Мы встретились случайно

Хотя Даша и отвечала сестрам Уваровым, что они «не могут верно судить об Аксенове и совершенно его не знают», ее до глубины души потряс их рассказ. В свои восемнадцать лет Дарья считалась прекрасно образованной девушкой, но «дурную» литературу душа ее невольно отторгала, и представления о мужчинах у ней были несколько идеализированными. Наталья Степановна часто повторяла, что «душевредные книги портят, как и дурные товарищи» и рекомендовала Даше читать жития святых, исторические очерки и романы о «благородных рыцарях». Даша слушалась тетушку, но поступала так по велению сердца, а не с целью угодить родственнице. В ее светлой головке никак не укладывалось, как же Олег Владимирович, этот умный, тонкий, интеллигентный человек, каковым она его до сей поры считала, мог опуститься до «сего безобразия», до вопиюще-безнравственного, потребительского отношения к женщине? Разве можно было предположить в Аксенове нечто подобное, глядя в его честные добрые глаза? — Даша не находила ответа на эти вопросы. Поговорить с Натальей Степановной об Аксенове Даша не решалась — стыдно ей было, крайне неловко. Уж очень личной, деликатной казалась ей тема. И в глубине души, несмотря на свое недоумение, Даша боялась, что тетушка Аксенову откажет от дома, и она никогда более не встретится с ним. «Это страшное слово никогда. Точно человек умер, и нет уже никакой надежды… И все-таки… Как же всё это дико! Было б ничего, если бы он, скажем… горячительным увлекался, — склонив голову над пяльцами и ловко орудуя тонкой иглой, размышляла Даша. С некоторых пор сие нехитрое занятие несколько успокаивало ее. — Многие этим увлекаются. Но как же оправдать его дурное пристрастие? Разве можно предаваться любви без чувств возвышенных, без уважения; разве это позволительно — купить и тем самым унизить женщину… женщину, пусть даже падшую, опустившуюся на самое дно ради куска хлеба, ради крыши над головой?.. Это так низко, так подло!» Даша смогла сдержать себя перед сестрами Уваровыми благодаря искусству владеть собой, которому обучали в гимназии. Немалое влияние оказала на нее и Наталья Степановна, по натуре своей очень уравновешенная и спокойная. А с младенчества до поступления в гимназию Даша находилась на попечении вертлявой гувернантки, англичанки миссис Грейвс, женщины довольно легкомысленной и своевольной. Она не нравилась Елизавете Степановне, матери Даши, но отец семейства из-за личного пристрастия к бонне не спешил ее отстранять. Наталья Степановна ходила в храм, как на праздник, и приобщила к этому любимую племянницу. По воскресным и праздничным дням они непременно посещали церковь, усердно молились, принимали участие в святых таинствах. Елизавета Степановна дивилась этим «некупеческим замашкам», но не вмешивалась и не стесняла ни дочь, ни сестру. Училась Даша хорошо, была усидчивой, но нелегко ей давалось учение. В отличие от Зиночки, читала она немного, но много размышляла и на все имела свое мнение. С Зиночкой Даша обращалась ровно, была с нею терпелива и доброжелательна, но держалась несколько отстраненно, не делилась с нею сокровенным, и Зиночка вскоре приняла ее «правила игры» и также стала скрытничать. Тем не менее девушки любили по вечерам сыграть в четыре руки на фортепьяно или же совершить моцион — пройтись по сосновой аллее, ведущей к дому, помолчать о своем, о девичьем. Иногда они затевали игру в «подбери рифму» или в «барыню». Вдоволь надышавшись свежим воздухом и чуточку утомившись друг от друга, возвращались они домой и расходились по своим комнатам. Зиночка каждое утро провожала Дашу к омнибусу, доезжала с нею до гимназии, а после одна возвращалась домой. *** Хотя и испрашивала Даша у тетушки позволения не ехать на другой день в гимназию, подготовилась она к уроку географии основательно: изучила-таки карту Европы, зазубрила наименования стран и их столиц. А утром, не выспавшаяся, измученная невеселыми думами, она надела свое длинное, до самого полу, коричневое платье из камлота, чёрный передник, традиционно олицетворяющий смирение и покорность, выпила чаю с вареньем и сливками и в сопровождении Зиночки вышла из дому. Через десять минут девушки были уже на Каменной площади. Недолго им пришлось дожидаться омнибуса: не прошло и двух минут, как он подъехал, влекомый четверкой усталых потных лошадок. Девушки впорхнули в салон, уселись на свободное сидение под империалом, откуда доносились приглушенные мужские голоса… Послышался скрип колес, зычный голос кондуктора, и омнибус тронулся. Зиночка всю дорогу молчала, сосредоточенно царапая ногтем заиндевелое окошко. Молчала и Даша. От ее внимания не укрылось, что Зиночка несколько переменилась: стала казаться странной, ходила по дому, не подымая глаз, беспрестанно краснела. Движения у ней сделались порывистыми; вздрагивала она от малейшего шороха. Вчера не предложила Даше сыграть в четыре руки. Да и Даше было не до фортепиано… Со слов Натальи Степановны Зиночка знала, что Олег Владимирович Аксенов служит в типографии Вольфа на Васильевском острове, и вчера вечером передала письмо дворнику Акиму, добродушному старичку, который очень благоволил к Зиночке. Аким с радостью согласился услужить ей, тем более, что недалеко от Васильевского острова жил его брат со своей семьей, и он часто навещал их. … Даша едва дождалась окончания занятий; особенно утомила ее арифметика. Вполуха слушая преподавателей, она старалась убедить себя, что ей нет никакого дела до Олега Владимировича, что он для нее чужой. Последним уроком была география, и Дарье сделалось совсем нехорошо: в груди стало не хватать воздуху, сильно закружилась голова. А ее, точно нарочно, вызвали отвечать урок. Карта Европы плыла у Даши перед глазами, названия стран и городов смешались в голове. — Ну-с, Мелецкая, покажите-ка нам Португалию… и столицу, будьте добры, назовите… — с доброй улыбкой обратился к ней географ Павел Михайлович. Даша прищурила глаза, вгляделась в ландкарту, провела по ней кием, но не находила среди стран Португалии. — Так-так. А Копенгаген — столица какой страны? — решил помочь Дарье преподаватель. «Нидерланды» — прозвучал у ней в голове тихий голос Аксенова. — Нидерланды, — неуверенно проговорила она, шаря взглядом по ландкарте. Отголосок сдерживаемого смеха донесся до Даши с дальних парт. — Неверно! — сдвинул белесые брови Павел Михайлович. — А у Пруссии какова столица?.. — Берлин, — шепнула едва живая Даша, прижимая кий к груди. — Верно! Но что ж так неуверенно? А столица Австрийской империи? — Берн, — так же тихо отвечала она. Павел Михайлович сокрушенно покачал седой головой, нахмурился, пометил что-то у себя в журнале и велел Дарье получше подготовиться к будущему занятию. — Я непременно спрошу вас в среду, Мелецкая! — строго прибавил он. — Оставьте кий… Садитесь… *** Тем временем в типографии Вольфа кипела работа. Шла подготовка к изданию очередной серии книг для детей с сафьяновыми обложками, декорированными тиснением и золотом. В одном из помещений производственного корпуса витал насыщенный запах типографской краски и свежей бумаги. Ведущий мастер Василенко, взъерошенный, точно воробей после драки, бледный, с черными кругами под глазами, косо поглядывал на исполняющего обязанности ведущего типографа Аксенова, но почтительно и тихо обращался к нему, когда это было необходимо. Аксенов также тихо и почтительно отвечал Василенко… Ведущий типограф Игорь Тимофеевич Дроздов, которого замещал Аксенов, на днях должен был воротиться из-за границы: господин Вольф откомандировал Дроздова на три с половиною месяца в Англию для повышения квалификации. Служащие типографии с некоторым сожалением ожидали возвращения Дроздова: к Аксенову они больше благоволили; ценили в нем ответственность, исполнительность и простоту в обращении. По обыкновению сосредоточенный, наружно спокойный и благожелательный, но не чуждый светского бонтона, Аксенов сидел за длинным столом, обитым зеленым сукном, делал пометки в журнале, внимательно прочитывал и подписывал документы, подносимые помощниками. При взгляде на Аксенова всякому казалось, что у него все прекрасно, и никому даже в голову не могло прийти, что исполняющий обязанности ведущего типографа переживает личную драму и ежеминутно морщится от боли в ноге… Между делом Аксенов пытался сосредоточиться на журнале «Задушевное слово», издаваемом с 1876 года. Особенно его интересовали разделы, посвящённые природе. Журнал выходил в двух направлениях: первое издавало статьи об устройстве мира, дальних странах и путешественниках. Второму направлению Аксенов уделял особое внимание, поскольку речь шла о такой животрепещущей теме, как «оздоровление городов» — в ней затрагивались вопросы формирования санитарного законодательства, необходимости очистки сточных вод фабрик и мануфактур, борьбы с загрязнением водных бассейнов и отравлением почвы. Господин Вольф разделял взгляды Аксенова и искренне полагал, что мир стоит на пороге экологической катастрофы. Один из старинных приятелей Вольфа являлся редактором экологического журнала, и достаточно доходчиво освещал в своих статьях сию злободневную тему. Холодный солнечный луч, пробившийся сквозь разрисованный морозом узор на окне, пробежался по обшарпанному паркетному полу, переметнулся на поверхность стола, за которым сидел Аксенов, и наконец заиграл, засеребрился в темных его волосах. Аксенов зажмурил глаза и невольно улыбнулся: перед ним, как наяву, предстала Даша — вся в солнечных лучах с распущенными волосами, с венком из нежных белых цветов на голове. Никогда прежде не посещали его подобные видения, тем более в разгар рабочего дня. «Хоть элегию сочиняй, — невесело усмехнулся он в бороду. — Но разве я в силах перестать думать о ней, перестать изумляться ее красоте при полном отсутствии у ней инфернальности и жеманства…» На стол Олега Владимировича легло письмо в белом конверте с его инициалами и фамилией, с аккуратной припиской: «лично в руки». Он бегло взглянул на послание и машинально сунул в верхний ящик, не заметив, как конверт соскользнул вниз и залег промеж остальных писем и стенкою ящика. В течение рабочего дня много корреспонденции поступало к Аксенову: то были предложения букинистов, различные жалобы, статьи, материалы к публикации и прочее, и прочее. Аксенов просмотрит корреспонденцию вечером, когда луна и звезды займут свои места на черном небе, когда служащие разойдутся по домам, а в производственном корпусе погаснут лампы и сделается так тихо, что Аксенов услышит биение своего сердца, жалобный стон ветра за окном. И под эти привычные звуки отчего-то вспомнятся ему вдруг строки из печального романса и круглые буковки с завитушками…