Балтийск

Поезд невыносимо шумный. Волжского тошнит от мысли, что он проведет здесь еще хоть денек, когда наконец-то грузно, чуть прихрамывая, он вываливается на перрон, сжимая ручку своего почти пустого чемодана. На вокзале шуму не меньше: вокруг что-то гремит, держа его нервы в состоянии натянутой струны. Грише хочется потянуться за пистолетом, не ради чего-то конктретного, просто инстинкт уже в подкорке. Нет, ему точно не хочется никуда больше стрелять. С чего в Кремле сочли замечательной идеей устроить санаторий на балтийском берегу — хрен поймешь. Путевку ему вручили чуть ли не за день, не слушая отговорок о том, что ветеран прекрасно отдохнет и у себя на юге. Может план спустили о развитии новых земель — Волгоград не знал. Но поезда он ненавидел. Отдых с самого начала не задался: в вагоне он не проспал ни минуты, ежечасно дергаясь от перестука составов и колес. Просто лежал на верхней полкке почти двое суток, молясь чему-то несуществующему, чтобы все это закончилось побыстрее. Гриша так хотел к себе на дачу… Домик он там начала отстраивать только в пятидесятых, до того руки не доходили. Просить о помощи товарищей по округу не решался, у них своих строек хватало, и личных, и экономических. Летом выдавалось вырваться с работы на пару недель, забить несколько гвоздей, перепилить балки для крыши. В общем, сруб шел медленнее чем хотелось. И вот когда Волжскому наконец-то пообещали отпускные и тот уже настроился всю неделю просидеть безвылазно на участке, занимаясь стройкой и огородом, как на тебе — путевка в дом отдыха. У Григория тогда откровенно чуть глаз не задергался, умел же Москва найти для всего неподходящее время. Дача была со скрежетом задвинута в долгий ящик: не ехать руководство строго запретило. Откровенно говоря, Волжский надеялся просто ускользнуть с отпуска пораньше, запрыгнуть на ближайщую товарную попутку и через пару дней в тихуя вернуться на юг. Надеялся. — Товарищ, — его кто-то едва заметно тронул за плечо. Даже прикосновения толком не было. По ушам скользнул едва заметный акцент. Точно, это же прибалтийцы. Его должны были встретить, неудивительно, что местные с трудом выдавали шипящие. С войны прошло мало времени для полной фильтрации и ассимиляции. Григорий раздраженно обернулся. — Здравствте, — чуть замято кивнул ему местный город, поднимая голову вверх, чтобы взглянуть в глаза русского. — Мое имя — Вильгельм Твангсте, я вас провожу. — Скажи «дорога», — ляпнул Волжский, хмуро следуя за ним по перрону. Город дернулся, как-то болезненно поводя плечами. Вздохнул, а потом с едва сдерживаемым отвращением и злостью выдохнул: — Доро… га… — почти чисто. Если бы Волжский не прислушался к маленькой паузе между словами — не заметил бы. А все равно звук смазаный. — Довольны, товарищ? — с голосе города сквозило какое-то странное отчаяние, очень сдержанное, но Григорий таких слишком много слышал. Такие еще говорили «Перед смертью не надышишься». Сталинграду вдруг становится необъяснимо совестно. — Извините, — вздыхает он, поравнявшись с Вильгельмом. — Невежливо с моей стороны получилось. Вы хорошо говорите по-русски, товарищ Твангсте. Твангсте замирает, глядя на него странным взглядом. Встряхивает головой и вымученно улыбается, поджимая губы. — Вы первый, кто мне это сказал, — он благодарно кивает, дальше они идут в тишине. Сталинграду рядом с этим городом на удивление спокойно. Вильгельм до педантичности аккуратно водит машину, везя их до дома отдыха. Григорий сначала порывается сесть за руль, но Твангсте настойчиво отправляет его на пасажирское, и не зря: по другую сторону дороги открывается вид на Балтийское море. Молча откидываясь на спинку кресла чужого автомобиля, Волжский вдыхает запах чужого салона. В нем только моторное масло, соль моря и бриз: салон совсем не прокурен, в отличие от автомобилей южан и москвичей, в которых он имел неудовольствие кататься. — Не курите? — спрашивает он тихо, прикованный взглядом к голубой глади, чуть поблескивающей под низкими перистыми облаками. Море спокойное, чем-то похоже на Твангсте. И определенно пахнет как он. Вопрос задает ради легкого разговора, но молчать с Вильгельмом, впрочем, совсем не тяготит. — Курю, — хмыкает тот, не отвлекаясь от дороги. — Просто у Советов ужасные сигареты. Свои, стало быть, придется экономить. Григорий слабо усмехается, улавливая нотки юмора. Говорить с Вильгельмом тоже ужасно легко, речь у него текучая, с налетом какой-то древности, присущей тысячелетним городам. Волжский искоса разглядывает лицо нового знакого, отрывая взгляд от моря. Какое-то время они едут в тишине, Твангсте очевидно его взгляд не напрягает. Они обмениваются изредка малозначащими фразами, пока наконец Григорий не спрашивает, так же легко, как и в остальные разы: — Так какой ты город? — Вильгельм сутулится за рулем, еле заметно. Хмурится и невнятно бормочет что-то под нос. Гриша переспрашивает, отворачиваясь от окна. — Калинин…град, — почти по слогам выдыхает Вильгельм, а когда Волжский удивленно вскидывает бровь на такое русское название, несмело добавляет — Бывший Кенигсберг. — Столица Пруссии, — зачем-то добавляет Сталинград, то ли вспомнив выдержку из учебника, то ли приказ из строчки командующих. — Я думал, вы старше. — Я думал, ты скажешь другое, — признается Вильгельм, неотрывно глядя на дорогу. Между ними искрой проскальзывает кулуарный шепоток — «колыбель нацистов». Волжский молчит и наконец довольно искренне выговаривает: — А я бывший Царицын, — он ловит непонимающий взгляд Твангсте и поясняет: — Название города сменили после свержения монархии. — Царицын конечно очень не сочетается сейчас со званием героя битвы за Сталинград, — мягко комментирует Вильгельм. И правда, как же давно он носил это имя, каким же другим человеком он был тогда. — А Калининград странно звучит с вашими янтарными глазами, — невпопад бросает Гриша, наблюдая, как легким румянцем трогает щеки Вильгельма. — Неужели только это предлагали? Не подумайте, но вы не выглядите как город Калинина. — Королевец вроде был, — смущенно отвечает Твангсте. — И Балтийск, вроде бы. Я просто выбирал то, что понравилось бы Москве, сам понимаешь. По пути до дома отдыха Волжский уговариает таки Твангсте притормозить у береговой линии. Выбирается из автомобиля, размять плечи, расправляет грудь и дышит тишиной и шумом прибоя. Калининград выходит вслед за ним и бредет по пляжу, стараясь не отставать от широкого шага Сталинграда. Тот невольно засматривается: Вильгельм так вписывается в краски местного пейзажа, словно его писал один и тот же художник в этом полотне моря. Его янтарные глаза тускло поблескивают в пасмурном дне песчинками прибоя, легкие волосы взлетают от ветра, колеблясь на фоне грязно-золотистых облаков. Он настолько местный, настолько вечный, что вот-вот, кажется, растворится здесь. Почему-то Григория это пугает. Его охватывает странная ревность к грязным облакам и шуму прибоя. Волжский в пару шагов догоняет чуть ушедшего вперед Вильгельма, хватает того за рукав и притягивает к себе. В нем кипятится южная кровь и песчаные бури степей в его области. Калининград таких никогда не видел. — Что?.. — растерянно выдыхает Твангсте, оказываясь прижатым чужой сильно рукой поперек плеч. — Волжский, что-то…? Он не успевает закончить мысль, смятый большими ладонями Сталинграда. Тот сам не понимает, почему, но на море больше смотреть не хочется. Григорий сжимает в ладонях узкое растерянное лицо Вильгельма, впиваясь в него взглядом и все пытаясь высмотреть ту самую немецкую холодную ухмылку. Что-то скребет его с обратной стороны ребер. Вжимает Твангсте в свое пальто, кутая от совсем не холодного морского бриза. И ему все кажется, что Вильгельма сейчас поглотит балтийский пейзаж, а Григорий, кажется, уже не может этого допустить. Сам не понимает почему, но внутри кипит южный эгоизм: Вильгельм нужен ему самому.