Учись дышать заново

Сэм Винчестер не помнит того момента, когда всё пошло не так. Возможно, этого момента никогда не существовало. Возможно, всё всегда было именно таким — просто он научился называть это братской любовью, потому что другого слова у него не было. Потому что если бы он назвал это правильно в двенадцать лет, мир бы рухнул. Сейчас три часа ночи. Мотель в Айове пахнет дешёвым кондиционером для белья, старым табаком и Дином. Этим особенным запахом — порох, мыло, кофе и чуть горьковатый, знакомый до спазма в горле. Сэм лежит на своей кровати, но достаточно близко, чтобы чувствовать этот запах. Или ему только кажется. Или он уже не отличает реальность от собственной тоски. Он вообще не спит уже третью ночь подряд. Дин спит на кровати у окна. Он разметался поверх одеяла, как всегда делает, когда выматывается на охоте до полусмерти. Футболка задралась, открывая полоску живота с тёмной дорожкой волос, спускающейся ниже пояса джинсов. Одна рука под подушкой — там пистолет. Другая безвольно свисает с края кровати, пальцы чуть подрагивают во сне. Сэм сидит на своей кровати, сжав кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до тонкой, едва заметной боли. Он смотрит на брата и чувствует, как грудную клетку сдавливает раскалёнными тисками. Это не братская нежность. Не та любовь, которую прописывают в учебниках по психологии как «нормальную привязанность между сиблингами». Это нечто другое. Грязное. Прекрасное. Неправильное до тошноты. И абсолютно невыносимо правильное — где-то там, в самой глубине, куда Сэм боится заглядывать даже под страхом смерти. «Скажи ему, — шепчет внутренний голос, который звучит подозрительно как Джессика. — Просто скажи. Ты же не трус». Но Сэм — трус. Самый большой трус на всём Среднем Западе, потому что он боится не охоты, демонов, вампиров, оборотней и собственной смерти. Он боится зелёных глаз. Боится усмешки, которая может стать жалостью. Боится слов: «Сэмми, ты мой брат, конечно, я люблю тебя». Если Дин скажет это — с тем самым тёплым, снисходительным выражением, которое всегда появляется на его лице, когда речь заходит о «семье» — Сэм умрёт. Не сразу. Внутри. Медленно. Клетка за клеткой. Он закрывает глаза и проваливается в воспоминания. Потому что легче переживать прошлое, чем стоять лицом к лицу с настоящим.

***

Им было пятнадцать и одиннадцать, когда отец впервые оставил их одних на три дня. Джон тогда уехал на охоту в Неваду, а они застряли в мотеле на окраине Оклахомы. Денег было впритык — на бургеры, бензин и дешёвое пиво, которое Дин тайком купил у бродяги за пять долларов, потому что «большой брат имеет право». Сэм помнит ту ночь. Ему было одиннадцать, Дину — пятнадцать. Она была холодной — кондиционер сломался, а отопление не включалось. Дин обнял его, когда Сэм проснулся от кошмара. В кошмаре не было лиц — только огонь. Только жар, плавящий кожу. Только голоса — женский, которого он не знал, но почему-то боялся потерять, и мужской, хриплый, который кричал его имя. В этот раз Дин тоже был в огне. Кричал. А Сэм не мог пошевелиться. Дин не спрашивал, что ему приснилось. Он просто обнял — крепко, до хруста в рёбрах — и сказал: — Всё хорошо, Сэмми. Я здесь. Огонь не тронет. Я не дам. Сэм зарылся лицом в шею брата и плакал, сам не зная почему. Они просидели так до утра. Дин гладил его по волосам и что-то шептал — глупые детские сказки, которые помнил от матери. Про рыцарей и драконов. Про то, что зло всегда проигрывает. Сэм тогда поверил. А потом ему стало тринадцать, и он впервые заметил, что смотрит на брата дольше, чем нужно. Что следит за тем, как Дин переодевается после душа, отворачиваясь только в последний момент, когда сердце уже готово выпрыгнуть из груди. Что считает веснушки на его плечах — и знает, что на левом плече их семнадцать, а на правом — двадцать три. В четырнадцать он поймал себя на мысли: «Я хочу его поцеловать». Эта мысль ударила под дых так сильно, что Сэм выбежал на улицу посреди ночи и простоял под дождём два часа, пока не начал синеть от холода. Дин нашёл его. Укутал в свою куртку. Обматерил — сочно, витиевато, с фирменными винчестерскими оборотами. А потом прижал к себе и сказал: «Не смей больше так делать, придурок. Я думал, тебя похитили». Сэм тогда чуть не признался. Слова вертелись на языке — горькие, колючие, как битое стекло. «Дин, я люблю тебя. Не так, как брата. Я хочу…» Он не сказал. В семнадцать он чуть не поцеловал Дина в «Импале», когда тот уснул на пассажирском сиденье после тяжёлой охоты. Сэм сидел за рулём — Дин учил его водить, хотя отец был против, — смотрел на бесконечную трассу, а потом его взгляд упал на губы брата. Чуть приоткрытые, сухие, с трещинкой посередине. Он не помнит, как наклонился. Помнит только, что замер в пяти сантиметрах от Диновых губ — и сдался. Отпрянул так резко, что «Импала» вильнула на трассе. Дин не проснулся. Только буркнул что-то нечленораздельное и отвернулся к окну. Сэм выдохнул — и понял, что плачет. Через год он уехал в Стэнфорд. Восемнадцать лет — достаточно, чтобы начать новую жизнь. Он убеждал себя, что это из-за охоты. Из-за отца. Из-за нормальной жизни, которой он заслуживает. Но на самом деле он просто сбегал от зелёных глаз, которые преследовали его даже в темноте, за закрытыми веками.

***

Стэнфорд не вылечил. Сэм встретил Джессику — умную, красивую, живую. Он любил её. Правда любил, насколько вообще был способен на нормальную любовь человек, у которого все рецепторы сломаны одним-единственным человеком с зелёными глазами. Они занимались любовью, и Сэм закрывал глаза — и видел веснушки. Слышал хрипловатый смех. Чувствовал запах пороха и дешёвого виски. Джессика однажды спросила: «С кем ты разговариваешь во сне? Ты звал кого-то. Дин?» Сэм соврал. Сказал, что это брат. Только брат. Он ненавидел себя. Каждое утро, каждую ночь, каждый раз, когда его рука тянулась к телефону, чтобы набрать Динов номер, — и замирала, потому что что он скажет? «Привет, я всё ещё люблю тебя так, что это убивает меня? Привет, я пробовал забыть, но у меня не получилось?» А потом Дин нашёл его. Появился на пороге квартиры — уставший, с новой царапиной на скуле — и сказал: «Папа пропал. Нужна твоя помощь». Сэм посмотрел в его глаза — и понял, что ничего не прошло. Что все эти годы он просто откладывал неизбежное. Что он вернётся в этот ад — в мир охоты, крови и вечного страха — только потому, что не может дышать без человека, который стоит перед ним. Джессика умерла. Сэм винил себя — если бы он не уехал, если бы остался, если бы был другим. Дин говорил, что это не его вина. Но Дин всегда так говорил. Дин вообще всегда брал чужую вину на себя — потому что не умел иначе. Сэм смотрел, как брат жертвует собой раз за разом. Подставляет грудь под клинч демона. Ложится на алтарь. Отдаёт душу. Умирает на руках у Сэма — и воскресает, чтобы умереть снова. И каждый раз Сэм слышал внутренний голос: «Это ты виноват. Если бы тебя не было, он бы жил. Если бы ты был лучше, сильнее, нормальнее — он бы не умирал за тебя». Он знал, что это ложь. Но ложь въедалась в кожу, становилась правдой, потому что слишком много раз он смотрел на умирающего Дина и думал: «Только не он. Только не он. Заберите меня, но не его».

***

Мотель в Айове. Три часа ночи. Дин спит. Сэм встаёт. Ноги дрожат — он едва чувствует пол под подошвами. В горле пересохло, как в пустыне. Сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать. «Не трусь, — приказывает он себе. — Не трусь. Ты охотился на демонов. Ты вытаскивал душу из Ада. Ты можешь сказать одному человеку три слова». Но эти три слова — не «я купил пиццу». Не «давай сменим масло». Это — «я люблю тебя» в том смысле, который может разрушить всё. Их братство. Их команду. Единственное, что осталось у Сэма в этом мире. «А если он уйдёт? — шепчет страх. — Если посмотрит на тебя с отвращением? Если скажет, что ты болен?» Сэм закрывает глаза. Вспоминает лицо Дина — не сейчас, не в мотеле, а там, на охоте неделю назад. Дин поймал на себя пулю, предназначенную Сэму. Упал. Кровь хлестала из плеча, но он улыбался — своей кривой, безумной улыбкой — и говорил: «Не ссы, Сэмми. Я живучий». Он живуч. Но однажды удача отвернётся. И Сэм останется один — с этими словами, которые так и не сказал. Нет. Хватит. Он подходит к кровати Дина. Опускается на край — едва касаясь матраса, как будто боится обжечься. Рука тянется к Динову плечу, но замирает в сантиметре. — Дин. — Голос садится на первой букве, превращается в хрип. Сэм сглатывает, пробует снова. — Дин, проснись. Пожалуйста. Дин вздрагивает — выучка охотника срабатывает быстрее сознания. Глаза распахиваются, рука уже летит под подушку за пистолетом, но Сэм перехватывает его запястье — крепко, почти до боли. — Это я. Тихо. Не стреляй. Это я, Дин. — Сэм? — Дин моргает, фокусирует взгляд. В темноте его глаза кажутся чёрными, но Сэм знает — они зелёные. Самые зелёные на свете. — Который час? Что стряслось? Призраки? Демоны? Опять эти твои видения? — Нет. Ничего не стряслось. — Сэм чувствует, как горло сжимает паника. Она поднимается откуда-то из живота, душит, заставляет забыть все заготовленные слова. — Мне нужно… сказать тебе кое-что. Важное. Дин садится, мгновенно становясь серьёзным. Маска надевается за долю секунды — Сэм видел это сотни раз. Дин Винчестер умеет прятать страх за насмешкой, а тревогу — за деловитостью. Сейчас он деловит. И это пугает Сэма больше, чем если бы брат начал кричать. — Ты болен? — Дин вглядывается в его лицо. — Опять эта твоя дрянь с кровью? Сэм, мать твою, если ты скрываешь… — Нет, я не болен. — Сэм делает глубокий вдох. Грудная клетка трещит по швам, как старая лодка в шторм. — Дело не в этом. Дин, посмотри на меня. Пожалуйста, просто посмотри. Дин смотрит. В упор. Темнота между ними становится плотной, почти осязаемой. — Слушай, я не умею… — Сэм проводит рукой по лицу, трёт глаза. Они влажные. Чёрт, только не плакать. Только не сейчас. — Я не умею говорить об этом. Ты же знаешь. Мы никогда не говорили о… о чувствах. Отец не учил. Я сам не научился. Но если я не скажу сейчас — я сойду с ума. Я уже схожу, Дин. Каждый раз, когда ты уходишь на охоту и возвращаешься в крови, я думаю: «Всё. Сейчас он умрёт. И он никогда не узнает». — Сэмми, ты меня пугаешь, — тихо говорит Дин. Голос мягче, чем обычно. — Просто скажи. Что бы это ни было. Мы справимся. — Я люблю тебя. Слова вырываются комом — некрасиво, слишком громко для полуночного мотеля. Сэм почти кричит, хотя хотел шептать. Голос ломается на середине фразы, как у подростка. — Не как брата. — Он уже не контролирует себя. Слова текут рекой, горькой, мутной, неостановимой. — Я люблю тебя так, что это выворачивает меня наизнанку. Я смотрел на тебя всю жизнь и хотел того, чего не имею права хотеть. Я хотел твои руки на своём теле. Я хотел твои губы. Я хотел, чтобы ты смотрел только на меня — так, как смотрят на любовников, а не на братьев. Дин замирает. Лицо становится непроницаемым — ни одной эмоции. Сэм видит это и продолжает, потому что остановиться уже невозможно. Поезд сошёл с рельсов. — Я знаю, что это неправильно. Знаю, что ты можешь сейчас встать и уйти. Сказать, что я больной урод. И я приму это. Я приму что угодно, только не молчание. Потому что я больше не могу молчать, Дин. Ты каждую неделю умираешь. Каждую грёбаную неделю ты кидаешься под пули, и я не вывезу. Я не вывезу, если ты уйдёшь, так и не узнав, насколько сильно я… Он замолкает. Слова кончились. В горле — только комок слёз и страха. Дин смотрит на него странно. Не с отвращением. Не с жалостью. Не с той снисходительной братской теплотой, которой Сэм боялся больше всего на свете. Дин смотрит так, будто видит его впервые. Будто Сэм только что снял маску, которую носил двадцать с лишним лет. — Ты серьёзно? — тихо спрашивает Дин. В его голосе нет насмешки. Только что-то хрупкое, почти детское. Сэм кивает. Он весь дрожит — крупной, неконтролируемой дрожью. Пальцы вцепились в край матраса так, что побелели костяшки. — Долго? — Дин наклоняет голову, и короткая прядь падает ему на лоб — он давно не стригся, волосы отросли чуть длиннее обычного. — Как долго ты это… ну… — Всегда. — Сэм усмехается — горько, надорванно, с привкусом крови на губах (он прокусил щёку изнутри, сам не заметил). — С тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Может, раньше. Я не знаю. Я думал, это пройдёт. Думал, что если уеду в Стэнфорд, если встречу Джессику, если буду жить нормальной жизнью — это пройдёт. Не прошло. Дин молчит. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Сэм считает удары своего сердца — они грохочут в ушах, как барабаны казни. «Всё, — думает он. — Я проиграл. Сейчас он встанет и уйдёт. Или останется, но будет смотреть на меня как на чудовище». — Иди сюда. Сэм не верит своим ушам. — Что? — Сэм, мать твою, иди сюда, — повторяет Дин. Голос срывается на хрип — такой знакомый хрип, который Сэм слышит только когда брат на грани. — Я сказал — иди. Дин хватает его за футболку — рывком, почти грубо — и тянет на себя. Они сталкиваются лбами, и Сэм чувствует его дыхание: мятный леденец, кофе и что-то горькое, может быть, табак. Или сама горечь всех этих лет. — Ты думал, я не чувствовал того же? — Дин говорит прямо в его губы, почти касаясь. — Думал, я слепой, Сэмми? Я просто… я не знал, что с этим делать. Я боялся. Если бы я сказал — ты бы сбежал. Как в Стэнфорд. Только навсегда. А я бы остался один — с этим. Сэм замирает. В голове шумит, как в радиоприёмнике между станциями. Белый шум. Паника. И сквозь него — тонкий, чистый звук: надежда. — Ты тоже? — шепчет Сэм. Губы дрожат. — Ты тоже чувствуешь? — Я тебя по-другому никогда и не любил, Сэмми. — Дин усмехается, но в усмешке дрожь. Он тоже боится. Сэм видит это — видит страх в расширенных зрачках, в том, как напряжены его челюсти. — Думаешь, это нормально — так тащиться от родного брата? Думаешь, я не пытался с этим бороться? Я на охоте чуть не сдох раз двадцать, потому что отвлекался на то, как ты идёшь впереди меня. На твою шею, Сэм. На твои чёртовы плечи. На то, как ты улыбаешься, когда думаешь, что я не смотрю. Сэм смеётся — нервно, почти истерично. Смех вырывается вместе со слезами, и он уже не может отличить одно от другого. — Мы больные, — выдыхает Сэм. — Ага, — соглашается Дин. — И что? Он целует его первым. Это не нежно. Это больно — они сталкиваются зубами, Дин прикусывает его нижнюю губу до металлического привкуса крови. Но Сэм не отстраняется. Он хватает Дина за затылок, запуская пальцы в короткие волосы, и тянет ближе, ближе, ещё ближе — как будто хочет стать одним целым. Мотель, пластиковый столик, дешёвое покрывало с вытертыми розами — всё исчезает. Есть только губы. Только язык, скользящий по языку. Только стон — чей-то, может быть, его собственный — разрывающий тишину. — Не смей больше умирать, — выдыхает Сэм в Диновы губы. Слёзы текут по щекам, горячие и солёные. — Слышишь? Никогда больше. Никогда. — Не буду, — обещает Дин. И целует снова — медленнее, глубже, так, что у Сэма подкашиваются колени. — Вру, конечно. Буду. Но постараюсь реже. — Идиот. — Твой идиот.

***

Они падают на кровать — Сэм на спину, Дин сверху. Тяжёлый, тёплый, живой. Сэм проводит ладонями под его футболкой — пальцы дрожат, когда касаются шрамов. Каждый шрам — это история. Каждый — «я виноват, что не уберёг». Дин перехватывает его руку. Прижимает к матрасу. — Хватит, — говорит он жёстко. — Я знаю, о чём ты думаешь. Прекрати. — О чём? — О том, что это твоя вина. — Дин смотрит в упор. — Каждый шрам. Каждая моя смерть. Ты носишь это в себе, как крест, Сэмми. Но это не твоя вина. — Моя, — выдыхает Сэм. — Наша, — поправляет Дин. — Общая. Если ты виноват в том, что я идиот, который лезет под пули, то я виноват в том, что ты думаешь, будто должен тащить это в одиночку. Так что квиты. Сэм сдаётся. Отключает мозг, который всё ещё шепчет «нельзя, это неправильно, люди так не делают, это грех, это…». Он устал. Он так устал быть правильным. Дин стягивает с него футболку — медленно, почти благоговейно. Сэм вжимается в матрас, когда прохладный воздух касается его живота, а потом — губ Дина. — Красивый, — бормочет Дин, целуя ключицу. — Чёртов гений-красавчик. Ты хоть знаешь, как я сходил с ума? Сэм закрывает глаза. Каждое прикосновение — как удар током. Губы Дина спускаются ниже — грудь, сосок, Сэм выгибается, издавая звук, которого никогда от себя не слышал. — Дин… — шепчет он. — Дин, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Дин поднимает голову. В темноте его глаза блестят — влажные, безумные, прекрасные. — Скажи, что тебе нужно. Я дам тебе всё. — Ты. — Сэм тянет его за пояс джинсов. — Просто ты. Дин усмехается — своей привычной наглой усмешкой, которая всегда сводила Сэма с ума — и стягивает с себя футболку одним движением. Сэм смотрит на его торс. На шрамы, на татуировку, на родинку чуть ниже ключицы, которую он целовал бы тысячу раз, если бы мог. Они раздевают друг друга неловко — путаются в ремнях, в пуговицах, смеются сквозь слёзы. Это не красиво, как в фильмах. Это реально. Это они. А потом — кожа к коже. Жар. Сбитое дыхание. Сэм проводит ладонью по спине Дина — от лопаток до поясницы — и чувствует, как тот дрожит. — Боишься? — шепчет Сэм. — Нет, — врёт Дин. — Заткнись и поцелуй меня. Сэм целует. Долго. Так, чтобы запомнить каждую секунду. Он переворачивает их — теперь он сверху — и смотрит в глаза самому важному человеку в своей жизни. — Я люблю тебя, — говорит он, пробуя слова на вкус. Впервые не в тишине собственной головы. Впервые вслух, зная, что его услышат. — Знаю, — Дин улыбается. А потом добавляет тише, серьёзнее, почти неслышно: — И я тебя. Всегда. Сэм опускается к нему — и мир взрывается цветом.

***

Они не говорят «этого не было». Сэм просыпается от того, что Дин водит пальцами по его позвоночнику — лениво, как по струнам гитары. Солнце лезет сквозь дешёвые шторы, и в комнате пахнет сексом и утренним кофе из автомата в холле. — Не жалеешь? — спрашивает Сэм в подушку. Голос сиплый. — О том, что трахнул брата? — Дин усмехается. — Нет. О том, что не сделал это десять лет назад — да. Жалею, мать твою. Мы могли бы десять лет не мучиться. Сэм поворачивается. У них обоих синяки на шеях — засосы, которые не спрятать под воротником. И это неправильно. И это стыдно. И это так чертовски правильно, что у Сэма перехватывает дыхание. — Что теперь? — спрашивает он. — А что «что»? — Дин смотрит на него с вызовом. — Охота. Мотели. Ты и я. Ничего не меняется. — Меняется, — тихо говорит Сэм. — Меняется, — соглашается Дин. Он тянет Сэма к себе, утыкается носом в его волосы. — Теперь я могу целовать тебя, когда захочу. И трахать, когда захочу. И не притворяться, что смотрю на тебя как на брата. Сэм закрывает глаза. Внутри что-то расслабляется — тот узел, который затягивался пятнадцать лет. Он не знает, что будет завтра. Не знает, смогут ли они быть счастливы в мире, где счастье — роскошь. Не знает, как на это посмотрит Кас — ангел, который видел их души насквозь и, возможно, уже всё понял задолго до них. Но другим охотникам они ничего не должны. Это их тайна. Их выбор. Их грех и их благословение. И если кто-то когда-нибудь узнает — они справятся. Как справлялись всегда. Вместе. — Дин? — шепчет Сэм. — М? — Спасибо, что не ушёл. Дин молчит долгую минуту. А потом говорит — так тихо, что Сэм едва слышит: — Куда я уйду, Сэмми? Ты же знаешь. Без тебя мне некуда.