Purple-black

      Полностью дождь закончился за пару часов до будильников. Накахара ещё полночи слушал, как он то начинает поливать землю с новой силой, размывая грязь на дорожках, то затихает до почти полной тишины.       Рассвет приходил робко, медленно. Небо чуть посветлело, с первыми лучами солнца стёкла высоток неподалёку вспыхнули розовым светом, с карнизов и листьев стекали последние капли — только они напоминали о дожде, который не так давно шёл сплошной непроглядной стеной.       Чуя, к утру впавший в полудрёму, открыл глаза. Все ещё спали. Совсем рядом, возле уха, чувствовалось чужое спокойное тёплое дыхание.       Дазай спал рядом, на самом краю своей кровати. Тёмные волосы небрежно разметались по светло-серой подушке. Его длинные коричневые ресницы чуть дрожали, губы застыли в полуулыбке. Накахара задержал дыхание, боясь спугнуть настолько ничем не прикрытый момент его слабости. Он не любил тишину в комнате, не любил, когда Осаму долго молчит или слишком сосредоточен на разучивании песен, забывая даже поесть, но сейчас он казался Чуе прекрасным — той настоящей, честной, незащищённой красотой, которая бывает только у спящих.       Он медленно протянул руку. Кончики пальцев замерли в нескольких миллиметрах от щеки Дазая, не решаясь коснуться.       Ода на другом конце комнаты повернулся на другой бок, вызвав скрип старой кровати. Осаму тихо вздохнул и, даже не открывая глаза, получше натянул на себя одеяло, а затем придвинулся ближе, уткнувшись лбом в плечо Накахары.       Чуя замер, боясь дышать. Потом медленно, будто Дазай мог рассыпаться в его руках от одного прикосновения, опустил ладонь в спутанные от сна тёмные волосы Осаму. Дазай, к счастью, не проснулся, поэтому Накахара мог провести два часа в тишине, наслаждаясь теплом его дыхания.

***

      — У тебя телефон сейчас взорвется, — Осаму, одной рукой расчёсывая волосы, другой наспех заправляя кровать, кинул устройство через всю комнату, едва не прибив его хозяина.       Шестьдесят три сообщения. Все от Ширасэ. На все не хотелось отвечать.       — У вас опять молчанка? — Сакуноскэ, слишком догадливый для поспавшего всего пять часов подростка, сел на кровати и зевнул, прикрыв рот ладонью. — Всем бы такое терпение. Даже жалко тебя.       — Я в твоей жалости не нуждаюсь, — Чуя одним глотком допил оставшуюся с вечера воду и поставил стакан на стол сильнее, чем планировал.       Глухой громкий звук разбудил Рюноскэ. Тот поднял лохматую после сна голову и через секунду упал обратно в подушку. Накахара указал на Дазая.       — В твоей тоже. Не надо лезть.       — Какие мы злые, Боже, — протянул с усмешкой Осаму и закатил глаза. — Ну прям Ума Турман.       — И шумные, — с кровати Акутагавы послышался приглушённый подушкой стон. — Дайте поспать, мне ко второму.       Ода молча встал, размял затекшие после ночи плечи и отправился в ванную. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.       — Одасаку взрослый, — Дазай глянул на бинты на своих руках. Они промокли после ночи, почти полностью развязались, открывая всё, что должны были прикрыть, и висели рваными лохмотьями.       — Ты к чему? — Чуя не мог отвести взгляд от белых бугров на его коже. Он почувствовал странное смущение: будто Осаму стоял перед ним совершенно голый.       Бинты медленно сползали, открывая всё больше бледной кожи. Движения пальцев Дазая были страшно непринужденными, словно он делает что-то обычное — хотя, наверное, для него это и правда стало обычной рутиной. Но Осаму никогда не снимал бинты в комнате. Только в душе, только ночью, только в одиночестве. Сейчас нарушались сразу три правила.       — Иногда надо слушать, что тебе говорят, — достав из ящика новые пахнущие аптекой бинты, Дазай начал аккуратно наматывать их на руки.       Накахара не знал, почему, но его пальцы потянулись, придерживая кусочек бинта и помогая закрепить его под новым слоем бинта. Ткань оказалась плотной, шершавой, и наверняка с ней всегда было неудобно. Осаму на секунду перестал дышать. Или Чуе так показалось?       — Чего вы все ко мне пристали? Не в первый раз он так себя ведёт, — в голосе Накахары слышалась какая-то усталая обречённость.       — Вот именно, — парень резко поднял голову, в его глазах сверкнула что-то, от чего Чуя сжал зубы и не стал даже подбирать слова для ответа, потому что под этим взглядом сложно было придумать возражения. — Мы не пристали, мы просто не хотим, чтобы ты цеплялся за кого-то настолько недостойного.       Закончив с бинтами, Дазай надел сверху кофту в полоску. Длинные рукава полностью закрыли бинты и делали его похожим на пациента психиатрической больницы. Накахара даже не успел спросить, с чего вдруг он решил перед ним «раздеться». А теперь уже было поздно, разговор окончен и продолжать его никому не хотелось. Они оба сидели в повисшей тишине, и Чуя только сейчас полноценно осознал, что видел что-то, что ему не предназначалось видеть. И что Осаму позволил это увидеть сам — без причины и без объяснений. Но позволил.

***

      Столовая казалась неестественно пустой и тихой как никогда. Был слышен каждый вдох, каждый звон чашки, каждый шорох одежды. Половина столов сейчас были свободны, так что почти все могли себе позволить сесть в одиночестве или занять всей компанией целый стол, не принося дополнительных стульев и не прося кого-то пересесть.       Дазай через десять минут после Накахары появился с подносом в руках и не стал искать свободное место, а целенаправленно, обогнув несколько пустых столов, сел напротив Чуи. С глухим стуком поставив поднос и рухнув на скамейку, он сложив локти на столе и положил подбородок на переплетённые пальцы.       — Чего ты так быстро из комнаты выскочил? Испугался? — его голос прозвучал снисходительно, хотя казалось, что он просто хочет поздеваеться ещё больше.       Накахара не поднял голову и взял палочки, но не стал есть, только покрутил их в пальцах. Перед ним стояла нетронутая порция карри с рисом, которая уже начала остывать и покрываться тонкой плёнкой.       — Не придумывай, — пробормотал он, всё ещё не глядя на собеседника, только небольшая складка между бровями выдавала истинные эмоции.       — Ах вот как, — протянул Осаму, чуть склонив голову набок, отчего чёлка качнулась в такт движению и упала, почти полностью скрыв правый глаз. — А я уж подумал, что тебе стало не по себе.       Он говорил это тем же беззаботным тоном, каким обычно обсуждают погоду или планы на вечер. Но Чуя слышал, что под этой сладостью скрывалось другое — провокация. Избежать разговора всё же не получится.       — Да пошёл ты, — парень наконец поднял голову. — Думаешь, если ты мне свои, — он запнулся, чуть сильнее сжав палочки, — если ты это показал, я теперь на цыпочках перед тобой ходить буду?       — Ого, — выдохнул Дазай почти удивлённо, и в этом звуке слышалось какое-то удовлетворение. — А ты действительно злишься. Не притворяешься.       — А с чего мне притворяться? — Накахара ткнул палочками рис, но не отправив еду в рот, только покатал по тарелке несколько зёрен. — Ты думаешь, можно вот так вот выкладывать всё и думать, что это посчитают чем-то нормальным?       Осаму прекратил чертить пальцем по столу узоры из капель пролитого сладкого чая, медленно отклеил подбородок от пальцев и выпрямился.       — Знаешь, Чуя, — тихо сказал он, и в его голосе впервые за всё время, что Накахара помнит, не было привычной насмешки, — а ты интересный. Именно потому, что злишься.       Чуя поперхнулся воздухом.       — Тебя по дороге по голове ударили?       — Возможно, — спокойно кивнул Дазай и снова сложил локти на столе, возвращаясь в изначальную позу. — Но я рад, что именно ты не воскликнул «какой ужас», а принял это как факт. Хоть и не любишь такие сюрпризы.       Накахара уставился в свою тарелку, усиленно работая палочками, отправляя в рот остывшее мясо, жуя быстро, лишь бы занять рот. Осаму напротив него тоже взял свои палочки и принялся за еду, делая вид, что ничего не произошло.       — Дурак, — выдохнул Чуя, когда тарелка была уже почти пуста. — Настоящий дурак. Я знаю, что это не твоё решение, но всё равно...       Дазай пожал плечами, и рукав его кофты чуть сполз, обнажив край бинта. Он быстро, но не суетливо потянул ткань обратно. Он не торопился подтянуть ткань обратно. Раньше Накахара даже не обратил бы на эти движения внимания, но сейчас и, он уверен, ближайшие пару дней глаза будут цепляться за каждое движением руками, за каждую случайно и неслучайно обнажённую полоску кожи.       — Мне стало интересно. Вот и всё.       — Прекрати эту чушь, — юноша кинул палочки: они звонко стукнулись о дерево и покатились к краю стола. Он резко откинулся на диван, запрокинув голову к потолку.       — Какую? — спросил Осаму, остановив кусочек тофу у губ.       — Хватит говорить неправильные вещи с улыбкой. Я в неё уже не верю.       Повисла пауза, во время которой Накахара вернулся в прежнее положение. Они встретились взглядами. Дазай опустил тофу на тарелку.       — Хорошо, — сказал он так тихо, что Накахаре пришлось податься вперёд. — Договорились.       Чуя фыркнул, откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, уставился куда-то в сторону, делая вид, что его очень интересует новая блузка какой-то девушки из старшей школы.       — Тогда ешь давай. Суп остынет.       Дазай молча кивнул и опустил взгляд в тарелку. Поднёс ложку ко рту. Накахара смотрел на макушку склонённой головы, на острые лопатки, проступающие сквозь тонкую рубашку, на бинты, которые виднелись в разрезе ворота. Он не знал, чего хочет больше: отвести взгляд или смотреть на это вечно.

***

      Школьный автобус был наполовину пустой. Многим, как и Акутагаве, нужно было идти только ко второму уроку, поэтому ехали они на более позднем автобусе. Из-за отсутствия главного источника шума было значительно тише, слышалось только гудение мотора, и всех клонило в сон. Даже Хироцу, который, казалось, не спал никогда, задремал на сиденье возле водителя, сняв монокль.       — Я так хочу спать, — Осаму прислонился лбом к плечу Чуи, закрывая глаза. — Ну зачем в такую рань уроки ставить? Кто вообще это придумал? Надеюсь, его сожгли на костре.       Накахара молча склонил голову к голове Дазая, одновременно позволяя лечь и ему, и себе. Кудрявые волосы пощекотали его уши. Автобус покачивался, убаюкивая.       — Давай с иностранного уйдем? — тёплое дыхание снова опалило плечо, на этот раз чуть ближе к ключице. Чуя оглянулся на воспитателя: тот сидел с закрытыми глазами и не отреагировал на слова, значит либо спал, либо Осаму нашёл тонкую грань между «не слышит никто» и «узнает весь мир».       — Фицджеральд нас не отпустит даже если ты блеванешь ему на туфли, — парень понизил голос до шёпота.       — Тогда грохнусь в обморок у доски, — ответил Дазай без грамма хоть какой-нибудь совести.       — Я тебе грохнусь.       Тело Дазая затряслось от беззвучного смеха.       — Я что, зря учился врать? Надо использовать умения не только с Мори-саном, — Осаму резко вскинул голову. На его лбу розовой полосой отпечаталась складка рубашки Накахары. — Давай, мне не сложно.       — Всё, заткнись, — Накахара отпихнул его и получше застегнул форму, скрывая воротником расползающуюся невольную улыбку. Дазай рядом снова обмяк, привалившись к нему всем телом и, кажется, уснул.

***

      — Я всё ещё хочу уйти, — вытерпев четыре урока, Дазай в столовой подсел к Чуе, опустившись на стул с видом человека, который только что вернулся с войны.       — Сам договаривайся, мне надо статус поддерживать, — Накахара убрал рыжие волосы, которые постоянно лезли в лицо, за ухо. Чёрное колечко в мочке звякнуло, когда Чуя нечаянно задел его ногтем       — Статус «самого честного»? Он уже занят, — парень ухмыльнулся, приподнял бровь и лёг на стол, волосы почти полностью закрыли его лицо.       — Сам договаривайся, — отвернувшись от пристального взгляда, Накахара кинул в рот какинотане и протянул пачку Дазаю.

***

      Кабинет иностранного языка был светлым и просторным. Широкие окна, которые никогда не были закрыты шторами или жалюзями, заполняли комнату солнечным светом. Стены выкрашены в нежный бирюзовый цвет, который добавлял свежести и не утомлял глаза. Стены сзади, чтобы не отвлекать детей от урока, были полностью завешаны различными плакатами и даже картой Лондона. Под потолком красовалась яркая надпись на английском: «Language opens worlds».       На стенам сбоку расположились белые открытые стеллажи с учебниками за разные классы, книги для чтения — пару раз Чуя листал Агату Кристи в оригинале, но быстро устал, — словари, настольные игры для более младших учеников и наборы карточек для улучшения словарного запаса. Воздух в кабинете всегда оставался свежим, ведь окно постоянно было распахнуто.       Фицджеральд работал в этой школе много лет. Он приехал в Японию из США сразу после окончания университета, поэтому найти работу ему было гораздо сложнее, чем коренным японцам с таким же дипломом. Может, именно поэтому Френсис в итоге согласился на маленькую зарплату и работу с психически нестабильными подростками — больше идти некуда.       — Осаму, я объяснял это на прошлом уроке, — Фицджеральд, закинув ногу на ногу, ритмично-угрожающе постучал красной ручкой по классному журналу. — Подумай, я не хочу ставить тебе плохую оценку.       Дазай взял в руку синий маркер и замер, глядя на полностью чистую доску.       Накахара заранее сел на первую парту, объяснив своё решение резко упавшим после ночи марафона видеоигр зрением. Когда Осаму вышел к доске с напускной уверенностью, он внутри уже включил таймер. Он знал, что у него есть около трёх минут, пока Дазай построит из себя что-то знающего, повертит в руках маркер, напишет пару слов с умным видом, а потом придётся его ловить, чтобы не отправиться с ним в травмпункт зашивать раскроенный о какой-нибудь угол затылок.       Осаму сделал несколько быстрых вдохов. Техника была глупой, но работающей: не перекрывать кислород, а обмануть вестибулярный аппарат. Он выпустил из рук маркер, и тот, глухо стукнувшись о линолеум, покатился по полу под ноги учителя. Парень расслабил колени, позволяя гравитации сделать своё дело. Чтобы избежать травм из-за удара об пол, он не упал как бревно, а перенёс корпус вперёд и вбок, привалившись лбом к прохладной доске и практически скатившись вниз, придерживаясь руками за стену. Это выглядело почти элегантно, если забыть, для чего всё устроено.       Сразу он почувствовал, как Чуя, сидящий ближе всего к доске, подбежал и придержал его голову, не дав ей опуститься на пол. Его пальцы показались странно холодными. Тут же встал Фицджеральд, уронив журнал на пол, и крикнул кому-то позвать медсестру. Сквозь нарастающий шум и панику одноклассников, Осаму услышал над собой ядовито-ласковый шёпот:       — Актёрище.

***

      В кабинете медсестры, куда Накахара помог дотащить «уже пришедшего в себя, но с болящей головой» Дазая, его уложили на кушетку и открыли настежь окно. В комнату ворвался прохладный воздух.       — Как ты себя чувствуешь? Голова кружится? — девушка в белом халате с бейджиком, на котором было написано только "Сузумэ", совсем молодая и явно только-только закончившая учёбу в медицинском, заварила ему очень сладкий крепкий чай.       — Нормально, только слабость сильная, — голос Осаму звучал так, будто он пережил два инсульта подряд, затем реанимацию, а потом его заставили бежать двухкилометровый марафон. Даже глаза прикрыл для убедительности.       Чуя, сидевший на краю кушетки и наблюдавший за этим представлением, с трудом сдержал усмешку. Он прикусил щёку изнутри и быстро прикрыл рот рукавом, делая вид, что кашляет.       — Ничего, сейчас подышишь, — медсестра ловко открутила крышечку с пузырька, достала кусочек ваты, щедро смочила её нашатырным спиртом и поднесла к носу Дазая — и легче станет.       Второй акт. Выход второго актёра. Накахара решил, что пора брать инициативу в свои руки. Он встал и заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и достаточно убедительно, не слишком заботливо, но и не подозрительно равнодушно.       — Давайте я отведу его? Автобуса долго ждать, но мы на обычном доедем. Не в первый раз.       — Да, конечно, только позвоню Мори-сану, сообщу о произошедшем, — Сузумэ кивнула, взяв в руки телефон. Её пальцы пробежались по экрану, находя нужный контакт.       Но Осаму резко сел.       — Подождите! — его голос прозвучал на удивление звонко для человека, который ещё минуту назад едва шевелил губами. — Не надо ему! Он меня ругать будет!       Чуя медленно прикрыл глаза ладонью. Ему хотелось провалиться сквозь пол. Или задушить Дазая. Или то и другое одновременно. Сузумэ же замерла с телефоном в руке, растерянно моргая, явно не готовая к такому резкому выздоравлению пациента.       — Давайте лучше мы приедем, и я пойду к нашей медсестре, — продолжил он, заговорив быстрее. — Она мне даст таблетки, и всё. У неё там всегда есть нужные лекарства, она знает мои… особенности. А он точно начнёт читать лекции! Часа на два! С презентацией! С графиками падений и статистикой!       Взгляд медсестры опустился к телефону в её руках, потом снова к Осаму, потом на Чую. Накахара поймал её взгляд и медленно кивнул. Поколебавшись пару секунд, девушка вздохнула и убрала телефон обратно в карман халата.       — Ну хорошо. Только чтоб больше так не падал! Учителя вон напугал, сейчас и он упадет, что мы делать будем? — она кивнула куда-то в коридор.