прикоснуться...

***

       — Уже очнулся? — Юнги не хочет отвечать. В голосе Хосока он всё ещё чувствует почти осязаемое тепло. Руки протяни, и в него, как в стену упрёшься. Некоторые люди не меняются?        Не меняются.        Но звучит этот голос теперь совсем по другому. Чужой. Юнги открывает глаза, и сразу же щурится от яркого, режущего света. Но что-то неуловимо не так. Мин невольно задумывается об этом лишь через пару секунд осознавая, что сделал это по привычке. Свет ему не мешал.        Юнги лениво перевел на Хосока взгляд. Тот сидел от него по правую руку, на шаткой табуретке. Неестественно прямой.       Неестественно счастливый. Чужой...        Люди не так выглядят, после ужасающих аварий. Не так, после тяжелейших операций.        — Не волнуйся, твой мозг не пострадал, поэтому доктор Бан заменил лишь некоторые не особо важные органы. — Юнги хочется усмехнуться со всей доступной ему желчью. И вопрос сам срывается с искорёженных нервами губ.        — А твой? — Хосок замирает тут же, моргая как то медленно и слишком механически. Такой растерянный, такой не живой... Хосок размыкает свои бледные губы, но Юнги ответ не нужен, он кидает на Хосока последний безразличный взгляд, прежде чем отвернуться к противоположной стене.        Лучше бы сдох...

***

       — Ваша выписка станет возможной через пару недель, после коррекции позвоночника — доктор Бан улыбается тошнотворно приторно, а Юнги кажется, что в теле у него скопилось слишком много металла... Но вместо того чтобы жаловаться, он лишь сжимает с силой ручки инвалидного кресла и давит из себя вежливый кивок.        Ощущение ирреальности, неправильности происходящего не отпускает его вот уже пару недель. Время проведённое в больнице затягивается всё сильнее из-за чего глухое раздражение скручивается в груди тугим комком так сильно, что вот-вот разогнётся как пружина и вспорет безжалостно набитый электронами живот.        Сейчас Юнги почти ненавидит себя за идею пьяным сесть за руль. Хосок оказался снова прав. Всегда прав, но Юнги ведь "справится".        Справится... Справится... Справится...        Ха! Справился...        Юнги кажется, что ещё одно слово, и его вырвет прямо на идеально выглаженный халат своего лечащего врача. Вот только, к сожалению, Мин не уверен, что в его новом теле осталось место желчи...        — Юнги-щи, у вас всё в порядке? — выныривая из мрачных мыслей, Юнги вскидывает на врача свой растерянный взгляд. Он не знает, что ответить. Он не знает, что хочет ответить.        — Хосок, он... — но договорить не дают, здесь, в этом здании, о Хосоке никто говорить не любит, словно Чон призрак со старинной фотографии.        Его. Здесь. Нет.        Но ведь есть. Сидит ежедневно у Юнги в палате и улыбается.        — К сожалению, он вне рамок моей компетенции, так что вернёмся к вам. У вас всё в порядке? — его голос вкрадчивый, успокаивающий, но Юнги не успокаивается и Юнги не в порядке. Он в панике. Настолько тихой, что перехватывает дыхание. Но настолько смертоносной, что если бы в груди сейчас билось бы живое сердце...        Пришлось заменить некоторые не особо важные органы...        Юнги чувствует себя грязным и преданным, а ведь ему жизнь спасли. Юнги выдыхает проклятья вместо воздуха, но ведь он сам виноват. Юнги выдыхает... Раньше, он дышал Хосоком, и каждый его вдох, каждый выдох был ему посвящён, его улыбке солнечной, его смеху задорному. Но сейчас... Сейчас каждый свой вдох Юнги посвящает лишь пустоте. Рутинной серости мира, цветов которого он теперь лишён.        Самое отвратительное, что Хосок жив. Он всё так же смеётся, всё так же дышит. Самое отвратительное, что Юнги кажется это обманом.        Но нужно вынырнуть. Доктор Бан ждёт ответа, а взгляд его — взгляд стервятника. Он словно ищет слабости, сквозь радар заботы. Он выжидает. Он ищет. Юнги чувствует это, нет знает, нет...        — Моё зрение... Знаете, в последнее время я перестал различать цвета, но ведь в медицинской карте написанно, что мой мозг не был повреждён. — и доктор Бан меняется до неузнаваемости, он поджимает губы, становясь вдруг настолько серьёзным, что почти суровым. А Юнги усилием воли заставляет себя сделать вид, будто ничего не заметил. Доктор Бан скрывает что-то. Каждый здесь скрывает что-то, только Хосок каждый день приходит и улыбается солнечно, но холодно. Впрочем а как иначе, если тепла в его теле теперь совсем не осталось?        Осознав свою ошибку, доктор Бан вновь улыбается по отечески тепло и даже ласково хлопает Юнги по плечу пару раз.        — Ах это, думаю, это нервное.

***

       Юнги не верит.       Кто бы что не говорил ему, Юнги не верит. Он наблюдает со скрытым за маской безразличия презрением за тем, как неизвестный ему раствор сквозь прозрачную трубку попадает в вену.        Сидящий рядом Хосок, увлечённо напевая себе под нос своим новым, чуть механическим голосом, очищает яблоки от кожуры. Для Юнги старается, да что толку? Юнги не намерен принимать его заботу, да и потребность к приёму пищи ему теперь почти чужда. Юнги смутно помнит чувство голода, которое так часто скручивало желудок, пока они с Хосоком ютились в оккупированной тараканами общаге.        Откуда-то из самых глубин сознания вверх, наружу поднимается волна едва сдерживаемого здравым смыслом гнева. Юнги старается дышать глубже, наполняя лёгкие всё сильнее, сильнее... Но тщетно. Это всё так бесполезно, что Юнги хочется кричать.        Хосок поднимает на него свои глаза. Чужие. Юнги их не знает. Юнги вообще Хосока больше не знает. Мин отводит взгляд, невольно увлекаясь наблюдением за тем, как неизвестная жидкость течёт по трубке.        Юнги чувствует на себе взгляд. Внимательный, но чужой.       Чужой, чужой, чужой, чужой....        Эта заевшая пластинка коротит воспалённый мозг настолько сильно, что на мгновение, начинает нестерпимо щипать глаза от подступивших так некстати слёз. Но Юнги моргает, и наваждение испаряется, словно и не было вовсе. Что ж, к лучшему. Всё в этой жизни, говорят, к лучшему, но если это так, то почему тогда на Хосока смотреть нестерпимо больно?        У Юнги в груди сердце металлическое... Он пытается вызвать в себе боль, намеренно в мельчайших подробностях вспоминает как за руль садился, как Хосок сжимал ремень безопасности побелевшими от напряжения пальцами. Юнги вспоминает его голос взволнованный, почти испуганный.        — Хэй, я справлюсь, ты же доверяешь мне?        — Доверяю...        Юнги в ту ночь был окрылённым, а Хосок доверял зря... Но сейчас в груди у Юнги металлическое сердце, и оно не сбивается с размеренного бега. Ему всё равно?        Всё равно...        А самому Юнги? Всё это так сложно. Хосок касается его плеча, а Юнги эфемерной нежностью накрывает. Он оборачивается к Чону, обнимая его резко, сжимая в объятиях сильно, словно может это ещё хоть как-то исправить. У Хосока руки холодные но мягкие, из плоти и крови. Юнги сжимает его так сильно, как позволяют возможности переломанного позвоночника.        От этой лавины чувств он задыхается, он оказывается не готов. Видимо, не так уж силён, не так уж холоден, как хотел о себе думать. Юнги вспоминает, как при друзьях понтовался резкими битами, как называл себя королём с высоты андеграундной сцены. Вспоминает, как кричал, что никто ему в этом мире не нужен, что всех на колени поставит. Как Хосок ему улыбался искренне из первых рядов, неизменно поднимая большие пальцы вверх.        У Юнги в горле, словно кость, застрял ком упущенных возможностей. Не проглотить, не выплюнуть, ни даже задохнуться, только ощущать изо дня в день, как кровь стекает по внутреней части горла.        Юнги стискивает Хосока в объятиях так сильно, как только могут позволить ему возможности переломанного в хлам тела, а Хосок молчит. Он сидит неестественно прямо, но уже не улыбается. Люди так не сидят. Люди так не ведут себя после страшных аварий.        — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — а в голосе его Юнги едва ощутимое тепло мерещется. Словно протянешь руку и... Нет. Этого нет. Ничего. Этого. Нет. Это не его Хосок, и он любить не может, но почему-то обнимает в ответ, проводя руками по спине ласково, до мурашек. Юнги хочется, чтобы его новое сердце заржавело побыстрее, да качество у металла, увы, хорошее.

***

       На Хосоке очередной полосатый свитер с ярким принтом, Юнги уверен в этом, хоть и не может увидеть точно. Его "нервное" расстройство всё никак не проходит, хотя Мин и уверен, что в последние пару недель почти не переживал. Какие тут поводы? Честное слова, не жизнь, рай! До операции на позвоночнике осталось всего пару дней. Пара дней, и он сможет встать из идиотского кресла. Пройти по настоящей земле почти настоящими ногами. А пока, скрипя зубами, Юнги приходится терпеть.        Хосок сверкает своей широкой, безжизненной улыбкой, толкая коляску по длинным больничным коридорам. Он говорит что-то, вроде бы, но Юнги не слушает. Пусть треплется. Его программы Юнги не интересуют вовсе. Да и вся эта подделка Юнги не интересует. Его интересует сам Хосок. Его солнышко нежное, его поддержка, его вечный двигатель, его...        Его интересует кто дал добро на операцию. Его интересует доктор Бан.        Но никто не планирует отвечать на вопросы. Хосок катит кресло по длинным коридорам, и голос его громкий эхом отходит от стен. С ним не здороваются люди. Ему никто не машет приветливо рукой.        И правда призрак местный. Он одновременно есть и одновременно его нет. К счастью, никто из персонала существование Хосока не отрицает, иначе Мин точно почувствовал бы себя психом. Хотя честно? В таких условиях свихнутся было бы даже лучше. Юнги усмехается про себя, но если честно, то ему совсем не смешно, и чем дальше, тем меньше он доверяет персоналу клиники.        — Хэй, Юнги, мы пришли! — Хосок неловко раскрывает дверь, второй рукой пытаясь управится с коляской, но Юнги даже не думает ему помогать. Он наблюдает за потугами Хосока с почти ощутимым злорадством. Он не хочет на улицу. Он не хочет выходить из клиники.        Не хочет выходить на улицу с осознанием того, что вокруг всё серое.        Не хочет серого неба. Серой травы. Серых лиц достаточно, но даже став андроидом Хосок не начал его слушать. И сердце от этой мысли, словно приятно ополоумев, замедляется на одно жалкое мгновение.        Хосок должен, но не слушает. Быть может ещё осталось в нём хоть что-то? И угольки жизни ещё теплятся глубоко внутри? Но это обман. Хосок останавливается у дальней лавочки, чтобы точно не подошли. Останавливается, ставит кресло рядом, садится.        Его улыбка озаряет утреннюю улицу. Юнги ненавидит утро. Ненавидит Хосока. Ненавидит улицу.        — Тебе нравится здесь, хён? — Мин с силой сжимает губы, не поднимая на Хосока глаз. Смотреть там больше не на что. Но Чон ждёт преданной собачонкой. Звучит смешно почти, но Юнги предавать не хочет.        — Нет. Сгоняй за кофе.        — Тебе нельзя. Доктор Бан... — всё. Аут.        — Сгинь. — Хосок округляет глаза, из-за чего они обманчиво кажутся огромными, но молчит. Проходит около десяти секунд прежде чем.        — Хён? — Хосок поворачивает к нему голову, из-за чего Юнги почти ощущает у себя в голове скрип его шейных позвонков. От мысли этой неприятно передёргивает, и Мин сильнее цепляется пальцами в подлокотники.        Увы, это обман. Всё обман. Вся жизнь. Жизнь... Можно ли сказать, что Юнги забрал у Хосока жизни? Ведь вот он, в нелепом детском свитере, с едва успевшей померкнуть улыбкой. Идеальная копия. Идеальная подделка.        — Хён, ты же помнишь, что я люблю тебя? — помнит. Юнги помнит, как настоящий Хосок эти слова снова и снова, снова и снова шептал холодными рассветами. Они тогда ютились вдвоём, два здоровых лба, на одноместной общажной кровати, кутаясь в плед, который Хосоку подарила на рождество сестра. Юнги помнит, плед был розовый в разноцветных пятнах. Прям мечта инфантильной малолетки, но Хосок почти плакал от счастья, когда впервые распаковывал подарок. Юнги помнит, им было тогда так тепло...        Ты же помнишь, что я люблю тебя?        Помнит ли? Конечно помнит, ведь после злосчастной аварии, после пробуждения, Хосок повторяет это так часто. Но и это, увы, обман...        — Сгинь...        — Хён...        — Сгинь...        Хосок опускает голову, но плечи его остаются неестественно прямыми, а осанка ровной. Он вовсе не похож на скорбящего человека, скорее на театр одного актёра. Хосок предсказуемо не уходит. Он должен, но всё ещё не слушается, и этот факт вызывает у Юнги горькую усмешку.        Молчание окутывает их, словно цепи. Как тут вырваться? Хотя какое там вырваться, если Юнги мечтает о том, чтобы цепи эти его задушили?        — Здесь так красиво, правда? — вопреки ожиданиям, Хосок не пытается выглядеть виноватым, весь вид его выдаёт расслабленность, почти умиротворение, почти живое. — Я больше не нравлюсь тебе, да? — Юнги усмехается, и на этот раз в голос.        — А ты бы смог полюбить тостер? — Юнги хочет, мечтает, чтобы Хосок соскочил со скамейки с гневом, чтобы врезал ему как следует, чтобы накричал, возможно, расплакался. Чтобы сверкал своей болью, но был живым. Чтобы...        Хосок не двигается. Его плечи так и не дёрнулись, осанка осталась прямой. Его взгляд был ровным, спокойным. Он был монолитом. Он был чужим.        — Нет        И это "нет" срывается с его губ так легко... Его Хосок таким не был. Он был как самый живописный букет, пестрил чувствами, как красками. Он преображался на глазах. Его эмоции горели в Юнги нескончаемыми пожарами. А сейчас он сидит так близко, и безразличное "нет" легко слетает с его обветренных губ.        — Значит бросишь? — Юнги качает головой из стороны в сторону, подкрепляя движение своим тихим "нет". Он чувствует себя жалко, но отступать не планирует. Хосок закидывает голову назад, пронзая небо своим холодным, словно воды марианской впадины, взглядом.        Минуты тянутся друг за другом уныло и медленно, но Хосок молчит. Его фигура такая противоречиво родная и далёкая сеет внутри металлического сердца смуту. Юнги не может от него оторваться. Лёгкий ветер треплет их волосы, и Хосок щурится, глядя на солнце. И сейчас, когда лучи играют в его пустых глазах, он вновь становится родным и близким.        Ты же помнишь, что я люблю тебя?        Слова эти у Юнги внутри растворяются, распадаясь на атомы.        — Свитер дерьмовый, сколько в нём цветов понамешенно? — а Хосок пожимает плечами, словно и не отвергали его только что.        — Не знаю, я их больше не вижу.        И в это мгновение сердце у Юнги предательски пропускает удар.

***

       Возвращаясь с реабилитации в свою палату, Юнги понимает, что что-то не так.        Из-за чуть приоткрытой двери главного врача выбивается тоненькая полосочка света.        Эти шаги Юнги не перепутает ни с кем. Доктор Бан здесь. Он здесь...        — Хороший мальчик — и от голоса его приторно ласкового кожа покрывается неприятными мурашками. — Вот так, ещё немного осталось, и будешь как новенький!        — Спасибо, доктор — Хосок. Рядом с этим монстром сейчас был Хосок. Его маленький и нежный... Юнги тяжело опирается на костыль, изо всех сил напрягая уставшие мышцы, чтобы стоять ровно. Ещё рано себя выдавать.        — Ты же помнишь, о чём мы говорили в прошлый раз? — судя по продолжительной паузе, Хосок что-то ответил. Юнги хмурится. — Что ж, тогда приступим. Ты же не хочешь, чтобы Юнги расстроился?        — Я люблю Юнги...        А Мина как током бьёт его голосом. Безжизненный. С железным налётом.        — Синий — Юнги хмурится — Розовый — Юнги не понимает — Зелёный — Юнги замирает.        — Хорошо. Ты молодец, Хосок. Ты у меня самый хороший мальчик, правда?        — Хосок очень рад. Ему можно идти? — а потом шаги, приближающиеся к двери, но у Юнги нет сил сдвинутся с места. Дверь с тихим скрипом раскрывается и они с Хосоком встречаются взглядами. Чон хмурится едва заметно, но ни на миг не замедляется, словно не понял ничего. Он подходит, как ни в чём не бывало, а после помогает дойти до палаты. Он улыбается и говорит о любви. Снова, и снова, и снова, и снова.        Юнги не должен был этого слышать. Юнги не должен был этого видеть. Но Юнги видел и, кажется, это станет серьёзной проблемой.

***

       Но не становится.        Врачи всё такие же приветливые и всё так же что-то скрывают. Коридоры всё такие же пустынные и длинные. Прибольничная территория всё такая же мрачная с серым-серым небом, а Хосок всё так же сидит рядом на дальней скамейке, чтобы точно не потревожили...        Юнги кажется, что он застрял на колесе обозрения. Это вроде и безопасно, но кабинки крутятся со страшным скрипом, а шурупы вылетают из пугающей конструкции прямо на ходу...        — Мы с доктором время от времени играем в игру. — Юнги переводит на Хосока вопросительный взгляд. С каждым днём Чон становится всё более и более молчаливым, отстранённым, и даже солнце уже не спасает его ледяные глаза.        — У него из кармана халата торчат три ручки, замечал? Это для документов... — Юнги смутно понимает к чему ведёт Хосок и от этого волнение лишь сильнее разгорается в груди.        — Они могут показаться тебе одинаковыми, следи за длиной. — и как только Юнги раскрывает рот, чтобы задать вопрос, Хосок вскакивает со скамейки. Губы его растягиваются в отвратительно неправдоподобное подобие улыбки. С ней Хосок почти похож на моделей из рекламы зубной пасты. От зрелища этого у Юнги челюсть сводит и взрываются спящие внутри вулканы.        — Я люблю тебя, хён!

***

       Хосок перестаёт приходить внезапно. Доктор Бан с улыбкой ссылается на учёбу, но Хосок ни разу не упомянал о том, что восстановился в институте. Хосок вообще ни разу не говорил с ним о жизни за пределами больницы, хотя официально пациентом давно не числился. Юнги чувствует, что что-то не так. Не то чтобы он не чувствовал этого раньше, но сейчас это чувство ощущалось особенно сильно.        Одиночество позволило Юнги посмотреть на ситуацию под другим углом. К сожалению, этот другой угол его не обрадовал. Юнги чувствовал, что за ним следят. Паранойя появилась внезапно и развивалась стремительно. До его выписки оставалась неделя, но Юнги не чувствовал себя спокойным. Напротив, он был уверен. Что-то не так. К сожалению, понять, что конкретно никак не получалось. Его мысли путались. Его тело временами переставало слушаться. Это было страшно.        В такие моменты Юнги вспоминал Хосока. Его улыбку, его кислые яблоки.        И вот снова. Та же ошибка. Та же проблема. Те же грабли. Юнги никогда не ценит. Оставшись в одиночестве, Юнги осознал, насколько же был беспечен.        Ты бы смог полюбить тостер?        Хосок смог полюбить камень. Тоже неплохо.        По ночам Юнги никак не мог уснуть. Он часами крутился, считая идеально ровные удары металлического сердца. Длинные, пустынные коридоры начали казаться ему слишком узкими. Это было проблемой. Юнги чувствовал себя одиноким и изолированным. С ним здоровались врачи. С ним часами общался доктор Бан. Но это лишь утомляло. Юнги держал оборону.        Он. Им. Не. Верил.        Однако в изматывающих разговорах с доктором Баном были свои плюсы. Юнги тоже умел наблюдать. Он следил за каждым его шагом. Он пытался его понять, расшифровать, вычислить. Но доктор был ужасным противником. И хоть из под его доброжелательной улыбки и сочилась гниль, всё в нём было идеально. Репутация, карьера, жизнь. Он был человеком, который не мог существовать в природе. Но он был. Он ходил по этой земле. Он ставил капельницы, слушал сердце и улыбался, хотя Юнги было бы гораздо проще, если бы он кричал, рвал, метал, матерился.        По сравнению с доктором Хосок пылал естественностью, и если бы не едкий запах гниющих секретов, Юнги бы подумал, что Бан Шихёк и сам андроид.

***

       Это происходит за несколько дней до долгожданной выписки. Доктор Бан, насвистывая себе под нос попсовый мотив, отставляет капельницу в сторону, а Юнги с тоской думает о том, что "певцов" в его окружении развелось многовато. Но даже углубившись в свои мысли достаточно глубоко, Юнги сразу замечает, что атмосфера в противной серой палате неуловимо меняется. Доктор убирает оборудование, снимает перчатки, а главное перестаёт действовать на нервы своим противнейшим пением.        Доктор садится на табуретку, на которой раньше постоянно сидел Хосок. Хосок... Воспоминания о нём невероятной тоской пронизаны, но нет. Соберись, Юнги, соберись. Сейчас не время.        Доктор смотрит в глаза проникновенно, с почти натуральной заботой, а Юнги старается сделать вид, что всё хорошо. Что ни о чём не подозревает.        — Вам уже лучше, Юнги-щи? Вы же понимаете, что от этого разговора зависит вся ваша дальнейшая жизнь! Вы можете быть со мной честны. Всё же я высоко квалифицированный специалист, мне известно понятие врачебной тайны. — А у Юнги всё внутри болезненно сжимается, и пружина кажется, уже вот-вот вспорет набитое железом брюхо...        — Всё отлично.        — Есть какие-нибудь жалобы?        — Думаю, да. По вечерам сильно ноет спина.        — Ох, это в порядке вещей, организм пытается привыкнуть к новому позвоночнику, что-нибудь ещё? — Юнги сковывает от липкого ужаса, но он не отводит взгляда. Ему нужно выбраться. Нужно во всём разобраться. Нужно найти Хосока.        — Нет, думаю, нет, по крайней мере, я не могу вспомнить сходу...       — Ох, конечно, я прекрасно понимаю вас, Юнги-щи! — доктор строит задумчивое лицо, словно пытается вспомнить что-то, но Юнги почти полностью уверен, что это не так. Более того, Мин почти уверен в том, что услышит в следующую секунду.        — А как на счёт зрения? Помню, вы жаловались на него ранее...        — Мне уже лучше, благодарю вас, думаю, это и правда было нервное.        — Раз так — и от голоса его ощутимо повеяло замогильным холодом. Юнги знает это будоражащее нервы чувство опасности. Он чувствовал его за секунды до столкновения со встречкой... — Вы не против, если мы сыграем в игру?