Наложник

Когда диск луны поднялся над шпилями дворца, а светильники в кабинете начали потрескивать, догорая, Кад наконец отложил перо. Тишина стала осязаемой. Он медленно повернул голову к Лэну. Наложник всё ещё был там — бледный, застывший, словно изваяние из слоновой кости. Только по чуть заметному дрожанию ресниц можно было понять, каких усилий ему стоит эта неподвижность. — Твоё упрямство могло бы сравниться с крепостью стен Налира, — негромко произнёс Кад, поднимаясь. — Иди сюда. Лэн попытался встать, но затёкшие ноги подвели его. Он качнулся, и в ту же секунду сильные руки Када подхватили его, не давая упасть, но и не позволяя отстраниться. Это не было лаской — это был захват хозяина. Кад довёл его до огромной кровати, застеленной тёмным шелком, и толкнул на неё. Лэн не закричал и не стал молить о пощаде. Он лишь распахнул свои сине-зелёные глаза, в которых застыла холодная решимость. Кад навис над ним, придавливая своим весом, и его пальцы грубо вплелись в светлые волосы, оттягивая голову Лэна назад. — Признай, что ты теперь мой, — прохрипел Кад, его лицо находилось в дюйме от лица юноши. — Скажи это, и я буду нежен. Лэн лишь криво усмехнулся, хотя его сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. — Твоё право — брать то, что тебе подарили, Каддариан. Но не жди, что я стану твоим по доброй воле. Эта дерзость ошеломила Када, разжигая в нём тёмное, почти яростное пламя. Он начал брать Лэна так, как привык брать захваченные города — напористо, безраздельно, сокрушая любое сопротивление. Его поцелуи были похожи на клеймо, а руки оставляли на светлой коже горящие следы. Он ждал, что Лэн сломается, что его гордость сменится привычным подобострастием наложника, но юноша лишь закусывал губу до крови. Каждый раз, когда Кад входил в него, требуя стона или признания, Лэн отвечал лишь прерывистым дыханием и прямым, немигающим взглядом. В этом взгляде не было страха раба — в нём был вызов равного. Даже когда удовольствие, против воли, начало туманить разум Лэна, а его тело предательски выгибалось навстречу движениям правителя, он продолжал молчать. Это было похоже на танец на острие ножа. Кад, упиваясь ароматом кожи Лэна и его вынужденной податливостью, чувствовал, что его собственная броня трещит по швам. Он хотел не просто тело — он хотел покорить этот дух, который отказывался склониться даже в момент высшего изнеможения. Когда финал накрыл их обоих, Кад выплеснул всё своё неистовство, прижимая Лэна к кровати так сильно, будто пытался врасти в него. Лэн вскрикнул — хрипло, надломленно, — и этот звук стал единственной победой Када в ту ночь. Спустя вечность, когда дыхание выровнялось, Кад отстранился. Он ожидал, что Лэн останется лежать в его постели, ожидая дальнейших приказаний, но юноша, дрожа от слабости и ломоты в мышцах, медленно поднялся. Не глядя на господина, он, пошатываясь, спустился на пол. Там, у изножья кровати Повелителя, на жёстком тюфяке с обычной холщовой накидкой вместо шёлкового покрывала, он свернулся калачиком. Его силы иссякли. Пережитый ужас падения дома, дорога в путах и эта изнуряющая ночь слились в одно. Он мгновенно провалился в тяжёлый, беспамятный сон, оставив Када одного в тишине огромной спальни. А Каддариан, великий правитель Налира, ещё долго лежал в темноте, глядя сверху вниз на это хрупкое, но непокорное создание. Впервые в жизни он не был уверен, что сможет обуздать свою добычу.