Мы встретились случайно

Не только Даша вздыхала в тот морозный февральский день по Аксенову. Он невольно стал предметом грез Зиночки. Она была девушкой по натуре несколько восторженной, самоотверженной и очень жалостливой. И конечно же, не было ничего удивительного в том, что она загорелась идеей осчастливить печального, одинокого, страдающего тяжким недугом, но очень милого и обходительного Олега Владимировича. В шестнадцать лет Зиночка осталась без родителей: отец ее, мелкий городской торговец, простыл зимою на столичной ярмарке и вскоре отдал Богу душу; матери не стало еще раньше. И сиротку взяла под свое крыло бездетная Наталья Степановна — оплатила последний ее год обучения в гимназии и оставила при себе компаньонкой. А теперь Зиночке шел двадцать второй год. Несмотря на пышность ее форм, окружающие находили ее хорошенькой; она была славным и очень разумным существом, любила читать и рукодельничать; платья ее отличались особенной чистотой и опрятностью. Одним словом, это была не девушка, а мечта… Как же произошла ее встреча с Олегом Владимировичем? Нынешним утром, когда Зиночка по обыкновению читала у себя в комнате, к ней вошла Наталья Степановна и попросила накрыть на стол для «особого гостя». В столовой она и увидела впервые Аксенова. Чудное это было мгновение! Синие глаза гостя приветливо, с какою-то трогательной ласковостью глядели на Зиночку из-под темных бровей; чересчур прямая спина и руки, крепко сомкнутые в замок, выдавали волнение. Зиночка сразу отметила, какие у него красивые руки, и устыдилась своих мыслей. Когда она подавала ему чашку с чаем, нечаянно коснулась рукой обшлага его кителя и залилась вся густым румянцем — до корней волос, до самых кончиков ушей. Наталья Степановна, собираясь пойти за Дашей, попросила Зиночку занять гостя — показать ему альбом, забытый на столовом серванте, в который они переписывали понравившиеся романсы. Бедняжка очень смутилась, но альбом все же гостю поднесла. Аксенов начал листать его, умилился про себя круглым буквам с завитушками, вслух похвалил Зиночку за прекрасный вкус, а один куплет, особенно любимый ею и Натальей Степановной, жирно обведенный чернилами, он даже пропел вполголоса, не подозревая, что его слушают с замиранием сердца: Мы встретились случайно, вдруг и странно. Вы были мне до этих пор чужой, Но стали вдруг мне близкой и желанной… И сердцу одинокому родной. Наталья Степановна, задержавшаяся в дверях, снисходительно заулыбалась и тихонько зааплодировала — Аксенов был совершенно лишен музыкального слуха. Зиночке же голос его показался очень приятным, волнительным, а пропетый им куплет приобрел для нее новый, глубокий, ей одной лишь понятный смысл. А через несколько минут в столовую вошла Даша. Аксенов тут же переменился в лице, медленно встал из-за стола, сделал два шага по направлению к вошедшей, и только тогда Зиночка заметила его ущербность. И сердце ее преисполнилось чувством острой жалости… А он, казалось, уже позабыл о Зиночке, переключил свое внимание на Дашу. Зиночка в ту пору находилась под впечатлением романа «Евгений Онегин» и, промаявшись весь вечер, решилась она написать письмо Олегу Владимировичу, точь-в-точь как пушкинская Татьяна… Как только Зиночка управилась со своими обязанностями и отчиталась перед Натальей Степановной, сразу поспешила к себе (ее комната была поменьше, чем у Дарьи, с одним-единственным окном, выходящим на восток), уселась за письменный столик, взяла перо, бумагу и, благословясь, начала писать… *** В четыре часа пополудни Олег был дома. Отец еще не вернулся из игорного клуба. В скромно меблированных комнатах, которые занимали Аксеновы, царил безупречный порядок — наемная прислуга производила уборку раз в неделю, а Олег умел поддерживать чистоту. Он любил порядок во всем, в быту был неприхотлив и очень аккуратен. Первым делом Аксенов утолил жажду водой из серебряного кувшина, отыскал в ящике стола нераспечатанный флакон с аспирином, откупорил его и заглотил сразу три пилюли вместо положенных двух. Бездумно побродив по комнате, он внезапно почувствовал усталость и улегся на постель. Аспирин очень скоро начал действовать, боль в ноге понемногу утихала. Аксенов укрылся пледом и прикрыл глаза в надежде заснуть, но сон не шел к нему. Беспросветная вязкая тоска вдруг на него накатила… — Ну что, поглядел в последний раз на нее, и полегчало? — с горечью пробормотал Аксенов, и слова его гулким эхом рассеялись по комнате. — Нет же, во сто крат стало тяжелей. Не вырвать мне теперь эту девочку из сердца и покоя не найти… Аксенов то задремывал, то просыпался, то снова задремывал. И вновь просыпался. Тоска не проходила, на душе с каждой минутой становилось все сумрачнее. Бросив взгляд на часы, он, словно ужаленный, поднялся вдруг с кровати, бросился к шкафу и стал торопливо одеваться. — Поеду, да-да, я поеду! Сию же минуту! — словно угрожая кому-то, зло шептал он, а сам все никак не мог продеть пуговицы в петли кителя: руки у него дрожали не то от слабости, не то от внутреннего волнения. Не жажда утоления плотской страсти влекла нынче Аксенова в заведение мадам Мулен, а отчаяние, полное осознание, что не быть ему никогда с Дашей. Одиночество, как никогда прежде, угнетало его. Это чувство стало столь сильным, что он не знал, куда себя деть. В будний день он отдался бы весь работе, засиделся б допоздна в типографии, но, увы, нынче было воскресенье… И он бросился вон из дому, нашел извозчика и велел везти его к заведению мадам Мулен, где не был уже целых четыре месяца. Едва Аксенов переступил порог заведения, как его обдало приторно-сладким запахом, табачным дымом, оглушило громкой музыкой. Посетителей в воскресный день было по обыкновению много. Аксенов вошел в общую залу, где царило веселье, где кружились в быстром вальсе мужчины и женщины, и столкнулся лицом к лицу с Василенко, ведущим типографским мастером. — О! А вот и наш блюститель нравов явился! — воскликнул Василенко, пьяно захохотав, и тут же был уведен в сторонку улыбающейся «барышней» в розовом платье с белыми рюшами. Аксенов передал для мадам Мулен положенную сумму, и его проводили по лестнице, устланной пестрым ковром, на второй этаж. Ему досталась девица лет двадцати пяти, с утомленным, но приятным лицом, с длинными темно-русыми, расчесанными на прямой пробор, волосами, которая представилась Светланой. На ней было простенькое светлое-зеленое платье со скромным лифом; при этом плечи ее оставались обнаженными. Она по-свойски взяла Аксенова за руку и повела за собой в небольшую уютную комнату, тонко пахнущую цитрусом и ароматными маслами, усадила в широкое кресло, села рядом и медленно, с видимым удовольствием, точно наслаждаясь каждым прикосновением, помогла ему снять китель, расстегнула четыре верхние пуговицы сорочки, потерлась щекой об его бороду… Часто приходилось Светлане притворяться, томно вздыхать, разыгрывать страсть — то была часть ее работы, а на этот раз и разыгрывать ничего не пришлось — она, душевно огрубевшая, опустившаяся на самое дно женщина, прониклась вдруг к своему гостю доброй жалостью, искренней симпатией, и ей захотелось утешить его… Да и гость достался Светлане весьма необычный — интеллигентный, мягкий, с бездной боли в глазах, с тихой робостью в движениях и голосе, с серебристой нитью в темных волосах. Аксенов все это время сидел, едва дыша и плотно смежив веки, слушал ее голос, напевающий неизвестный ему грустный мотив. В комнате царил полумрак, над их головами висел светильник из листовой латуни с чеканным рисунком, и от малейшего телодвижения, от легкого колебания воздуха по стенам расползались громадные тени… Когда Светлана потянулась к поясу его брюк, он отвел ее руки, приобнял за плечи, уткнулся лицом в ее душистые мягкие волосы и беззвучно зарыдал. Прежде наружно очень сдержанный, на сей раз он не смог совладать с собой, да и надобности особенной в том не было. Вся его жизнь проходила перед его мысленным взором. Он жалел Светлану, жалел себя и Дашу. Вспомнилась ему и матушка покойная, которую он видел лишь на портрете. Представилось Олегу, как он прильнул бы к ее груди, выплакал бы свое горе… …Прошло несколько часов. В окно уже глядела ночь; сквозь витиеватый морозный узор виднелось чёрное небо, усеянное крапинками звезд. Аксенов спал в кресле, а Светлана полулежала на кровати, лакомилась фруктами, предназначенными для угощения гостя, и с упоением читала при свече французский роман — благо никто ее не беспокоил и мадам Мулен не спрашивала о ней. «Хорошо, что он взял меня на целую ночь. Хоть отдохну немного, поживу в свое удовольствие… И какой все-таки чудной он, этот мой нынешний гость… Все говорил о любви, о некой Даше, а меня неуклюже пытался наставить на путь истинный. Но поздно, слишком поздно: со мною все, все кончено…» — горестно вздыхая, думала она и время от времени поглядывала на спящего. Аксенов проснулся от грохота, раздавшегося снизу (не то кто-то рояль повалил, не то шкаф), растерянно огляделся вокруг, сокрушенно покачал головой и поднялся с кресла. Каким-то странным, просветленным взглядом окинул Светлану, застегнул рубашку на все пуговицы, нащупал трость, подобрал с кресла китель и побрел к двери. Но, задумавшись о чем-то, он вернулся, запустил руку в карман, вынул две трехрублевые купюры и вложил Светлане в ладонь. — Как много, — изумилась она, однако торопливо спрятала деньги в лифе платья. — И не исполнила я своей работы. Целая ночь впереди. Что же вы, право… — Исполнила, даже более чем, — отвечал Аксенов. — Мадам я заплатил, а что я дал сейчас… это тебе. Порадуй себя немного…