Дети Сансары

Эта клиника никогда не пахла нормальной больницей. Ни формалином, ни хлоркой, ни этой приторной стерильностью, от которой тошнит. Здесь пахнет старыми книгами — пылью, бумагой, клеем. И металлом. Возможно, это её кровь. После уколов она всегда кажется железной на вкус. Кушетка жёсткая и неудобная, но со временем привыкаешь. Девушка закатывает левый рукав и молча ждёт. Рука бледная, даже для неё бледная. Вены просвечивают синим, будто кто-то нарисовал их тушью прямо под кожей. Она тихо цокает под нос. Ну и уродство. Слышит, как открывается дверь, и неосознанно выпрямляет спину. Хочется фыркнуть, но она молчит. Всё как по учебнику. Дрессировка — дело хорошее, когда ты собака, а не человек. Врач — женщина с усталыми глазами и седыми прядями в чёрных волосах — достаёт ампулу из маленького холодильника. Её руки никогда не трясутся. Если бы тряслись, пришлось бы искать другую клинику. Лишний геморрой. — Та же доза? — устало спрашивает она, даже не поворачиваясь. Она так делает всегда. Норма. Я уже привыкла. — Да. Врач набирает жидкость в шприц. Девушка считает пузырьки воздуха. Один, два, три, четыре, пять. Пока считает — думает. Хотя не стоило. Всего три грёбаных секунды, когда она перестала себя контролировать. Полполигона в крошку. Помнит только злость — такую яркую и всепоглощающую, а потом... Потом только пыль и обломки того, что вряд ли можно починить. Если бы рядом оказался кто-то из обычных учеников — не из их элитной шайки, а просто второгодник со слабым даром — его бы размазало по стенке. Блядство. Молодец, Айлин. Отличная работа. Ты идеальное оружие. Папа будет гордиться, когда узнает. Она сжимает кулак так, что ногти впиваются в ладонь. Злость — горячая, противная — подкатывает к горлу. Но не на того второгодника, который мог бы там оказаться. Не на полигон. Не на дар. На себя. Только на себя. От осознания плохо настолько, что хочется вывернуть это всё наружу. Жаль, легче не станет. Да и напряжение с новым доктором не уменьшится. Который он там по счёту? Плевать. — Готова? — всё так же сухо и безэмоционально. Здорово. Она мне даже нравится. — Всегда, — с готовностью и притворным энтузиазмом отвечает девушка. Укол в вену — холодная боль разливается по руке, плечу, потом где-то в груди сжимается пружина и медленно отпускает. Она не издаёт ни звука. Даже дыхание не задерживает — просто смотрит в потолок и ждёт, когда мир перестанет двоиться. Со стороны подумали бы — витамины колют. Смешно. Врач убирает шприц, накладывает ватку, заклеивает пластырем. Пластырь розовый. В прошлый раз был с мишками. Она надо мной издевается, наверное. — Два дня покоя. Никаких тренировок. Никаких перенапряжений. Это понятно, Айлин? — У меня завтра контрольная по теории. — Теория не требует дара. Что я там говорила про «нравится»? Явно поспешила с выводом. Она одевается. Застёгивает пуговицы на рукаве — аккуратно, чтобы пластыря не было видно. Если папа увидит, начнётся: «Ты опять ходила к ним?», «Мои врачи лучше», «Я же сказал, я отвезу тебя в хорошую клинику». А я не хочу в хорошую клинику. Там задают вопросы, на которые придётся отвечать. А это последнее, что мне хочется делать. Врач молча заполняет карточку. Единственное, что она позволяет себе — короткий кивок на прощание. Никакой жалости. Никаких лишних слов. Профессионал. Или просто устала от таких, как я. Айлин выходит на улицу. Ночь. Фонари горят тусклым оранжевым, небо чистое, но звёзд не видно — город слишком яркий для них. Она поднимает руку, смотрит на розовый пластырь. Глупость какая. Мне семнадцать, а у меня на сгибе локтя розочка. Не спеша бредёт вдоль улицы, не замечая, как с каждым шагом всё глубже закапывает себя в яму с маленькой деревянной табличкой «уютный уголок для самобичевания». «Ты слабая. Ты не контролируешь себя. Ты — угроза. Если бы не папино имя, тебя бы уже заперли в лаборатории и разобрали на органы». И были бы правы. Она останавливается. Пытается сделать эту грёбаную дыхательную гимнастику, как учила Аки. Получается из рук вон плохо. В голове заезженной пластинкой крутится одно и то же — изо дня в день, из года в год. Девушка тяжело вздыхает, легко дрожащей рукой потирает веки. Сил хватает только на попытку переключить мысли на что-то менее угнетающее. Зажимает губы и идёт дальше к станции. Завтра в Академии появится новый ученик. — Хм, — с лёгкой усмешкой слетает с её губ. Сын того самого Накаджимы Ацуши. Говорят, спокойный, добрый, уверенный в себе. Как отец, только без приютской травмы. Хорошо ему. Вырос в любви. Не знает, что такое бояться самого себя. Мне всё равно. ...Почти.

***

В коридорах пусто. Академия встречает тишиной и светом. Широкие коридоры утопают в мягком сиянии утреннего солнца, которое просачивается сквозь огромные арочные окна. Полированный мраморный пол отражает каждый шаг — не глухим эхом, а лёгким, почти музыкальным звуком. Высокие потолки с лепниной, изящные светильники, белые стены с золотистыми вставками. Здесь пахнет воском и старой бумагой — и в этом запахе чувствуется что-то вечное, основательное. Классика, переплетённая с современностью. За окнами на голых ветвях старых клёнов будто застыла молчаливая стая воронов. Их чёрные силуэты неподвижны, только головы иногда поворачиваются — синхронно, будто по команде. Десятки глаз смотрят в окна. Значит, Акира уже здесь. Моё место — у окна во второй аудитории. Не потому, что люблю смотреть на улицу — оттуда вид на серую стену соседнего корпуса и облезлую крышу. Просто отсюда видно дверь. Кто заходит, выходит, с кем разговаривает. Полезно. Папа всегда учил: бдительность — залог долгой жизни. Достаю конспект. Пробегаю глазами вчерашнюю тему. Теория контроля дара: три типа подавления, пять фаз перенапряжения, семь методов стабилизации. Знаю наизусть лет с десяти. Но повторять лишним не будет — мысли забиты информацией, значит, не лезут в те уголки, где хранятся все мои «а что если». За десять минут до звонка в аудиторию заваливается Маркус. По-другому не назовёшь — не идёт, а именно заваливается, как будто его выгнали из очередного места, куда он не должен был соваться. И из которого мне не придется его вытаскивать в половину второго ночи. Тихий, скользящий, с вечной полуулыбкой человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. Ленивым шагом он идёт до своего места, будто прогуливаясь по парку. Садится через ряд — чтобы видеть всех, но чтобы никто не видел его слишком близко. Толстая цепь на шее окольцовывает её — к сожалению, не на манер поводка. Жаль, ему бы подошло. Пальцы унизаны кольцами с мелкими звеньями, настолько острыми, что реши их хозяин пустить в дело — оставят глубокие полосы. Его цепи — часть дара. У Маркуса их десятки, будто он пытается за ними спрятаться. Или наоборот — показать, что ему нечего скрывать. Выглядит нормально сегодня. Для сына Дазая — даже слишком нормально. Без привычных синяков под глазами и без дрожи в пальцах. Хотя он научился скрывать это ещё в тринадцать. — Ты вчера пропала, — бросает в потолок, даже не поворачивая головы. — У меня была справка. В груди вспыхивает раздражение, как спичка. Спокойно. Это просто Маркус, человек, который несёт чушь, не имеющую ничего общего с реальностью. Хотелось бы самой в это верить... — Я и не спрашивал про справку, Лини, — нараспев произносит он и гаденько ухмыляется. Сука. Как же это раздражает. — А я не отчитываюсь. У нас так всегда — не друзья, не враги. Больше... Просто двое потерянных детишек, у которых отцы когда-то ненавидели друг друга, а теперь пьют вино по пятницам. Ну ирония, не иначе. Что нам с этим наследством делать — никто не объяснил. Мы одновременно замолкаем, когда дверь плавно открывается, без стука. Входит Акира. Воздух становится плотнее. Она не заходит — она появляется. Каждое движение выверено. Она создаёт впечатление о себе за секунду до того, как открывает рот. И это впечатление всегда одно: со мной лучше не связываться. Чёрный плащ, высокий воротник, каблуки, которые стучат по полу с идеальным интервалом — цок... пауза... цок. Волосы — идеальный сплит, ровное каре, ни одного волоска не сбилось. Мне бы так. Красная помада в восемь утра, её извечный атрибут. Честно, я бы устала так краситься каждый день. А она просыпается уже собранной. Так подумала бы я, если бы не делила с ней одну комнату в общежитии на двоих. Акира садится на своё место, поправляя манжеты на рукавах плаща. В такие моменты она как никогда похожа на отца. — Слышали новости? — голос спокойный, с лёгкой насмешливостью. — Сегодня новый ученик. — Сын Накаджимы, — отвечаю, не отводя глаз от пейзажа за окном. Отстранённо замечая, что осень будет холодной. — Ацуши? — Маркус лениво поворачивает голову. — Тигр? — Тот самый. Который теперь начальник отдела в Агентстве. И папаша этого парня. Акира достаёт маленькое зеркальце в тонкой оправе, смотрит на своё отражение. Помада идеальна, но она всё равно проводит пальцем по губам, будто проверяет. — Интересно, он такой же наивный, как отец. — Ацуши не наивный, — вырывается раньше, чем успеваю прикусить язык. — Он надёжный. Вытаскивал людей из дерьма, когда сам был по уши. Это не наивность. Акира убирает зеркальце и смотрит на меня. Смотрит, как будто я только что сказала что-то, что выдало меня с головой. — Защищаешь честь тигра, Лин? Мило. Ты его знаешь лично? — Я знаю историю. — А-а-а, — тянет с лёгкой усмешкой. — Всё по учебникам, да? Ответить бы, но настроение не то. Да и если начну — мы поссоримся. А ссориться с Акирой с утра — себе дороже. У неё язык как бритва, и ей вовсе не обязательно им размахивать. Достаточно одного слова. Маркус молчит. Он вообще умеет молчать так, что становится не по себе. Сидит, перебирает кольца на пальцах — звено к звену, звено к звену. Успокаивающий такой тик. Входит преподаватель. В аудитории резко стихает. Мы единственные, кто поднимает голову, остальные боятся. — Собеседование в малом зале. Присутствие всех обязательно, — сухо сообщает мужчина средних лет, с густыми усами и усталым взглядом. Акира поправляет плащ — один резкий жест, и ткань летит за плечо. Маркус прячет руки в карманы, цепь на шее блестит под тусклым светом. Я одёргиваю пиджак, поправляю цепочку на шее и забираю конспект — мало ли, пока ждать, можно почитать. Никогда не знаешь, сколько продлится чужое испытание. Малый зал — это небольшая комната с высокими окнами, из которых льётся серый утренний свет. Пустое помещение, только бетонный пол, разлинованный для демонстрации способностей. В памяти сразу всплывает своё первое испытание: подрагивающие пальцы, неровное дыхание, оценивающий взгляд комиссии. Брр. Да, все мы с чего-то начинали. Обо мне судачила вся академия ещё месяца три. Резкий голос преподавателя возвращает из воспоминаний. И вот он. Оккэ Накаджима. Ростом на две головы выше меня. Волосы коротко стриженные, отчего отчётливо выделяются скулы. Даже не скажешь, что перед тобой сын того самого Накаджимы. Одежда простая: джинсы, свитер, кроссовки. Ни формы, ни плаща, ни цепей. Смотрится почти неуместно среди наших тщательно подобранных образов. Но он не выглядит потерянным. Стоит спокойно, руки в карманах, расслабленно — будто пришёл не на испытание, а на скучную лекцию, которую нужно просто перетерпеть. Взгляд скользит быстро, оценивающе. На мне не особо задерживается. Но задерживается на Акире. Секунда. Другая. Чуть дольше, чем положено. Она это замечает. Её бровь поднимается на миллиметр. Обычно люди отводят глаза, когда она отвечает взглядом. А этот не отводит. — Чего уставился? — ровным голосом спрашивает. Он улыбается. Мягко, даже как-то по-дурацки — уголки губ ползут вверх, глаза щурятся. В них ни капли стеснения или желания угодить. — Просто красиво выглядите. — Я аж воздухом поперхнулась от такой дерзости. Да, в сторону Акиры сказать такое — не самый умный поступок. Вот это новичок. Давно такого не было. — Вот и всё. А этот парень умеет удивить. Акира замирает — буквально на долю секунды. Потом слегка поворачивает голову, отводит взгляд и складывает руки на груди. Жест получается естественным, даже грациозным — будто она не защищается, а просто обозначает границу. — Первое и последнее, что ты сказал правильно. Маркус издаёт короткий смешок — почти беззвучно, я слышу только потому, что стою ближе всех. Его плечо дёргается под пиджаком. Смотрю на Оккэ и думаю: он не боится. Не пытается казаться круче, чем есть. Просто стоит и улыбается — как будто его не пугают ни дочь Акутагавы, ни сын Дазая, ни дочь Чуи Накахары с репутацией бомбы замедленного действия. И я всё сильнее проникаюсь уважением к этому парню. Или он умеет притворяться лучше нас всех. Преподаватель тем временем выходит в центр зала и начинает объяснять правила монотонным, сухим голосом. Стандартный протокол. Скука. Не хочется слушать это из раза в раз. Отчего-то снова хочется вернуться к лицу чудика с нелепой причёской. На его спокойное лицо. На то, как он кивает в такт словам, хотя явно тоже не слушает — просто вежливо ждёт, когда можно будет начать. Уверен в себе, значит. Ну посмотрим. Интересно, что у него внутри. А потом ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время мне не всё равно на нового человека.

***

Преподаватель выходит в центр зала. Усы топорщатся, голос сухой, как старая бумага. — Испытание простое. В центре, — он указывает рукой, — манекен. Задача — эвакуировать его в безопасную зону. — Он указывает на красный круг у дальней стены. — Препятствия будут двигаться. Вашими противниками будут лучшие ученики. Не в прямом бою — они лишь создают давление. И не забывайте, что время ограничено. Я переглядываюсь с Маркусом. Давление. Звучит как «мы будем мешать тебе всеми силами, но формально не нападать». — Накахара, Дазай. Вы работаете вместе. По залу тут же расходится довольный гул учеников, которым не терпится посмотреть на шоу. Двойной чёрный. Новое поколение. Ну конечно, кто бы сомневался. Я не успеваю вздохнуть — Маркус уже рядом. Шепчет на ухо: — Не трясись, Лини. Я тебя прикрою. — Только попробуй встать у меня на пути, — отвечаю так же тихо, — и я прикую тебя цепями к потолку. Он ухмыляется. Как Дазай, но мягче. Акира стоит у стены, скрестив руки. Смотрит в окно. Вороны на ветках сидят неподвижно, будто ждут. — Начинайте. Оккэ делает первый шаг. Медленно. Осторожно. Смотрит по сторонам, оценивая резко изменившуюся обстановку. Ну натурально зверь. И, может, мне показалось, он осторожно принюхивается. По телу растекается привычная дрожь. Азарт. Перевожу взгляд на новичка. Не лезет вперёд как дурак. Я встаю справа, Маркус — слева. Мы не атакуем — только блокируем. Он пробует прорваться в лоб — резко, быстро. Гравитация поднимает стену из обломков, цепь перекрывает проход. Оккэ упирается в невидимую клетку. Хорошая реакция, но грубо. Да, ему ещё учиться и учиться. Он отступает. Пытается обойти справа — я сдвигаю обломки. Слева — цепь. Сверху — потолок слишком низкий. — Тупик, — бросает Маркус. — Сдавайся, новичок. Оккэ молчит. Закрывает глаза. По его телу проходит волна — едва заметное сокращение мышц. Что ты делаешь? Секунда. Другая. Я успеваю подумать, что он сдался. А потом воздух меняется. Он будто сжимается в одну точку. Оккэ напряжён, как тетива. Пальцы дрожат, челюсть сжата. Ну давай. Покажи. И он показывает. Рывок — рваный, будто разрывает себя изнутри. Одежда трещит по швам. Тело ломается, перестраиваясь. Кости хрустят — я слышу этот звук даже через зал. Секунда — и на месте парня стоит белый волк. Огромный. Здоровенный волчара — я таких только на картинках видела. Шерсть дыбом, глаза жёлтые, даже немного дикие. В человеческом облике он выше меня на две головы. В зверином, если встанет на задние лапы, достанет до потолка. Ничего себе. Мурашки покрывают кожу. На секунду, всего на секунду теряюсь. Смотря на массивную морду, на оскал, заточенный как бритва. Кажется, положи туда катану — разлетится в крошку. Волк не бросается сразу. Он смотрит. Оценивает. Так же, как минуту назад человек. Умный зверь. Это интересно. Он делает шаг. Медленно. Крадучись. Потом ещё один. Теперь в сторону Маркуса. Слежу на периферии за их взаимодействием. Понял, что цепь — главная проблема. Обнуление. Умница Оккэ. Маркус реагирует мгновенно — цепь летит вперёд, собираясь обвить лапу. Но волк дёргается, цепь скользит по шерсти, не зацепляется. Слишком толстая, слишком мощная. — Чёрт, — цедит Маркус. Я поднимаю гравитацией ещё один обломок — он уворачивается. Не глядя. Чисто на рефлексах. Быстрый. Очень быстрый. Он мечется по залу — туда-сюда, туда-сюда. Проверяет границы: где я успеваю поднять стену, где Маркус кинуть цепь. Запоминает. Анализирует. Он умный. Учится на ходу. Адреналин бьёт в голову. Я не собираюсь сдаваться так быстро. — Он ищет брешь, — говорю я Маркусу. — Вижу. — Не давай. Мы работаем синхронно. Я блокирую справа — он блокирует слева. Я поднимаю — он опускает. Цепь и гравитация. Два дара, которые не должны сочетаться, но у нас получается. Почему у нас так хорошо получается? Я не хочу думать об этом сейчас. Не время. Волк останавливается. Смотрит на нас. На зазор между мной и Маркусом — полметра. Щель, которую мы не закрываем. Не вздумай. Он бросается туда. Рывок — и огромная белая туша проскальзывает в ту самую щель. Я не успеваю поднять обломок — слишком близко, заденет Маркуса. Маркус не успевает кинуть цепь — волк уже внутри периметра. Он хватает манекен зубами. Аккуратно. Почти нежно. И тащит к красному кругу. — Чёрт, — повторяет Маркус. Я смотрю на Оккэ. В его жёлтые глаза. На то, как он тяжело дышит, с надрывом, как подрагивают лапы. Он выложился на все сто. Что ж, добро пожаловать в академию, новичок. Он у красной черты. Ещё шаг — и всё. НЕТ. Один из обломков, который я подняла в начале, не удержался. Срывается вниз. Прямо на волка с манекеном в пасти. Давай, обернись же. Он не уворачивается. Не отпрыгивает. Бросается вперёд. Закрывает манекен собой. Удар приходится в бок — глухой звук, от которого у меня сводит живот. Волк взвывает низко и протяжно, но не выпускает тушу. Волочит её к красной черте. И наконец переступает. Манекен в безопасности. Тишина. Волк стоит, тяжело дышит. Бок кровоточит. Чёрт, мне почти жаль его. Последний взгляд на меня. Жёлтые глаза уже не звериные, а почти человеческие. А потом он меняется обратно. Так же резко, как и превратился. Оккэ падает на колено, держится за рёбра. Лицо белое, губы сжимаются в тонкую линию. — Ты идиот, — говорю я. Тише, чем планировала. Он поднимает голову и улыбается, криво, как будто извиняется за рану. — Манекен цел. Маркус подходит к Оккэ. Протягивает руку, чтобы помочь подняться, тот с трудом встаёт. — Неплохо для новичка. — Спасибо, — выдыхает Оккэ. — Вы были... жёсткими. — Это комплимент, — усмехается Маркус. Акира всё это время стояла у стены, не проронив ни слова. Теперь разворачивается и уходит. Вороны за окном резко срываются с веток, разлетаются в стороны — и через секунду их уже нет. Только лёгкий чёрный дымок тает в утреннем небе. Вместе с ней выходит большинство учеников. Кажется, кто-то повторил мой фурор. Пусть не радуется — ещё не знает, что его ждёт. Преподаватель молчит, переводит взгляд с оборотня на манекен и обратно. Потом говорит: — Ты рисковал. В реальном бою тебя бы убили вместе с заложником. Но... — он замолкает всего на мгновение, с видом человека, решающего невероятно сложную задачу, поправляет усы. — Ты справился. Принят. Вот и всё — ни тебе дифирамбов, ни пьедестала. Я остаюсь на месте. Смотрю на Оккэ. Он по-прежнему глупо улыбается, но так ярко, словно получил самый заветный подарок. Он знал. Знал, что будет больно. И всё равно... Я ничего не говорю. Просто киваю ему. Он кивает в ответ. И мы расходимся. В пустом малом зале гаснет свет. Экран на стене, который никто не заметил, мигает один раз. И гаснет.