прикоснуться...

***

       Он звонит ночью, когда Юнги уже совсем не распознаёт реальность из-за раздирающей в клочья усталости.        Не отрывая чугунной головы от смятой подушки, Юнги подцепляет телефон с пола своими тонкими длинными пальцами и берёт трубку.        Не проснувшееся сознание бунтует, призывая забить и лечь спать, но Юнги всё же ждёт бесконечно долгие секунды, давая звонящему шанс. Рука держащая телефон тягуче болит от усталости, а голова гудит сиреной. Сонливость бьёт в висок, но у Юнги нет сил на то, чтобы злится, и он покорно ждёт.        Вот только на том конце провода не слышится чужого дыхания. И Юнги начинает казаться, что он сам придумал себе этот звонок, что не было тяжелых битов Эминема, разбудивших его посреди ночи, что        — Хён… — И Юнги вскакивает с кровати, плотнее прижимая телефон к уху. Несмотря на ощутимый металлический отблеск, голос Хосока Юнги узнает сразу. В нём более нет былой нежности, в нём более не звучит жизнь, однако есть что-то новое, что-то, что пробирает Юнги до липких мурашек, что заставляет холодный пот выступить на коже, а панике позволяет протянуть к пошатнувшемуся сознанию руки.        — Х.ёён… — его голос становится тише, помехи бьют по нему, словно он испорченная радиостанция, и Юнги почти физически ощущает, как сложно Хосоку даются слова, однако он не сдаётся, всё пытаясь выдать из себя что-то дельное.        — Ты слышишь меня? Хён… Мне надо… Ты слышишь?.. хён… — его сбивчивый шёпот прерывается диким, раздирающим глотку кашлем. Хосок задыхается не в силах совладать с собой, а Юнги отчётливо слышит тихие щелчки, с которыми разряды тока бегают по проводам туда сюда. Сейчас, представляя себе Хосока, он почему-то представляет что-то изломанное, маленькое и очень хрупкое. Юнги охватывает иррациональное желание успокоить его, но оно ложное, это обманка. Хосок не человек. Он не чувствует. Ему не может быть больно, его вовсе не обязательно успокаивать.        Однако этот бесчувственный металлический голос, видимо, разжижает Юнги мозг, потому что чувствует Мин себя крайне паршиво. Он прикладывает ладонь к груди, но сердце абсолютно спокойно, оно не подвержено эмоциям. Однако…        — Хён…        — Я здесь — Юнги кажется, что он звучит жалко, но справится с откликами отчаяния, которые воображение подрисовывает чужому голосу слишком невозможно. Чужому… И правда ведь.

Этот

Хосок

Ему

Чужой…        Этот не греет душу. Этот не будоражит сердце. Замена. Робот с родным лицом.        Юнги ненавидит фальшь, но Хосока как никого любит. Юнги ненавидит фальшь, но с недавних времён Хосок ею до корней волос пропитан. И Юнги ненавидит, однако…        Однако Юнги не может бросить его. Ни сейчас, ни после. Никогда.

— Ты же доверяешь мне?

— Доверяю…

— Ты же любишь меня?

— Конечно…        — Я здесь, Хосок — Юнги чувствует, как его собственный голос предательски дрожит, но ничего не может с этим поделать. Он злится и расстраивается. Но так же быстро успокаивается, внезапно скатываясь в пучины, уже надоевшей, апатии.        — Беги — Хосок на том конце провода снова кашляет надрывно и Юнги кажется, что он мог бы уже выплюнуть собственные лёгкие. — Ты должен уйти, тебе нельзя… Нельзя… — голос его вдруг зацикливается бездушной записью, но он вновь кашляет, в трубке раздаётся странный звук, похожий на удар, и Хосок продолжает, вот только голос его, как и не пришедший даже в относительную норму, всё срывается с громкого на тихий — Они найдут те.бяя… хён… Я люблю! Беги… Хён… Я… Х…        — Хосок…        — Пожалуйста, хён       — Хосок        — Хён ты должен… Нет, нет! Ты не должен, не должен оставаться здесь, это… Ох, хён        — Хосок! — голос в трубке замолкает. Хосок вдыхает рвано, чуть испуганно, но так ненатурально, наигранно, что Юнги сомневается. Но Хосок в опасности, и Хосок что-то знает. Этот разговор похож на единственный шанс докопаться до истины, а потому Юнги переводит дыхание, прося себя успокоится и вдохнуть пыльный, но такой необходимый воздух полной грудью.        — Ты должен успокоится, Хосок, возьми себя в руки        — Нет, на это нет времени, уходи... Нет, уезжай, нет... Быстрее,        — Хосок! — Юнги ощутимо повышает голос, снова пугая и так встревоженного донельзя Чона — Хосок, пожалуйста — Юнги встаёт с кровати, на ходу массируя переносицу пальцами свободной ладони — Ты же понимаешь, что я не могу доверять тебе, так?        — Нет, хен, я же! Я..!        — Так докажи это, блин! Хватит вести себя как бесчувственная машина, откуда мне знать, что ты говоришь искренне? Откуда мне знать, что это ты?! — и каждое, каждое слово у Юнги на сердце кривым, уродливым шрамом.        Но истерия Хосока невыносима. Он похож на бред сумасшедшего, внезапно отбредший форму. Он говорит нелепицы и кричит надрывно. Он похож на один оголенный нерв. Но и это не правда. Хосок — машина. А машины всегда можно запрограмировать.        — Давай, маленький, дай мне понять, что это правда ты, поговори со мной — повинуясь внутреннему порыву, Юнги старается звучать мягко, успокаивающе. Внутри до сих пор всё болезненно сжимается. Мин щёлкает выключателем, включая в комнате свет, а после подходит к окну.        Тишина воцарившаяся на том конце трубки неплохо так треплет нервы, и Юнги вслушивается, пытаясь найти хоть какие-то посторонние звуки, шумы. Любую подсказку. Любой проржавевший ключ.        Но Хосок молчит, позволяя секундам плавно утекать сквозь пальцы. У него нет дыхания. У него нет возможности быть рядом. Он находится где-то далеко далеко, дистанцируясь изо всех сил, словно и не хочет быть найденным. А может и правда не хочет? Может и не нужно его спасать? Ведь Хосок лишь машина, механизм. Вы бы стали спасать из пожара тостер, рискуя при этом собственной жизнью?

Нет.        Вот и Юнги думает нет. Даёт себе чёткий, предельно серьёзный ответ. Однако ни напряжение, ни сомнения не покидают его, а сбросить трубку сейчас кажется настоящим кощунством.        Юнги не может оборвать все концы. Он всегда считал себя дофига резким, крутым, но... Он человек, как бы глупо и банально это не звучало. Всего лишь человек... И несмотря на то, что человеческая важность за последнее время приобрела в мировоззрении Юнги несколько дополнительных очков, в корне ничего не изменилось.        Хосок молчит в трубке. В комнате так тихо, что Юнги слышит проезжающие за окном машины. Слышит гул лампы. Слышит...

А хочет слышать Хосока.

Своего.

Но это...        — Я доверяю тебе, а ты? — и Юнги сжимает губы в тонкую полоску, произнося почти через силу.        — А я нет. — Хосок усмехается на том конце проводя почти натурально, с оттенками грусти.        — Ясно... — но Юнги не собирается сдаваться, даже если металлическому сердцу вдруг стало очень больно, а круг лжи сузился, заключая их с Хосоком в тесное, непробиваемое кольцо.        — Где ты сейчас?        — Хён, я... Я должен быть хорош..        — Хосок — и Хосок сдаётся. Помехи в его голосе шипят всё сильнее, из-за чего Чону буквально приходится выплёвывать из себя слова. Из-за этого каждая его фраза, каждое словосочетание, слово звучат как отдельное предложение. Резко, грубо, разгласованно.        — В лаборатории. Украл. Рабочий телефон доктора...        — От кого я должен бежать?        — От них... В белых халатах... Хён, страшные. Люди...        — Сколько времени у тебя осталось? Они пытают тебя? Хосок, не молчи... — но Хосок лишь хрипит в трубку что-то неразборчивое из последних сил. Из бессвязного потока его слов, Юнги с трудом различает некоторые: "больница", "молчать", "хён", "улыбаться", "хороший", "лекарство"...        Его лепет ещё доится какое-то время, и как бы Юнги не пытался достучаться до него, Хосок не реагировал, лишь всё чаще вдыхал ненужный воздух, имитируя дыхание. Если бы он был человеком, Юнги бы сказал, что Хосок напуган. Очень. Очень напуган, но Хосок не был человеком. Его мозг был повреждён. Это единственная законная причина, по которой возможно превратить человека в андроида.        — Прости...        Хосок сбросил внезапно. Сначала, Юнги показалось, что у него что-то упало. Потом упал телефон. А после завершился вызов.        Тяжёлые гудки разрывали трубку, а Юнги так и стоял у окна, всё пытаясь смириться со своим провалом.

— А ты?

— Нет...