Дьявол, которого ты знаешь

      Мерцающий свет лампы отбрасывал длинные танцующие тени на стены палатки, рисуя на потрёпанной ткани гротескные фигуры. В воздухе висел запах чего-то едкого, что щекотало ноздри Дина и вызывало тошноту. Но он почти не замечал этого. Весь его мир сузился до фигуры, стоявшей у входа в палатку.       Прошло много лет, много лет, наполненных кошмарами, сожалениями и бесконечными поисками. Он не видел Сэма так давно… С того самого дня, целую жизнь назад, когда он в последний раз оглянулся на шестнадцатилетнего, измученного и испуганного мальчика, стоявшего за решёткой детского приюта. Тогда Дин поклялся, что найдёт его, что вернётся и защитит, но обещание осталось невыполненным. Теперь же, глядя на своего брата, он чувствовал, как земля уходит из-под ног.       Он тысячу раз представлял себе это воссоединение. В своих фантазиях он бросался к Сэму, обнимал его, просил прощения за годы молчания, обещал наверстать упущенное. Он представлял слёзы радости и обещания никогда больше не расставаться. Он репетировал слова, извинения, клятвы в братской любви. Но реальность оказалась гораздо более жестокой и невыносимой. Теперь, когда Дин смотрел на стоящего перед ним мужчину с пустыми глазами, его тщательно продуманный сценарий рассыпался в прах.       Это был не Сэм. Дин был уверен в этом. Это была извращённая насмешка, пустая оболочка, в которой жило что-то тёмное и чуждое. Сэм стоял в полумраке, облачённый в серую мантию, с каким-то странным, нечитаемым выражением на лице. Его глаза… глаза были пустыми. Они были похожи на кусочки обсидиана, отражающие свет свечи без тепла, без узнавания. В них не было даже намёка на то юношеское любопытство, на ту искру, которая всегда отличала Сэма от других. Он смотрел сквозь Дина, словно тот был призраком, частью пейзажа, а не человеком, которого он должен был знать, которого он должен был любить. Он стоял неподвижно, почти неестественно, его тело было напряжено, а лицо превратилось в бесстрастную маску. Он не вздрагивал, не улыбался, казалось, даже не дышал.       Дин открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле, словно ком. Он хотел извиниться, объяснить, заверить Сэма, что всё ещё можно исправить. Но к чему была эта ложь? Как можно было исправить то, что казалось непоправимым? Сэм, его младший брат, его кость от кости, плоть от плоти, стоял перед ним, но был совершенно другим человеком. Он был членом секты, секты, ведомой самопровозглашённым Люцифером.       Дин чувствовал, как в груди нарастает паника, как подкашиваются ноги. Он и не осознавал, насколько слаб, как отчаянно ему нужно было, чтобы эта встреча была… другой. Он смотрел на Сэма, не в силах оторваться, не в силах поверить в то, что видел. Его взгляд был прикован к лицу брата, пытаясь найти хоть какой-то признак прежнего Сэма, хоть какую-то искру надежды. Но ничего не было. Лишь пустой, холодный взгляд, пронизывающий до костей. Наконец, гнетущую тишину нарушил голос, в котором слышались неискренность и злоба.       — Должен признаться, — начал Люцифер, и его голос низким, бархатным, но в нём чувствовалась сталь, — поначалу я был настроен скептически. Когда вы пришли и стали умолять меня о помощи, я не мог в это поверить. Я подумал, что вы что-то вынюхиваете, пытаетесь меня обмануть, найти какую-то слабость, уязвимое место, чтобы воспользоваться им.       Он усмехнулся, и от этого низкого рокочущего звука у Дина по спине побежали мурашки. Этот Люцифер был всем, что Дин себе представлял, и даже больше. Он был словно дирижёр, ведущий мрачную симфонию, а в его глазах играл зловещий огонёк. Он был воплощением зла, но зла, облечённого в маску нормальности, что делало его ещё более опасным.       — Но теперь всё встало на свои места, — продолжил Люцифер, не сводя глаз с Дина. — Сэмюэль был весьма… откровенен, — сказал он, сделав лёгкий акцент на слове «откровенен». — Он много рассказывал мне о тебе. О твоих вспышках гнева, о твоей импульсивности, о твоей… склонности принимать поспешные решения. — Он сделал паузу, задержав взгляд на лице Дина и изучая его с пугающей интенсивностью. — Сэмюэль рассказал мне о тьме, с которой ты так отчаянно борешься. О ярости, которая горит в тебе, ярости, способной на… невообразимые вещи. Он заверил меня, что ты отчаянный, движимый эмоциями, а значит, предсказуемый.       Откровение повисло в воздухе, тяжёлое и удушающее. Дин почувствовал, как по его спине пробежал холодок, а сердце сжалось. Каждое слово было тщательно подобранным камнем, возводящим вокруг Дина стену подозрений и страха. Люцифер говорил не просто о периодических вспышках гнева Дина; упоминание о его вспыльчивости было не случайным; это был намеренный намёк на что-то гораздо более мрачное, гораздо более зловещее, что-то, скрытое глубоко в душе Дина, чему Сэм, несомненно, был свидетелем. Люцифер не просто констатировал факты; он рисовал картину, выстраивал дело.       Дин снова посмотрел на Сэма, пытаясь найти хоть какие-то признаки того брата, которого он знал, брата, которого он помнил. Но ничего не было. Только пустой, бессмысленный взгляд.       — Он рассказал тебе… все эти вещи? — с трудом прохрипел Винчестер, его голос был едва слышен.       — О да. — Люцифер улыбнулся, в его глазах появился хищный блеск. — Он понимал твои недостатки, Дин. Лучше, чем ты сам когда-либо поймёшь. Так что, видите ли, — Люцифер продолжал, улыбаясь, — я верю тебе и Кастиэлю. Верю, что вы пришли просить о помощи.       Винчестер сглотнул. Он вдруг почувствовал прилив гнева, горячего и ослепляющего. Ему хотелось наброситься на кого-нибудь, закричать, что-нибудь разбить. Но он не мог. Его парализовал вид Сэма. Ему оставалось лишь стоять и смотреть, как полог палатки захлопнулся с окончательностью, которая эхом отозвалась во внезапной, густой тишине. Люцифер ушёл, оставив Дина и Сэма в удушающей атмосфере его визита. Воздух потрескивал от невысказанных обвинений.       Кастиэль, стоявший у задней стенки палатки, как верный пёс, инстинктивно двинулся к выходу, чувствуя напряжённую атмосферу и необходимость уединения. Он лучше других знал, насколько хрупка связь между братьями Винчестерами. Ему не следовало вмешиваться. Но прежде чем он успел добраться до двери, рука Дина метнулась вперёд и с удивительной силой схватила его за предплечье. Это была не нежная хватка. Она была отчаянной, почти безумной.       — Кас, останься. — Слова были грубыми, хриплыми, едва слышными.       Новак остановился, в замешательстве нахмурив брови. Он посмотрел на Винчестера, вглядываясь в его глаза цвета нефрита, пытаясь понять, что творится в его голове.       — Дин, может, будет лучше, если я… — начал Кастиэль, но Дин перебил его.       — Нет, — настаивал он, сжимая его руку почти до боли. — Ты… ты часть этого, Кастиэль. Часть моей истории. — Он тяжело сглотнул, переводя взгляд с Кастиэля на брата, который молча стоял рядом. Правда тяжело повисла в воздухе, удушающая тяжесть грозила раздавить его. — Все остальные, — продолжил Винчестер, и его голос дрогнул, — видят то, что хотят видеть. Они слышат то, что хотят слышать. Но ты… ты услышал правду. Ты знаешь, что произошло. — Он встретился с непоколебимым взглядом Новака и взмолился: — Ты единственный, кто знает всю эту чёртову историю, Кас. И мне нужно, чтобы ты остался.       Агент просто кивнул — медленно, почти незаметно. Он понял. Не всю тяжесть ситуации Дина, не все тонкости его отношений с братом, но бремя одиночества, когда ты один на один с правдой, которая может разрушить всё. Он знал, каково это — хранить секреты, как тяжело знать то, во что никто больше не поверит.       Он молча высвободился из хватки Винчестера и отошёл в сторону, скрывшись в тени у стены палатки. Он не хотел вмешиваться в предстоящий разговор, но и уходить не собирался. Он будет молчаливым свидетелем, надёжным якорем в буре, которая грозила поглотить Дина. Он смотрел на двух братьев, на их лицах отражались боль и предательство. Он не мог это исправить, не мог предложить простых решений. Но он мог быть рядом. Он мог быть единственным человеком, который знал правду, единственным человеком, который просто стоял бы рядом и слушал. Теперь он действительно был частью этой истории, неразрывно связанной с судьбами Винчестеров. И, к добру или к худу, он останется до конца. Он останется, потому что Дин попросил его об этом, и, что ещё важнее, потому что в глубине своего сердца он знал, что нужен Дину. И пусть никто из них этого не признавал.       Мерцающая лампа по-прежнему отбрасывала длинные танцующие тени на стены палатки, освещая бурные эмоции, отразившиеся на лице Дина. Прошло слишком много времени. С тех пор, как он в последний раз видел своего брата, годы слились в болезненную, размытую массу. Он протянул руки ладонями вверх в жесте примирения, уязвимости. Они дрожали, выдавая цунами эмоций, грозившее захлестнуть его. Он потянулся, коснувшись кончиками пальцев руки Сэма. От этого контакта по его телу пробежала искра, вызвав волну облегчения и мучительной неуверенности. Дину хотелось обнять брата, притянуть к себе и никогда не отпускать, но он сдерживался, ощущая дистанцию, незнакомость.       — Сэмми? — его голос был хриплым, он не привык произносить слова, которые месяцами звучали у него в голове. — Господи, Сэмми, ты вырос. Посмотри на себя.       Дин подбирал слова, любые слова, отчаянно пытаясь заполнить пустоту, которая возникла между ними, отчаянно пытаясь преодолеть пропасть, возникшую из-за разницы в возрасте и обстоятельств. Каждый слог казался неуместным, неуклюжей попыткой выразить бурю эмоций, бушевавшую внутри него. Он понимал, что бормочет, но не мог остановиться.       — Я… не могу поверить, что нашёл тебя, — выдавил Дин из себя, и на его губах появилась дрожащая улыбка.       Он притянул Сэма к себе в неуклюжем, отчаянном объятии, о котором мечтал тысячу раз. Но Сэм оставался неподвижным, безучастным. Он не ответил на объятие, даже не поднял рук. Его тело было словно статуя, высеченная из холодного, неподатливого камня. Дин в замешательстве отпрянул, его улыбка дрогнула.       — Сэмми… скажи что-нибудь. Пожалуйста.       Ему нужно было услышать голос Сэма, услышать хоть какой-то признак того, что брат, которого он знал, всё ещё там, погребённый под всем, что произошло за годы их разлуки. Тишина тянулась, густая и удушающая, пока наконец Сэм не заговорил. Его голос был низким, почти монотонным. Слова, которые слетели с его губ, не были радостным приветствием, возгласом облегчения, слезами радости от встречи, на которую так отчаянно надеялся Дин.       — Тебе не следовало приходить, — сказал Сэм безэмоционально. — Тебе не следовало искать меня.       Слова повисли в воздухе, резкие и холодные, как осколки льда. Дин уставился на него, пытаясь осознать услышанное. Смятение боролось с недоверием, угрожая поглотить его. Ему показалось, что его ударили под дых, выбив из него дух.       — Что? О чём… ты говоришь, Сэмми?       — Уходи, Дин. — Голос Сэма стал жёстче, в нём проскользнуло что-то резкое и неприятное. — Я не хочу тебя видеть.       — Сэмми, что происходит? — Дин снова потянулся к брату, но Сэм отпрянул, резко отступив назад. — Что они с тобой сделали?       — Они ничего мне не сделали, — сказал Сэм с презрением в голосе. — Это я, Дин. Это я сейчас.       В животе Дина поселился холодный страх — чувство, которое он слишком хорошо знал. Это было ощущение, что всё безвозвратно пошло не так, что силы, неподвластные ему, надвигаются на него. Снова.       — Я не понимаю, — взмолился Дин, и его голос дрогнул. — Сэмми, это я, Дин. Твой брат. Что происходит?       — Я ненавижу тебя, Дин, — сказал Сэм, наконец встретившись взглядом с братом и впившись в него с пугающей и разрушительной силой. — Я ненавижу тебя за всё, что ты сделал.       Эти слова были ударом под дых, выбившим воздух из лёгких Дина. Он пошатнулся, прижав руку к груди, словно пытаясь физически защитить своё сердце от удара.       — Ненавидишь меня? Сэмми, что ты такое говоришь? — теперь Дин был в отчаянии, его голос дрожал от боли.       — Ты отнял у меня всё! — выплюнул Сэм, его голос зазвенел от ярости. — Ты убил папу! А потом сбежал, оставил меня гнить в этой адской дыре, в этом… в этом приюте!       — Нет! — закричал Дин, его ноги подкосились. — Это неправда, Сэмми. Я не убивал папу! Ты же… Ты ведь не серьёзно, да?       Ему хотелось схватить Сэма, встряхнуть его, заставить увидеть правду, но он сдерживался, боясь того, что может сделать, боясь разрушить ту хрупкую связь, которая, вероятно, всё ещё удерживала их вместе.       — Ложь! — закричал Сэм, его лицо исказилось от ярости. — Всё ложь! Ты бросил меня, Дин! У меня никого не было! Думаешь, я хотел там оказаться? Думаешь, я хотел быть один?       — Сэмми, пожалуйста… Прости меня. — Теперь Дин умолял, его гордость была растоптана, но он был готов на всё, лишь бы добраться до брата. — Я… Я знаю, что облажался, Сэмми. Я знаю, что не был рядом с тобой. Но, клянусь, я не переставал думать о тебе. Я не переставал пытаться найти тебя. — Дин чувствовал, как у него подкашиваются ноги. — Я встану на колени, Сэм. Я буду умолять. Просто скажи мне, что я могу сделать, чтобы всё исправить.       Винчестер опустился на колени, но унижение было небольшой ценой за то, чтобы достучаться до Сэма. Он поднял взгляд, умоляя о помощи, но Сэм остался невозмутимым. Он стоял, возвышаясь над Дином, с маской холодного безразличия на лице.       — Вставай, Дин. Ты позоришь себя, — сказал Сэм ровным голосом. — Это не имеет значения. Ты ничего не исправишь. Это в прошлом.       — Но для меня это не в прошлом, Сэм! — возразил Дин. — Ты мой брат! Мы семья!       — Семья? — усмехнулся Сэм. — Теперь эти люди — моя семья. — Он неопределённо махнул рукой в сторону выхода из палатки. — Они понимают меня. Они принимают меня. Здесь я на своём месте. Здесь я счастлив.       Взгляд Дина последовал за взглядом Сэма и остановился на тенях, пляшущих вокруг полога палатки. Он слышал приглушённые голоса, песнопения, низкий ритмичный гул, от которого по спине пробежала дрожь. Воздух наполнял тяжёлый и приторный запах благовоний.       — Счастлив? — повторил Дин, и это слово повисло в воздухе, жестокая насмешка над всем, чего он когда-либо хотел для своего брата. — Сэм, ты не понимаешь. Они манипулируют тобой. Они используют тебя.       — Они не используют меня, — возразил Сэм, и его голос снова стал твёрдым. — Они помогают мне. Они показывают мне правду.       — Правда? Какая правда, Сэм? Что ты должен ненавидеть собственного брата?! — Дин вскочил на ноги, его голос дрожал от отчаяния. — Это не ты, Сэм. Ты лучше этого. Ты сильнее этого!       — Ты меня не знаешь, Дин, — сказал Сэм ровным и твёрдым голосом. — И никогда не знал.       Он повернулся спиной к Дину, чтобы уйти, его силуэт чётко вырисовывался на фоне мерцающего света лампы.       — Сэм! Пожалуйста! Не делай этого. Не уходи.       Голос Дина был хриплым от боли, его сердце разрывалось с каждым шагом брата к выходу. Сэм остановился у выхода из палатки, положив руку на брезент. Он оглянулся, его взгляд на мгновение затуманился, и на его лице промелькнуло что-то нечитаемое. Затем это исчезло, сменившись той же холодной пустотой.       — Ты для меня никто, Дин. Ты больше ничего для меня не значишь.       Он развернулся и ушёл, растворившись в темноте лагеря, даже не оглянувшись. Дин остался в мерцающем свете, окружённый призраками их прошлого, а на его плечах лежал сокрушительный груз собственного отчаяния. Его сердце разрывалось на миллион кусочков. Он хотел побежать за Сэмом, вернуть его, заставить его выслушать, понять. Но он знал, что это бесполезно. Сэм ушёл. Не только физически, но и эмоционально, духовно. Брат, которого он знал, был потерян, погребён под слоями обиды, манипуляций и ненависти.       Дин снова опустился на колени, и реальность обрушилась на него, как приливная волна. Он искал Сэма, движимый отчаянным желанием восстановить связь, разрушенные отношения. Он хотел объяснить, рассказать правду, услышать, что брат ему верит. Он тысячу раз представлял их воссоединение, и каждый сценарий был наполнен надеждой и примирением. Но это… это был его худший кошмар, воплотившийся в жизнь. Дин пришёл в поисках искупления, в поисках прощения, в поисках своего брата. Вместо этого он встретил отказ, ненависть и сокрушительное осознание того, что потерял Сэма навсегда.       Затем он почувствовал это. Лёгкий вес на своём плече. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Кастиэль. Всегда Кастиэль. Винчестер вытянул руки вперёд, обнажив перебинтованные запястья, и едва слышно прошептал:       — Кас… надень на меня наручники.       В воздухе повисла тяжёлая тишина, более густая, чем пыль. Дин чувствовал, как от Новака исходит смятение, ощутимая волна недоверия. Он представил, как агент смотрит на него сверху вниз, как его пронзительные голубые глаза ищут хоть какое-то подобие разума в этом безумии.       — Дин… я не понимаю.       Спокойный, размеренный тон что-то надломил внутри Винчестера. Он почувствовал прилив ярости, горячей и ослепляющей, подпитываемой горем и предательством. Его глаза, обычно ярко-зелёные, потемнели, отражая бездну, которая разверзлась внутри него. Он вскинул голову, движение было резким и отчаянным.       — Чёрт возьми, Кас! Просто сделай это! Надень на меня наручники! Клянусь Богом, если ты не наденешь на меня эти чёртовы наручники прямо сейчас, я разнесу это грёбаное место на куски!       Слова вырывались из его горла, хриплые и прерывистые. Он ненавидел отчаяние в своём голосе, но не мог его контролировать. Он стремительно падал, и ему просто хотелось, чтобы это прекратилось. Он увидел проблеск боли в глазах Кастиэля, мимолётное понимание, которое быстро сменилось упрямым отказом.       — Дин, прекрати это. Ты не в себе.       — Я ясно мыслю! Может быть, впервые в жизни! — выплюнул Винчестер, и в его словах прозвучала злоба. — Надень на меня наручники, Кастиэль. Забери меня обратно. Пусть меня казнят. Мне уже всё равно!       Теперь он тяжело дышал, адреналин бурлил в его крови, заставляя руки дрожать. Ему хотелось ударить кого-нибудь, что-нибудь сломать, что угодно, лишь бы избавиться от сокрушительной тяжести своей боли. Но всё, что он мог, — это умолять.       — Забери меня обратно! Я во всём признаюсь! Во всём! Я скажу им, что всё это спланировал, что убил всех тех людей, что мне это нравилось! Что угодно! Просто… просто дай им убить меня.       Дин поперхнулся на последнем слове, и осознание этого ударило его, как физический удар. Он не хотел умирать. Не на самом деле. Но альтернатива — жить с осознанием того, что его собственный брат, единственный человек, защите которого он был готов посвятить свою жизнь, ненавидит его, — была невыносима. Слова Сэма эхом отдавались в его голове, повторяясь снова и снова: «Ты для меня никто, Дин». Он не смог бы с этим жить. Он бы не смог.       — Я больше не могу, Кас. Пожалуйста. Просто… закончи это. — Винчестер умолял, его голос дрожал от эмоций, которые он не мог сдержать. — Пожалуйста, просто останови это.       Кастиэль застыл, его обычное стоическое выражение лица было искажено. Он видел Дина дерзким, отчаянным. Но он никогда не видел его таким — полностью и безоговорочно побеждённым, молящим о смерти. Он был свидетелем неистовой силы воли Винчестера, его непрекращающейся борьбы с тьмой, его непоколебимой преданности семье, пусть от неё почти ничего не осталось. Видеть, как этот свет гаснет, сменяясь пустотой отчаяния, было почти невыносимо.       Он был свидетелем всего, что привело к этому моменту. Он видел, как Сэм извергал ядовитые слова в адрес Дина. Он видел боль в глазах Дина, медленное, мучительное осознание того, что его брат отвернулся от него. Но он не мог понять того, что видел перед собой. Он не мог совместить того Дина, которого знал, — упрямого и стойкого, — со сломленным человеком, стоящим перед ним на коленях и умоляющим о забвении.       Новак сделал то, чего не делал никогда, то, что удивило даже его самого. Он действовал инстинктивно, из отчаянного желания хоть как-то облегчить страдания Винчестера. Он наклонился и мягко, но решительно поднял его на ноги.       — Нет, — сказал он более мягким голосом, чем когда-либо слышал Дин. — Я не позволю тебе сделать это.       Он подвёл Винчестера к краю бугристого, испачканного матраса, который лежал на его койке. Он помог Дину сесть, его прикосновения были на удивление нежными. Сначала Винчестер сопротивлялся, его тело напряглось и застыло, но он был слишком измотан, чтобы бороться. Он опустился на матрас, обхватив голову руками.       — Тебе нужно отдохнуть, Дин, — сказал Кастиэль, и в его голосе прозвучала неожиданная нежность. — Ты уже не соображаешь, что делаешь.       — Сэм… Сэм ненавидит меня. — Дин покачал головой, движение было резким и отчаянным. — Всё кончено. Ничего не осталось.       — Это неправда, Дин. — Новак наклонил голову, смотря на Винчестера сверху вниз. — Сэм… ему больно. Он сказал то, чего не хотел. Я уверен в этом.       — Не надо мне тут про всё это, Кас. — Дин усмехнулся, издав пустой, невесёлый смешок. — Он говорил серьёзно. Я видел это в его глазах.       — Возможно, — признал агент. — Но Сэм всё ещё твой брат. Он всё ещё где-то там, внутри. Его… ещё можно вернуть.       — Даже если мы это сделаем… он никогда меня не простит. — Винчестер посмотрел на Кастиэля красными опухшими глазами. — Я видел, как он смотрел на меня. Он никогда меня не простит. И правильно сделает.       — Это ещё не конец, Дин, — твёрдо сказал Новак. — Пока в твоём теле есть дыхание, это не конец. Ты слишком упорный, чтобы сдаться. Я видел это собственными глазами.       Дин посмотрел на Кастиэля, ища в его глазах непоколебимую веру, в которой он так отчаянно нуждался. Он увидел её, ярко сияющую, словно маяк во тьме. Но он увидел и кое-что ещё, чего раньше не замечал, — глубокую бездну сострадания, искреннюю заботу о его благополучии. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять бурю, бушевавшую внутри него. Винчестер до сих пор не знал, верит ли агенту, но хотел верить. Ему нужно было верить.       Он медленно лёг на койку и закрыл глаза, позволяя усталости охватить его. Он не знал, что ждёт его в будущем, но чувствовал проблеск надежды. Он был не один. Кастиэль был здесь. И, может быть, только может быть, этого было достаточно.

_______

      Дин проснулся от странного, приглушенного шума, проникавшего сквозь тонкую ткань палатки. Какие-то неясные тени то и дело мелькали снаружи, заставляя его нахмуриться. Он попытался приподняться, но резкое ощущение холодной стали на запястье заставило его тихо выругался. Снова наручники. И снова к этой чёртовой спинке койки. Винчестер недовольно цокнул языком, раздражённый своей беспомощностью.       Он повернул голову, выискивая знакомую фигуру, и его взгляд наконец наткнулся на Кастиэля. Агент сидел на своей койке, его голова была опущена на спинку. Дин, кажется, ни разу не видел Новака спящим. Этот всегда собранный, непроницаемый агент, казался во сне совсем другим — более уязвимым, почти безобидным. Его волосы были слегка растрёпаны, а выражение лица — расслабленным. Во сне Кастиэль казался почти… милым. В нём не было и следа той напряженности, которая обычно окружала его, как кокон. Винчестер не смог сдержать лёгкую, невольную улыбку.       Дотянуться до Новака было сложно, но Дин, напрягая все мышцы, смог одной рукой коснуться кончиков его тёмных волос. Он легонько потянул за них, достаточно, чтобы заставить агента вздрогнуть и резко подскочить. В его голубых глазах на мгновение промелькнуло замешательство, сменившееся мгновенным осознанием.       — Что… что случилось? — выпалил Кастиэль.       — Ну, прости, ангел, не хотел тебя напугать. — Винчестер расхохотался, наблюдая за его замешательством. — Просто тут шум какой-то снаружи. Кажется, что-то происходит. Нам нужно посмотреть.       Новак моргнул, словно просыпаясь окончательно, и его взгляд стал собранным и сосредоточенным. Он отреагировал удивительно быстро, несмотря на только что пережитое пробуждение, почти мгновенно отстегнув наручники от запястья Дина. Без лишних слов, он схватил Винчестера за плечо и потянул за собой к выходу из палатки.       Когда они вышли наружу, перед ними открылась картина, которую сложно было назвать умиротворяющей. Лагерь сектантов, ночью погружённый в тишину и унылое однообразие, бурлил активностью. Члены культа сновали туда-сюда, словно муравьи, потревоженные палкой. Одни несли какие-то странные предметы в сторону старого домика — заброшенной станции рейнджеров, служившей им, очевидно, местом для ритуалов. Другие суетились между палатками, переговариваясь взволнованным шёпотом. Кто-то горячо что-то обсуждал, размахивая руками. Атмосфера была наэлектризованной, наполненной ожиданием и странной, пугающей радостью. Кастиэль остановил одного из проходивших мимо членов культа, молодого парня с бледным лицом и лихорадочным блеском в глазах.       — Что здесь происходит? — спросил Новак, его голос звучал властно и не предвещал возражений.       Сектант вздрогнул от неожиданности, но потом, видимо, узнав Кастиэля, выпрямился и с гордостью ответил:       — Сегодня великий день! Один из наших братьев достиг нужной степени просветления и готов вознестись!       — Вознестись? — переспросил Дин, скептически приподняв бровь. — И что это значит, по-вашему?       Парень засмеялся, словно Винчестер задал самый глупый вопрос в мире. Но затем его глаза заблестели ещё сильнее.       — Это значит, что он оставит эту бренную оболочку и воссоединится с Великим Светом! Он станет частью Единого!       Дин обменялся взглядом с Кастиэлем. Оба понимали, что «вознесение» в интерпретации таких вот культов обычно означает что-то совсем другое, гораздо более мрачное и опасное.       — И как именно он собирается «вознестись»? — спросил агент, его голос стал более жёстким.       — Это тайна, известная только Избранным и Люциферу. Как раз сейчас он готовит нашего брата к церемонии и наставляет его. — Парень пожал плечами. — Но это будет… славно. Это будет… освобождение.       — Спасибо за информацию, — сказал Кастиэль, отпуская сектанта. Тот, поблагодарив его в ответ, поспешил дальше по своим делам. Новак тут же оттащил Винчестера в сторону, подальше от суеты, посторонних глаз и ушей.       — Это плохо, Кас. Очень плохо, — сказал Винчестер, его взгляд был сосредоточен на домике рейнджеров. — Очень плохо. Разве это не похоже на… человеческое жертвоприношение?       — Вероятно, — подтвердил агент. — Нужно найти способ увидеть всё собственными глазами.       Дин кивнул, чувствуя, как тяжесть усталости давит на плечи. Чем дальше они проникали в суть происходящего в лагере сектантов, тем мрачнее становилось. Он провёл ладонью по щетинистому подбородку, стараясь скрыть растущее беспокойство. И тут, словно по злой иронии судьбы, в его поле зрения попала знакомая фигура. Резкий, почти непроизвольный рывок головы. Винчестер замер, как подкошенный, уставившись на другой конец лагеря. Там стоял Сэм. Высокий, слегка сутулый, но такой родной силуэт, который теперь он узнал бы из тысячи. Он не обращал на Дина никакого внимания, увлечённо беседуя с одним из членов секты. Тот, с длинными, сальными волосами и безумным блеском в глазах, что-то горячо доказывал Сэму, жестикулируя руками. Сэм, в свою очередь, согласно кивал, внимательно слушая и иногда вставляя что-то в ответ.       Внутри Дина вдруг поднялась волна странного, жгучего чувства. Сэм. Здесь. Добровольно. Он так дружелюбен со всеми, улыбается им, слушает их бредни. Со всеми, кроме него. Кроме родного брата, которого он как будто не видит, от которого отгораживается стеной молчания и иронии. И видеть сейчас его таким открытым и доверчивым с этими безумцами было просто невыносимо.       Винчестер сжал кулаки, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Нельзя было допустить, чтобы его эмоции взяли верх. Не сейчас. Однако зрелище Сэма, так легко влившегося в эту сомнительную компанию, жгло душу. Дин уже был готов сорваться с места, подойти к Сэму, схватить его за руку и утащить подальше от этой клоаки, когда перед ним вдруг выросла фигура Новака. Агент загородил Винчестеру обзор, словно опасаясь, что тот совершит какую-то глупость. Дин злобно посмотрел на Кастиэля, готовый сорваться и на него, но сдержался. Он понимал, что Новак прав. Сейчас не время для личных разборок. Так что он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Слова застревали в горле, но он должен был их произнести.       — Я… я боюсь за Сэма. — В голосе Винчестера прозвучала неприкрытая боль. Он не привык признаваться в своих страхах, особенно перед Кастиэлем. Но сейчас он не мог молчать. — Если… Если эта секта действительно практикует человеческие жертвоприношения… Сэм… Он же может стать одной из жертв, понимаешь? Он может искренне поверить, что совершает что-то правильное, что-то полезное, и отдать себя этим безумцам на растерзание.       Дин замолчал, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он представил Сэма, лежащего на алтаре, жертвой религиозного фанатизма, и его охватил леденящий душу ужас. Он не мог допустить, чтобы с Сэмом что-то случилось. Даже если они сейчас не ладили, даже если между ними стояла стена непонимания и обид, Сэм оставался его братом. Его семьей.       Кастиэль внимательно слушал Винчестера, не перебивая. В его небесно-голубых глазах читалась тревога. Он понимал, насколько серьёзна ситуация.       — Я понимаю твои опасения, Дин, — наконец сказал агент, его голос звучал мягко и успокаивающе. — Но ты должен сохранять спокойствие. Мы в любом случае наблюдаем за Сэмом. Мы постараемся сделать всё возможное, чтобы его защитить, если это будет необходимо.       — Но как? — отчаяние прозвучало в голосе Дина. — Как мы можем его защитить, если он сам идёт к ним в руки? Он же слеп, Кас! Он не видит, что это за люди! Он считает этих ублюдков своей чёртовой семьёй!       — Сегодня ночью, когда будет проходить обряд, мы постараемся всё узнать, — ответил Новак. — И если Сэму будет грозить опасность, мы его защитим. Обещаю.       Винчестер посмотрел в глаза Кастиэлю. В них он увидел непоколебимую уверенность. Но это не успокаивало его страх.