Дети Сансары

Ярко красный свет только начал подниматься над горизонтом, но я уже не сплю. Люблю это время — когда город только просыпается и можно побыть одной. Ну, почти одной. Акира уже сидит перед зеркалом и делает вид, что меня не существует. У нас это утренний ритуал: она притворяется, что сосредоточена на помаде, я притворяюсь, что ещё сплю. Потом мы обе делаем вид, что не замечаем, как хорошо знаем друг друга. Её столик — массивный, с резной рамой. Я до сих пор не знаю, где она его откопала. На моей тумбочке — только нужное: расчёска, заколка и старая кружка с отколотым краем, которую я таскаю за собой третий год. — Ты сегодня рано, — замечает Акира, не оборачиваясь. — Выспалась. —Опять врёшь. — Проверь. Она усмехается. Я потягиваясь сажусь, ногами ища тапки. Пол холодный даже через подошву. За окном всё та же картина. Вороны внимательным взглядом, смотрят на нас, будто бдительные стражники охраняющие наш покой. Акира их не зовёт — сами приходят. Я думаю, они просто любят на неё смотреть. — Ты после полигона быстро ушла, — говорит она, подводя глаза. — Да я...устала. — Маркус тебя искал. — Нашёл? — Не знаю. Я ушла. Она пожимает плечами и возвращается к зеркалу. Поправляет красную помаду — единственное яркое пятно во всём её чёрно-сером образе. — Вы с ним опять друг на друга не смотрите, — бросает она. — Мы смотрим. Просто не при тебе. Акира хмыкает. — Кстати, — она проводит пальцем по губам. — Вчера в городе снова видели странных ребят. Говорят, не местные. Спрашивали про академию. Я замираю на секунду. Потом закатываю глаза: — Туристы, наверное. — Наверное, — соглашается она. Я встаю, беру заколку с жемчугом — мама купила её год назад. Поправляю пиджак из секонда за тысячу иен. Акира сначала скривилась, потом признала — сидит хорошо. — Идём? — Идём. Мы выходим в коридор. Вороны провожают нас взглядами. — Сегодня будет хороший день, — говорю я. — Ты всегда так говоришь. — Потому что он всегда хороший. Акира не отвечает, но краешек губ приподнимается. Цок её каблуков и стук моих ботинок звучат вразнобой, но это не мешает.

***

Аудитория — большая, с высокими потолками и тяжёлыми партами. Я сажусь у окна, Акира рядом. Маркус — через ряд, достаточно близко, чтобы я чувствовала его взгляд на затылке. Оккэ садится сзади, больше некуда. Преподаватель бубнит про теорию контроля дара — третья фаза перенапряжения, методы стабилизации. Я знаю это наизусть лет с десяти. Папа заставлял учить: «Твой дар — оружие, а оружие нужно знать досконально». Акира записывает — аккуратно, почти каллиграфически. У меня такой же почерк, только мельче. Мы обе учимся хорошо: она не выносит быть второй, я люблю знать больше, чем требуется. Но сегодня я почти не слушаю. Под рукавом саднит пластырь. Врач сказала: «Два дня покоя». А я уже на первой паре, и внутри пульсирует тупая боль. Ты сломанная. Спасибо, организм, я в курсе. Мыслями возвращаюсь к папе. Он не звонил после полигона. Может, не знает? Или ждёт, что я сама расскажу. А я не хочу. Устала объяснять, что со мной всё в порядке. Пальцы одёргивают рукав. Пластырь скрыт. Кроме Акиры никто не знает. Она не спрашивает, но смотрит иногда так, будто ждёт, когда я сама решусь. Я не решаюсь. — Накахара, — зовёт преподаватель. — Третья фаза. Основные признаки. Я отвечаю, не поднимая головы. Чётко, без запинки. — Хорошо. Дазай, дополни. Маркус молчит секунду, потом выдаёт деталь, которую я пропустила. Зубрила. Притворяется пофигистом. Я чувствую его взгляд на затылке. — Чего? — бросаю я. — Ничего. Просто ты сегодня слишком правильная. — Я всегда правильная. — Ты всегда душная. Я закатываю глаза. Он усмехается. До звонка двадцать минут.

***

Столовая гудит. Мы сидим за нашим столом у окна. Акира уже заняла место, Маркус развалился напротив. Я ставлю поднос — есть не хочется. — Ты опять не ешь, — замечает Акира. — Не голодна. — Ты никогда не голодна. — Это называется диета. — Это называется дура. Я усмехаюсь. Она не злится — просто ворчит, как старшая сестра, которой у меня не было. — Извините. Оккэ стоит с подносом и смотрит на свободное место рядом с Акирой. — Можно? Акира молчит, смотрит в окно. Мне хочется рассмеяться, но я киваю: — Садись, новенький. Она не кусается. — Это ты так думаешь, — бурчит Акира. Оккэ садится осторожно. Акира чуть напрягается, но не отодвигается. Обычно она не реагирует так на других. Надо спросить её об этом позже. — Ты вчера хорошо дралась, — говорит он мне. — Я вчера не дралась. Я стояла на месте. — И всё равно было страшно. — Привыкнешь. Маркус хмыкает. Акира поворачивается к Оккэ: — А твой отец был таким же? — Каким? — Странным. Оккэ улыбается — искренне, светло. Непривычно. — Он был смелым. Я хочу быть таким же. — Смелость и дурость — не одно и то же. — А ты от кого такая умная? — От отца и от матери. Они оба не дураки. — Они здесь живут? — В Йокогаме. Работают. Маркус откидывается на стул: — А твои? — кивает он на меня. — Папа в Портовой мафии. Мама тоже... Тоже из мафии, но другой. — И она здесь? — спрашивает Оккэ. — Да. Не может уехать. Условия такие. Он лишь кивает и не лезет с подробностями. — Она не злится? — спрашивает Маркус. — Говорит, что здесь её настоящая семья. В Италии остались только те, кто хотел её смерти. — У всех свои тараканы, — говорит он. — У тебя тоже? — Конечно. Я же сын своего отца. Маркус усмехается: — Ладно, философы. Давайте есть, пока суп не остыл. Оккэ смотрит в окно: — А вы заметили, что у ворот академии сегодня кто-то стоял? Просто смотрел. Маркус не поднимает головы: — Там всегда кто-то стоит. Родители, фанаты, сталкеры. — Этот был не похож на родителей, — тихо говорит Оккэ. Акира отрезает: — Ты слишком подозрительный. Оккэ не спорит. Я беру ложку. Суп холодный.

***

После обеда мы идём на полигон. Я иду рядом с Акирой, Маркус сзади, Оккэ старается держаться в ногу, но сбивается. — Ты сегодня дёрганый, — замечает Акира. — Волнуюсь, — признаётся Оккэ. — Из-за тренировки? — Из-за всего. Полигон встречает запахом бетонной пыли и металла. Я люблю этот запах. Заставляет сразу выкладываться на полную. Преподаватель, мужчина с усами и лицом человека, которого ничем не удивить, командует: — Разбиваемся на пары. Накахара и Дазай — вместе. Акутагава и Накаджима — вместе. Я закатываю глаза. Маркус пожимает плечами. — Везёт тебе, — шепчет Акира. — Тебе тоже. Свежее мясо. Оккэ стягивает свитер. Я замечаю — не такой хлипкий, как казалось. Плечи широкие, руки сильные. — Не пялься, — бросает Маркус. — Я оцениваю угрозу. Я толкаю его локтем. Он не уворачивается. У нас это язык жестов. Разминка — бег, растяжка. Я люблю эту часть: тело просыпается, в голове пусто. Маркус бежит рядом, цепь позвякивает в такт шагам. Меня всегда это раздражает. — Эй, просто хочу сказать, что сегодня ты медлительнее обычного, улитка— замечает он. — Да пошел ты. — Почему ты всегда такая злая. — Это характер. — Это проблемы с агрессией. Я усмехаюсь. Акира и Оккэ позади. — Дыши носом, — командует она. — Я дышу. — Носом, а не ртом. Меньше устанешь. Он слушается. Шаги становятся легче. После разминки преподаватель выводит трёх големов — бетонные, с алыми глазами. Сегодня двигаются быстрее обычного. — Задача: уничтожить или обезвредить. Время ограничено. Накахара, Дазай — первые. Я встаю справа, Маркус слева. Гравитация просыпается, тянется к бетону. — Готова? — Всегда. Я поднимаю двух големов в воздух. Маркус выкидывает цепь — обвивает третьего. Ветер мешает, я теряю равновесие, один голем почти вырывается. — Медленно, — бросаю я. — А ты быстрее. Мы работаем, переругиваясь, но движения синхронны. Я опускаю одного — он перехватывает цепью. Я поднимаю второго — он бьёт третьего. Мы не смотрим друг на друга, просто знаем, что сделает другой. Привычка. — Не отвлекайся! — командует он. — Я не отвлекаюсь. — Ты зависла. — Ты считаешь? — Я всё считаю. Заканчиваем через три минуты. Големы — груда обломков. — Неплохо, — кивает преподаватель. — Неплохо?! Мы справились за три минуты.— возмущается Маркус. — Могли бы за две. — Вы невыносимы, — бросаю я. Теперь Акира и Оккэ. Она напряжена по-особенному — не как в бою, а будто не знает, как себя вести с ним. — Не убей его, — шепчет Маркус. — Не убьёт. — Уверена? — Нет. Оккэ принимает стойку — простую, без выпендрёжа. Акира слегка расслабляет плечи. — Ударь, — говорит она. — Я не могу. Ты девушка. — Я боец. Ударь. Он бьёт — неуверенно. Она уворачивается, оказывается за спиной. — Медленно. Она бьёт в ответ — легонько. Он качнулся, но устоял. — Ещё. Он бьёт быстрее, увереннее. Она снова уворачивается, но теперь с усилием. — Лучше. — Я стараюсь. — Старайся сильнее. Они продолжают — бьют, уворачиваются, сближаются. Оккэ раскрепощается, движения становятся плавными. Случайно задевает её локтем. Она замирает. — Извини. — Смотри, куда прёшь, — бурчит без злобы. Я переглядываюсь с Маркусом. «Они неплохо смотрятся вместе», — думаю я. Вслух не говорю — убьёт. После тренировки мы вымотаны приятной усталостью. — Кафе? — предлагает Маркус. — Там где пьют только кофе с сиропом? — Это тоже кофе. — Это молоко с сахаром. Акира молчит, но не уходит. — Ты идёшь? — спрашиваю я. — Может быть. — Хороший ответ. Она смотрит на меня, на Оккэ, снова на меня. — Ладно. Только один раз. — Конечно, — улыбается Маркус. — До следующей тренировки. Мы идём в кафе. Вороны провожают нас взглядами.

***

Общежитие дышало жизнью — свежевыкрашенные стены пахли краской, но к этому примешивалось что-то своё: дерево, чай, лёгкая горечь одеколона. Окна выходили во внутренний дворик со старыми клёнами. Маркус заходит первым, не придерживая дверь. Оккэ ловит её за секунду до захлопывания. Сумка с формой летит в угол, Маркус стягивает ботинки. На его тумбочке — цепь, пара потрёпанных книг и маленькая коробка у стены. Не спрятана, но и не на виду. Оккэ оглядывается. В его старой комнате общежития Агенства, всё было иначе — светло, цветы на подоконнике. Здесь незнакомо, но не пугающе. — Проходи, — бросает Маркус. — Не стесняйся. Оккэ садится на кровать напротив. Пружины скрипят. На его тумбочке — смена одежды и старая фотография в рамке. Молчание. Оба устали, нет сил на пустые разговоры. Маркус перебирает кольца — звено к звену, и этот звук заполняет комнату. Оккэ смотрит в окно на мокрый асфальт. — Как ты здесь оказался? — спрашивает он тихо. Маркус пожимает плечами: — Не было выбора. Оккэ кивает. Тишина возвращается, но уже другая — будто они сделали шаг навстречу. Оккэ переводит взгляд на тумбочку, на маленькую коробку. И понимает. Краем глаза замечает, как Маркус напрягается, как пальцы замирают. Оккэ отводит взгляд к окну. Маркус выдыхает. — Ты напоминаешь мне кое-кого, — говорит он. — Кого? — Не важно. Оккэ не настаивает. Маркус откидывается на кровать, смотрит в потолок. — А эти двое, — кивает он в сторону окна. — Акира — железная леди, голыми руками не возьмёшь. Айлин взорвётся раньше, чем ты скажешь «привет». Но они нормальные. Привыкнешь. Оккэ слушает, и ему кажется, что Маркус описал не только их, но и себя. — Ты тоже нормальный, — говорит он тихо. Маркус усмехается — чуть теплее. — Ладно, философ. Свет выключишь? Я сегодня уже всё выключил на тренировке. Оккэ щёлкает выключателем. Темнота укрывает, как старое одеяло. — Спокойной ночи. — Ага. Тишина.

***

"Мы возвращались в общежитие, когда фонари уже горели в полную силу. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то сладким из кондитерской за углом. Маркус шёл чуть впереди, засунув руки в карманы пальто, и цепь на шее тихо позвякивала. Оккэ — рядом, но на полшага сзади, будто ещё не решил, имеет ли право идти наравне. — Странный день, — сказал Оккэ. — Обычный, — отозвался Маркус. — Просто ты здесь новенький, поэтому всё кажется странным. — Может быть. Они прошли мимо круглосуточного магазина. Из открытой двери пахнуло теплом и жареным тестом. Маркус замедлил шаг, бросил взгляд внутрь, но ничего не сказал и пошёл дальше. — А ты давно здесь? — спросил Оккэ. — В академии? Третий год. — И как? — Нормально. Кормят, учат, спать дают. Что ещё нужно? Оккэ хотел сказать что-то про друзей, про то, что «нормально» — это не про еду и сон, но промолчал. У каждого свои «нормально». У входа в общежитие Маркус остановился. Посмотрел на тёмные окна, на клёны во дворе, на ворону, которая сидела на ветке и смотрела прямо на них. — Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Что? — Мы все здесь — дети кого-то. Великих, ужасных, знаменитых. А в итоге просто сидим в общежитии, ходим на лекции и пьём дерьмовый кофе в кафе. — Это плохо? Маркус пожал плечами. — Не знаю. Может, это и есть нормальная жизнь. Он толкнул дверь и вошёл. Оккэ — за ним. Ворона на ветке проводила их взглядом и улетела в темноту."