей не нравился этот рыжий, но внезапная конфронтация со стороны Саши вызывала у нее глубокий, аналитический интерес. Полина же, которая и так с любопытством смотрела на новенького парня, теперь буквально загорелась от интереса и шока. Ее глаза широко распахнулись, и она не сводила их с Саши и Володи, словно перед ней разыгрывалась самая увлекательная глава романа. Юра, наконец, полностью отвлекся от своего измотанного и апатичного состояния. Его глаза, полные усталости, распахнулись, а легкое раздражение сменилось живейшим недоумением. Он резко подался вперед, и его голос прозвучал с явной ноткой требовательности, нарушая повисшую тишину: — Откуда вы знакомы? Саша не ответил. Его взгляд, который еще минуту назад был полон шока при виде Владимира, а затем вспыхнул яростью, теперь затвердел. В нем не осталось и следа страха или гнева, лишь абсолютное, леденящее душу презрение, направленное прямо на Владимира. Он смотрел сквозь него, словно тот был ничтожным насекомым, недостойным даже мимолетного внимания. Владимир, с его все той же невозмутимой, даже какой-то жуткой улыбкой, медленно повернулся в сторону Саши. Его взгляд скользнул по идеальному лицу, задержался на полыхнувших призрением глазах, и он небрежно развел руками. — Ну, Санечка, — протянул он, в его голосе сквозила наигранная обида, но глаза сияли неподдельным торжеством. — Ничего... Ничегошеньки не рассказал про старого школьного друга. Мне-то казалось, ты во мне был больше всего заинтересован… Саша в ответ лишь глухо, утробно рыкнул, как загнанный зверь, из горла вырвалось что-то среднее между стоном и рычанием, и он, не сдерживаясь, сквозь стиснутые зубы процедил, каждое слово выплевывая как яд: — Нахуй пошёл. Повисла гробовая тишина, настолько плотная, что, казалось, ее можно было потрогать. Все присутствующие замерли, их лица выражали чистейший, неподдельный шок. Саша матерился, конечно, но *так* — в открытую, с такой яростью, и уж тем более посылая кого-то прямым текстом — этого он никогда не делал. Бяша прищурился, в его глазах вспыхнул опасный, хищный интерес. Его шок быстро сменился предвкушением грандиозной драмы. Катя лишь сильнее сжала губы, ее взгляд стал еще более отстраненным и аналитическим, но легкое подрагивание уголка рта выдавало ее ехидную улыбку. Рыжий же, наслаждаясь произведенным эффектом, низко и протяжно рассмеялся. Его смех был не веселым, а каким-то утробным. — Ну чего ты, Сашенька? — почти мурчал он от удовольствия, подавшись чуть вперед, словно хищник, готовящийся к прыжку. — Не рад так видеть меня, ааа? В его глазах плясали бесенята, он буквально купался в дискомфорте Саши, смаковал каждую секунду его мучений. Юра, наконец, прервал ступор. Медленно, словно во сне, он подошел к Саше, пытаясь заглянуть ему в глаза, ища хоть какой-то проблеск рассудка в этом безумном цирке. Он не понимал, что за нездоровое представление здесь разворачивается. — Саш… — начал он, но голос Вишневецкого прервал его, звучащий теперь более хрипло, почти надрывно. — Тебе не ясно было?! — взревел Саша, обращаясь к Володе. Каждое слово было пропитано такой жгучей ненавистью, что казалось, воздух вокруг него раскалился. — Нахуй пошёл! Юра, видя, что слова не помогают, решился на физическое вмешательство. Он крепко схватил Сашу за плечо, пытаясь отдернуть его от Владимира, от этой пропасти, в которую он, казалось, готов был броситься. — Сань! Что происходит?! — голос Юры прозвучал с отчаянной ноткой. — Угомонись! И в этот момент стало видно, как маска, которую Саша носил так долго и так тщательно, начала трескаться. Обычно спокойный, с неизменной, натянутой улыбкой, вежливо-нейтральный Саша теперь просто кипел. Его лицо было мертвенно-бледным, но на скулах проступил нездоровый, пунцовый румянец. Челюсти были так сильно сжаты, что проступали желваки. Глаза, еще недавно казавшиеся пустыми или испуганными, горели теперь безумным, диким огнем, полным ярости и отчаяния. Дыхание стало частым и прерывистым, плечи подрагивали, а кулаки были стиснуты до побелевших костяшек. Вся его поза, каждое движение кричало о том, что он находится на самом краю, готовый в любой момент сорваться в бездну. Маска рушилась, обнажая нечто темное и неистовое, что долгое время скрывалось под ней. Новенький, довольный тем, что сумел вывести Сашу из равновесия, улыбнулся еще шире, обнажая все свои безупречные зубы в хищном оскале. — Ну, Саш, — протянул он с притворной печалью, покачивая головой. — Вообще разочаровываешь! Я думал, ты крепче стал. А ты, оказывается, на грани, как хрустальная ваза. – Его слова были ядовитыми стрелами, целящимися в самые больные точки. Юра, который все еще крепко держал Сашу за плечо, чтобы тот не сорвался, искоса зыркнул на Владимира, в его взгляде читалось острое недоумение. Затем он перевел взгляд на Сашу, пытаясь найти объяснение этому безумию в его помутневших глазах. Вишневецкий, все еще пылающий яростью, посмотрел на Юру в ответ. В его глазах мелькнула боль, смешанная с разочарованием, но и какая-то отчаянная решимость. — А ты смотрю вообще не понимаешь, кто он, — глухо проговорил Саша, от его голоса веяло горечью. Юра, окончательно потерявший терпение, почти прикрикнул, потрясая Сашу за плечо: — Вообще не понимаю! В том-то и дело! Объясни уже, что здесь происходит! – Его голос был полон искреннего недоумения и тревоги за друга. И тут вклинился Рома, которого уже начинала раздражать эта затяжная драма. — А нас, типа, просвещать вообще никто не хочет? — бросил он, сложив руки на груди. Его обычная наглость, казалось, вернулась, но в глубине глаз все еще читался шок от увиденного. На эти слова двое — Саша и Юра — синхронно, словно по команде, косо зыркнули на Рому. В их взглядах читалось: "Не лезь не в свое дело". У Юры — с ноткой высокомерия, у Саши — с неприкрытой злобой, как будто Рома отвлек его от чего-то жизненно важного. Саша снова повернулся к Юре, его дыхание было тяжелым. Он поднял дрожащую руку и ткнул пальцем в сторону Владимира, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, когда он выдавил из себя: — Фамилия Смеренских вообще ничего не говорит? Ну или кличка ржавый? В ответ на это Владимир, чье лицо озарила широкая, триумфальная улыбка, развел руками в разные стороны, словно приветствуя овации. — Собственной персоной, — произнес он, слегка поклонившись и смакуя произведенный эффект. В его голосе не было и тени раскаяния, лишь чистое наслаждение от разыгранной драмы. Юра, услышав это имя, о котором никто толком не знал, чуть ли не подавился воздухом. Его глаза расширились до невероятных размеров, и он уставился на Владимира, словно увидел призрака из прошлого. По его лицу пробежали все оттенки изумления, шока и глубокого, горького понимания. Все остальные, стоявшие поодаль, также не понимали. Для них это имя ничего не значило, но по реакции Саши и Юры было ясно: произнесено было что-то страшное, что-то, что вывернуло наизнанку все их представление о происходящем. Вокруг снова повисла напряженная тишина, на этот раз наполненная не просто шоком, а тяжелым, гнетущим предчувствием. Саша не простоял так и минуты. Словно подхваченный невидимой силой, он резко развернулся и рванул к лестнице, его быстрые шаги гулко отдавались в школьном коридоре. За ним, не раздумывая, побежал Юра, отчаянно крикнув: — Ну постой же ты, блять! – Его голос эхом расколол повисшее напряжение, но Саша, казалось, ничего не слышал, лишь ускорял шаг. Мы так и остались стоять, как вкопанные, совершенно не обращая внимания на бегающих вокруг младшеклассников, смеющихся девчонок со средних классов и парней, которые катались по перилам туда-сюда, создавая привычный школьный гам. Весь этот обыденный хаос казался далеким и нереальным на фоне пережитого нами шока. Но тишину, образовавшуюся в нашем небольшом кругу, снова разрезал голос Смеренских. Его слова были обращены уже ко мне. — Опа, подснежник, — протянул он с той же ухмылкой, что и раньше. — А ты че, с кислой миной опять? Я тебе пачку сахара завтра подгоню, чтобы дофамин повысить! Я вскинул бровь, скрестив руки на груди. В смысле "опять"? Это слово кольнуло меня. — Почему опять? — спросил я, не понимая, к чему он клонит. Смеренских усмехнулся. — Ну как же, ты же врезался в меня плечом еще в первый день, — сказал он, с напускной невинностью разводя руками. В моей голове моментально пронеслись все воспоминания: первый день третьей четверти, толкучка в коридоре, и как *он*, а не я, пихнул меня плечом, из-за чего мой рюкзак с грохотом полетел на пол. — Память мне не изменяет, — холодно парировал я. — Это ты ткнул меня плечом, а не наоборот. В ответ он снова изобразил грусть, театрально прижав руку к груди. — Ты что, у нас из злопамятных? — спросил Смеренских, и в его голосе прозвучала явная насмешка. Рома, которого вся эта ситуация, эти переглядывания, недомолвки и загадки, взбесила окончательно, не выдержал. Он выступил вперед, прямо в наглую ткнув пальцем в сторону Смеренских, и его голос прозвучал громко и требовательно: — Да что здесь вообще происходит?! И кто этот Смеренских нахуй такой?! Владимир наконец-то убрал со своего лица эту наглую ухмылку. Его черты разгладились, взгляд стал спокойнее, и, честно говоря, так он выглядел куда лучше. Он засунул руки в карманы и, сделав шаг в сторону Ромы, произнес с легким равнодушием: — Так скажем, бывший друг Саши. Решил вот побесить немного. Катя лишь ехидно улыбнулась, глядя на меня. — На старых приятелей так злостно не реагируют, — заметила она, намекая на реакцию Вишневецкого. Полина, стоявшая рядом, кивнула, подтверждая слова Кати. — И правда, я вовсе не узнала Сашу. Обычно такой добрый, спокойный, а тут вдруг такой вспыльчивый, — проговорила она, все еще пребывая в легком недоумении. Но Смеренских тут же рассмеялся, схватился за живот, будто услышал самую смешную шутку в своей жизни. — Вишня и спокойный? Девчуль, ты вообще его знаешь? — выдавил он сквозь смех, с трудом сдерживаясь. Полина лишь фыркнула на такое безкультурие, отвернувшись. Рома продолжал смотреть на всю эту сцену с явным презрением, но пока сохранял самообладание, его кулаки были лишь слегка сжаты. В этот момент в разговор вклинился Бяша, который, кажется, был единственным, кого больше интересовали логистические, а не эмоциональные аспекты ситуации. — А че в середине четверти перевёлся-то, на? — задал он вопрос, обращаясь к Володе. — Только же на следующей неделе должны новенькие прийти с вашей школы. Вова закатил глаза, как будто Бяша спросил что-то невероятно глупое. — Ты чем слушал? — парировал он. — Говорю же, еще в начале четверти пришёл. Просто месяц с пневмонией валялся. А перевелся потому, что подрабатывать хожу после уроков. В магазин товары расставлять, коробки таскать. Или на почту, но там реже. А шагать после школы домой за переезд, потом шагать до почты или магазина… Времени тупо нету! Легче прийти, скинуть рюкзак в подсобке и работать. Катька ехидно усмехнулась. — А родители что, деньги не дают? — съязвила она, явно наслаждаясь тем, как ее слова действуют на собеседника. Смеренских скривил лицо, изображая писклявый голос, пародируя Катю: — А тебе, видимо, родители не объяснили, что задавать такие вопросы первому встречному не надо. – Его тон был насмешливым, но Катя лишь хихикнула, ничуть не смутившись. Владимир, похоже, решил сменить тему, или же просто решил поинтересоваться, с кем, собственно, он тут препирается. — Ну ладно, чего стоим, — произнес он, опустив руки из карманов. — Как вас зовут-то? Мы все переглянулись. — Рома, — коротко представился Пятифан, его взгляд все еще был настороженным. — Бяша, — отозвался второй, кивнув головой. — Екатерина, — произнесла Смирнова, слегка кокетливо улыбнувшись Смеренских. — Полина, — тихо добавила Морозова. Наконец, очередь дошла до меня. — Антон, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более ровно. Смеренских кивнул, обводя нас взглядом, как будто запоминал. Он уже собирался что-то сказать, возможно, снова какую-нибудь колкость или очередное объяснение своего загадочного появления, но в этот самый момент пронзительный звонок, оповещающий о начале следующего урока, расколол школьный коридор. Весь обыденный шум мгновенно усилился, младшеклассники с криками ринулись по лестницам, а толпа учеников хлынула в стороны, спеша по классам. Наш небольшой круг был разомкнут, и диалог прервался. Мы спустились по щербатым ступенькам, каждый шаг эхом отдавался в опустевших коридорах. Обычно в это время тут стоял гул – крики, смех, скрип дверей, но сейчас была мертвая тишина, которую изредка нарушал лишь какой-то странный, пульсирующий звук, идущий откуда-то сверху. Пятифан шел впереди, его рюкзак сиротливо болтался за спиной. Он не оглядывался, просто двигался, словно марионетка на ниточках чужой воли. А я не мог понять, что с этим днём будет дальше...