Яд.

Порко Гальярд был колючим. Зубастым — под стать своему титану. Клацал крепкими челюстями и сжимал в смертельном хвате, раздирая клыками кожу, прокусывая мышцы и дробя кости. В детстве эта его черта ужасала: включались и шустро щёлкали защитные механизмы, просыпался уровень адреналина в крови — и она начинала бурлить и закипать в жилах, раздувая вены — и Райнер сам весь раздувался, начинал бахвальствовать и сам превращался в колючего и жёсткого. Теперь эта его черта не пугала. Не злила. Не кипела кровь в жилах, не скрипели зубы, не наливались кровью глаза, а кулаки — неожиданной силой. Это не было равнодушием, не было безразличием — Райнер просто устал и не находил смысла в том, чтобы препираться дальше. Разрешал рвать тело, оставляя уродливые раны, бить и бить дальше в извращённом спарринге (Зик однажды с присущей только ему флегматичностью отметил, что когда бьёт только один — это уже не спарринг и даже не избиение, а просто необговорённое садомазо. Райнер спорить не стал — кивнул, растянул губы в неловкой улыбке). Он был бронированным. Он мог это вытерпеть — ему совсем несложно. Только слегка ноют ушибы. Только запах пара, забивающийся в нос после каждой их встречи, кажется, совсем скоро начнёт вызывать аллергическую реакцию. Но драчливость и колючесть Порко больше не казалась страшной или раздражающей. Оказалось, что он обладает чертами гораздо более пугающими. Порко Гальярд был очаровательным. Или казался таким воспалённому мозгу — Райнер не знал точно и даже не хотел знать, лишь ловил себя на мысли, что снова и снова засматривается. Задумывается на мгновение, сидя в общей столовой с кружкой чая, и обнаруживает свой взгляд скользящим по чужому лицу. Иногда — профилю; не идеальный (потому что идеальный — не смотреть вовсе, вырвать себе глаза и некоторое время провести в блаженной темноте,), но лучший из всех вариант. Относительно безопасный. Профиль у Порко был героическим и гордым — именно такой должен быть высечен на гравюрах, нарисован на плакатах и листовках с агитациями, с гордой подписью "почётный гражданин марли! Присоединись к армии, стань достойным"; это проявлялось во всём: в чуть вздёрнутом от природы кончике носа, в крепкой линии челюсти, в правильных чертах лица — казалось, что даже родинка на его выбритом виске была не просто родинкой, а путеводной звездой, такой же яркой и уверенно ведущей через невзгоды, точно сам Гальярд. Но чаще Райнер смотрел в анфас. И это было уже плохим вариантом. Это было отвратительным вариантом: взгляд блуждал жадно, цеплялся за каждую черту. За виднеющиеся в фривольно расстёгнутой на верхние пуговицы рубашке ключицы, ямку между ними. За кадык, ходящий под оливковой кожей, за широкую челюсть (где-то внутри шевелилось застарелое желание всё же вцепиться зубами, укусить до боли и яркого следа, но по причинам уже далеко не негативным). За блестящие и обветренные — или регенерация титана на такие мелочи, как вредные привычки, не распространялась, или Порко их сознательно не залечивал — губы, изгибающиеся в кривой усмешке. Поднимался выше. Сталкивался с глазами — нахальными и насмешливыми, смотрящими прямо в упор точно не первую минуту. С глазами, в которых Райнер тонул и беспомощно захлёбывался. С глазами, в которых для него было лишь одно -- насмешка. Порко Гальярд был ядовитым. — Ты совсем одичал на этом острове дьяволов, — мурлыкал, устраиваясь напротив в случайном баре. — Уже позабыл рамки приличия и пялишься без зазрения совести. — Что, такой красивый? Могу дать автограф, — замечая на себе его взгляд в коридоре после общего собрания. — Я начинаю думать, что ты сошёл с ума. Клянусь, скоро я начну ходить с охраной, — смешком в душевой, ведя оголённым плечом. И ещё тысяча и одна колкая фраза, в череде которых не было ни одного намёка на взаимную симпатию, уважение, взаимность — сплошной яд. Порко был колючим и озлобленным, завистливым и придирчивым. Порко был насмешливым и самодовольным, унаследовавшим память Имир и регулярно припоминающим события из кадетского корпуса. Порко был разным, полярным и безграничным в своих вариациях, но ни в одной из них он не был дружелюбным. Мечтать нельзя было не то, что о поцелуе — даже рукопожатие казалось чем-то из ряда вон выходящим, невозможным, приснившимся в лихорадке. Мысль о том, что Порко Гальярд пожертвует собой ради него, Райнеру в голову никогда не смела прийти. С самодовольной улыбкой, с расквашенным после битвы лицом, без одного глаза. С телом, которое едва слушалось. С лёгкими, которыми больно было сделать даже вдох. Со всем тем, что можно было, на самом деле, залатать — отлежаться, скрыться в завалах и переждать бурю, пока Фалько доедает его тело и перенимает силу бронированного, — Порко шёл свои последние несколько метров, неся на устах какую-то пафосную речь и улыбаясь. Даже умереть спокойно не мог; нужно было покрасоваться и напомнить Райнеру о том, что он хуже. Он недостоин. Титана, звания почётного воина, даже смерти, но отчего-то был удостоен существования ценой жизней обоих братьев: старшего и младшего. Гробы были бы пустыми — и Браун и вовсе решил не погружать их в землю; кажется, с дьявольского острова он унёс и привычку оставлять своих союзников на поле боя. Это поле боя уже не разобрать, не найти останки и личные вещи ушедших — если очень постараться, то можно найти мириады осколков вещей, раздавленных ногами колоссальных размеров. Но зачем? Кому это нужно теперь? В дни, когда нужно отстраивать новый мир, нет смысла рыться на руинах старого в слепой надежде ухватиться за призраков прошлого. Могилы после гула земли Райнер создавал сам. Это было нужно. Это было необходимо, чтобы почтить память, извиниться, поблагодарить за жизнь, о которой он не просил. Жизнь в мире, который приходится строить заново: заново обрабатывать земли, заново расселять уже только элдийцев по всем сторонам света, заново писать учебники истории, заново открывать законы физики и изучать химию... Заново привыкать жить в теле, которое не восстанавливается по щелчку пальцев — в теле, которое теперь совершенно человеческое. Натренированное — не более. Но и натренированности этого тела хватает, чтобы выковать камни и сделать на них гравировку. Едва хватает терпения на то, чтобы перенести лица Марселя и Порко с фотографий на камни. И совершенно точно не хватает смелости, чтобы смотреть на эти два прохладных куска мрамора. Когда Райнер приходит, он всегда сидит к могилам спиной, прислонившись к задней их части. Просто молчит. Слушает шелест деревьев неподалёку. Рассказывает о том, что всё становится лучше. Об отношениях Фалько и Габи: — Помнишь, Порко? Тот мальчик, который унаследовал твоего титана. Его смелости хватило, чтобы признаться Габи в чувствах ещё в двенадцать лет. Моей... Нет. Моей смелости хватает лишь на то, чтобы сказать тебе это сейчас: ты мне нравишься, Порко Гальярд. Мне жаль. Ответом ему служит лишь шелест листьев.