Дьявол, которого ты знаешь

      Дин шаркающей походкой брёл до своей камеры, отсчитывая каждый шаг, как дни, потраченные впустую за этими щербатыми стенами. Флуоресцентные лампы моргали, отбрасывая бледные тени на грязно-серые стены, покрытые следами от сотен лет отчаяния.       Он почти механически повернул в сторону, и его взгляд скользнул по ряду одинаковых стальных дверей. Его камера была в конце коридора. Там наверняка его уже ждал Бенни. Мысль о нём вызвала слабый, едва различимый укол тепла в онемевшем сердце Дина. Бенни был его якорем, его собеседником, его напоминанием о том, что где-то за стенами этого каменного мешка есть мир, где ещё можно дышать полной грудью.       Добравшись до своей двери, Дин привычно замер, ожидая, пока охранник с лязгом откроет замок. Дверь отворилась, и Винчестер вошёл внутрь, мгновенно ощутив привычную тесноту и затхлость. Но что-то было не так. Дин нахмурился. Он бросил взгляд на кровать Лафитта, расположенную напротив его собственной койки. И тут же замер. Кровать Бенни была пуста. Не просто аккуратно заправлена, как это делал сам Бенни, — она была обессилена. Матрас был голый, грязно-жёлтый, с выступающими пружинами, а на железном каркасе не было ни простыни, ни одеяла, ни даже той тонкой, выцветшей подушки, которую Бенни как-то раз назвал своей «плюшевой игрушкой».       Сердце Винчестера пропустило удар. Он сделал шаг вперёд, его ботинки скрипнули по бетонному полу. Он наклонился, чтобы убедиться. Да, матрас был полностью обнажён. И не только это. Исчезли даже мельчайшие личные вещи, которые скрашивали их убогое жилище.       — На прогулке, — пронеслось в голове Дина.       Но разве для прогулки забирают всё постельное бельё? Разве для этого оставляют голый матрас, как будто его и не было? Нет, это было не так. Это было нечто большее, чем просто прогулка или даже перевод в другой блок.       Осознание пришло быстрее, чем ему хотелось, словно ледяной душ, окативший его с головы до ног. Тревога скрутила его внутренности в тугой узел. Он попытался отмахнуться от этой мысли, от этого холодного предчувствия, которое уже пустило корни в его мозгу. Может быть, Бенни просто перевели в другой блок? Может, случилась какая-то драка, и его отправили в карцер? Но зачем тогда забирать все вещи?       Винчестер резко развернулся и вышел из камеры. Он не мог дышать этим воздухом, пропитанным призраком отсутствия Бенни. Снова шаркающей походкой, но теперь уже гораздо быстрее, почти бегом, он направился к посту охранника. Он должен был знать. Он должен был надеяться, что всё не так плохо.       Он нашёл охранника, крупного дебелого мужика по имени Барнс, который всегда относился к заключённым с неприкрытым презрением. Барнс сидел за своим столом, уткнувшись в журнал, и игнорировал редкие звуки тюремной жизни.       — Эй! — окликнул Дин, его голос был глухим и напряжённым.       Барнс медленно поднял голову, его маленькие, свиные глазки смерили Дина с головы до ног. На его лице появилась ехидная ухмылка.       — Что тебе, 734?       — Где Бенни? Номер 437. Он… его нет в камере. И всех его вещей.       Ухмылка Барнса стала шире, перерастая в откровенный, неприятный оскал. Он откинулся на спинке стула, поправил фуражку.       — А-а, Бенни. Ты про эту… тварь? — он рассмеялся, отрывисто, без всякой теплоты. — Так этот уже на том свете. Пару дней назад покинул этот грешный мир.       Мир Дина замер. Слова Барнса, сказанные так равнодушно, так буднично, обрушились на него, как тонна кирпичей. «На том свете». Бенни. Мёртв. Нет. Этого не может быть. Винчестер почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Земля уходила из-под ног, стены качались, и звуки тюрьмы, ещё секунду назад такие отчётливые, сейчас превратились в искажённый, далёкий гул. Он схватился за решётку, чтобы не упасть. Его дыхание стало прерывистым, быстрым.       — Что… Что ты сказал? — выдохнул он, едва узнавая собственный голос.       Барнс, похоже, наслаждался его реакцией. Он пожал плечами.       — Что слышал. Умер. Естественная смерть. Ну, или не очень. В любом случае, он больше не доставит нам хлопот. Его шмотки уже выкинули, а его… тело отправили куда положено.       Неужели это всё? Так просто? Бенни, который был рядом с ним, который делился последним кусочком хлеба, который слушал его бесконечные истории о семье, о брате, так просто исчез? Умер. Как будто ничего не значил.       Глаза Дина затуманились от ярости и горя, которые начали бороться в его груди. Он поймал взгляд Барнса, и тот вдруг словно что-то вспомнил. Ухмылка исчезла с его лица, сменившись странным выражением, смесью замешательства и какой-то необычной для него осторожности.       — Подожди, — вдруг сказал Барнс. Он встал, массивная фигура, и пошёл куда-то в дальний конец поста, за перегородку, где хранились тюремные документы и личные вещи заключённых.       Винчестер стоял, не в силах пошевелиться, его сознание отказывалось переваривать услышанное. Бенни. Мёртв. Это было невозможно. Как он мог просто… умереть?       Барнс быстро вернулся, в его руке был белый, почти немятый конверт. Он протянул его Дину.       — Твой дружок, Бенни, просил передать. Сказал, что это очень важно. Для тебя.       Дин смотрел на конверт, потом на Барнса, потом опять на конверт. Его рука медленно поднялась и взяла его. Конверт был холодным, но в то же время ощущался тяжёлым, словно был наполнен не только бумагой, но и всеми невысказанными словами, прощаниями, секретами.       — Он… — начал Винчестер, но голос сорвался.       Барнс лишь хмыкнул и вернулся к своему журналу, словно только что не сообщил человеку о смерти его единственного друга. Дин сжал конверт в руке, его костяшки побелели. Он повернулся и, словно во сне, побрёл обратно к своей камере. Каждый шаг давался с трудом, ноги казались ватными. Сознание пыталось оттолкнуть реальность, но холодный, жёсткий конверт в его ладони твердил об обратном. Бенни действительно нет. И этот конверт — единственное, что от него осталось.       Войдя в камеру, Дин опустился на свою койку. Голый матрас Бенни напротив казался вопиющим, немым свидетельством его отсутствия. Камера, которая всегда казалась тесной, вдруг стала невыносимо огромной и пустой. Эта камера стала его последней клеткой, временным загоном для скота в бесконечной жестокой игре в прятки, в которую он играл с судьбой.       Конверт. Он держал его, пальцы дрожали. На нём ничего не было написано, никаких имён, никаких адресов. Просто белый конверт. Дин сглотнул, чувствуя сухость в горле. Он с трудом переваривал то, что услышал, и то, что держал в руке. Это было… это было последнее от Бенни. Последнее сообщение.       Бенни… Боже, казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он делил с ним это тесное пространство. Бенни Лафитт, тихий, уставший от жизни человек с глазами, которые слишком много повидали, и молчанием, которое говорило о многом.       Дин медленно, почти благоговейно, разорвал край конверта. Конверт был толстым и тяжёлым — не таким, каким должно быть обычное письмо. Он вытащил сложенный лист бумаги, тоже исписанный характерным почерком Бенни. Почерк был аккуратным, размеренным, почти старомодным. Винчестер пробежал глазами первые несколько строк, и кровь отхлынула от его лица, оставив в груди холодную пустоту.       «Дин», — начиналось письмо, простое и прямое, как и сам Бенни. «Если ты читаешь это, значит, письмо дошло до тебя, и я этому рад. Это значит, что они выполнили мою последнюю просьбу, и это значит… ну, это значит, что меня больше нет».       Больше нет. Эти два слова повисли в воздухе, тяжёлые и однозначные. Дин почувствовал, как по спине пробежал холодок — предчувствие страха. Он продолжил читать, и перед глазами у него слегка поплыло.       «Они пришли за мной, Дин. Через пару дней после того, как ты уехал. На самом деле я знал, что это случится. Я боролся с этим, но все апелляции были отклонены. Это был лишь вопрос времени. На прошлой неделе они назначили дату. К тому времени, как ты получишь это письмо, всё уже будет сделано».       Смертная казнь. Приказ приведён в исполнение. Осознание обрушилось на Дина с силой физического удара. Бенни. Ушёл. Не освобождён. Не переведён. Мёртв. И он знал. Бенни знал, но ни черта не сказал. В животе у Винчестера образовался комок — смесь шока, горя и странного, почти возмущённого гнева. Почему он ничего не сказал? Почему он держал это в секрете? Ответ он нашёл несколькими строками ниже.       «Я не сказал тебе, Дин, потому что какой в этом был смысл? У тебя и так было много забот. Кроме того, я не хотел показаться слабым. Не хотел, чтобы ты видел меня таким. Мужчина должен за что-то держаться, пусть даже это просто его гордость, верно? Думаю, мы с тобой это понимаем».       Дин прислонился спиной к бетонной стене, и её шероховатая поверхность впилась ему в плечи. Гордость. Да, Дин понимал, что такое гордость. Он жил и дышал ею всю свою жизнь, подавляя страх, скрывая боль, всегда делая вид, что всё в порядке, даже когда мир вокруг него рушился. Бенни был таким же, только по-своему. Он встретил свой конец со стоической решимостью, не позволив ни одной душе увидеть его уязвимость. Это была жестокая сила, которую Винчестер слишком хорошо знал. Он продолжил читать с тяжёлым сердцем, с каждым словом всё глубже погружаясь в реальность последних часов жизни Бенни.       «Послушай, за что бы тебя здесь ни посадили, какие бы обвинения ни выдвинули, не верь ни единому слову. Ты хороший парень, Дин. Честный парень. И да, мы не так уж долго были знакомы, не по большому счёту. Но ты был моим сокамерником, а в таком месте это иногда значит больше, чем кровное родство. Иногда это всё, что у тебя есть. Я считал тебя другом, Дин. Настоящим другом».       Эти слова произвели на Дина неожиданное впечатление, и сквозь холодный ужас в его душе разлилось тепло. «Хороший парень». Сколько раз он слышал обратное? Сколько раз он сам называл себя противоположным этому определением? Убийца, человек, который везде, где бы он ни появился, сеял хаос и разрушение. И всё же Бенни, человек, который видел изнанку человеческой натуры и имел все основания быть циничным, разглядел в нём что-то ещё. Проблеск искренней доброты. Это было бальзамом для его души, глубокой, созвучной струной, задевшей его за живое. В бесконечном потоке обвинений и осуждений, с которыми он сталкивался, простое, искреннее одобрение такого человека, как Бенни, было настоящим подарком.       «Я надеюсь, что ты нашёл своего брата, Дин. Я правда на это надеюсь. И я надеюсь, что с ним всё в порядке. Ты говорил о нём не так много, но достаточно. Я вижу, что он очень важен для тебя. Не переставай о нём заботиться. Так поступают в семье».       Сэм. Тоска по Сэму, постоянная фантомная боль, вспыхнула с новой силой. Бенни помнил. Бенни было не всё равно. Он уловил единственную жгучую страсть, которая двигала Дином, единственную нить, которая удерживала его от полного распада. За грубоватой внешностью Бенни скрывалась нежность, тихое признание самой глубокой части сердца Дина.       Пальцы Винчестера, всё ещё дрожащие, нащупали в конверте что-то ещё. Это была та самая объёмная вещь, которую он почувствовал ранее. Он вытащил небольшую стопку фотографий, аккуратно перетянутую резинкой. У него перехватило дыхание.       Это были фотографии Сэма. Снимки с камер наблюдения, зернистые и размытые. Моменты, застывшие во времени, моменты, которые Дин отчаянно пытался собрать воедино, чтобы составить связное повествование об исчезновении брата. Это были не просто фотографии; это были те самые фотографии. Те самые, которые дал ему агент Кастиэль, последняя отчаянная зацепка перед тем, как Дин уехал с агентом. Он оставил их в камере, когда его отправляли. Он проклинал себя за то, что не взял их с собой, за то, что лишился последней осязаемой связи с Сэмом, но поездка была внезапной и хаотичной.       «Эти фотографии», — продолжал Бенни в своём письме, словно почувствовав, что Дин что-то обнаружил. «Я увидел их после того, как ты ушёл. Они просто лежали там, где ты их оставил. Я знал, что копы их выбросят. Подумал, что они могут тебе понадобиться. Поэтому я их спрятал. Ждал возможности передать их. Думаю, это тот самый шанс».       Винчестера захлестнула волна эмоций, горячая и всепоглощающая. Бенни. Он спас их. Он рисковал чем-то, возможно, даже понёс дисциплинарное взыскание, чтобы спасти эти несколько хрупких листков бумаги, которые значили для Дина всё. Это не было грандиозным жестом, не было героическим поступком, но в безрадостной тюремной обстановке это был акт глубокой, бескорыстной доброты. Это была дружба в чистом виде.       Он разложил фотографии веером и увидел знакомый профиль Сэма, его осанку, то, как он держался. Это был Сэм, живой, подвижный. Он обвёл пальцем контур лица Сэма на одной из фотографий, словно мог почувствовать кожу брата. Боль усилилась, это было острое, физическое ощущение в груди. Как там Сэм? С ним всё в порядке? Кастиэль действительно позаботится о нём? Вопросы безжалостно стучали в его голове, но ответов на них не было.       Дин снова взглянул на письмо, прочитал последние строки, и перед глазами у него снова всё поплыло.       «В любом случае, Дин, мне пора. Вот и всё. Желаю тебе всего наилучшего, дружище. Правда. И спасибо. Спасибо за всё. Бенни».       «Спасибо за всё». Что Винчестер сделал для Бенни? Ел с ним, выслушал его молчание, пару раз дал грубоватый совет? Казалось, что это так мало по сравнению с тем огромным подарком, который Лафитт только что преподнёс ему.       Дин аккуратно сложил письмо, спрятав фотографии внутри, а затем положил всю пачку в нагрудный карман своей формы. Это было нарушением правил, контрабандой, но ему было всё равно. Он сохранит это письмо. Он сохранит каждое слово, каждую фотографию.       Винчестер долго сидел там, и гул флуоресцентных ламп внезапно стал громче и гнетущее. Горе — странная штука в тюрьме. Это роскошь, которую едва ли можно себе позволить, слабость, которой могут воспользоваться. Но это было не так. Это была не просто утрата; это было глубокое осознание связи, человечности в самом бесчеловечном из мест.       Бенни. Он не был ни давно потерянным братом, ни наставником. Он был просто Бенни, человеком, который сидел с ним в одной камере, человеком, который видел Дина насквозь, сквозь обвинения и тюремные стены. Он проявил солидарность, уважение, а в свой последний поступок вложил частичку своей неизмеримой дружбы.       Винчестер зажмурился, пытаясь представить лицо Бенни, морщинки усталости вокруг его глаз, лёгкий понимающий наклон головы. Он вспомнил, как Лафитт делился с ним своей скудной порцией, как они молча понимали друг друга во дворе, как Бенни иногда напевал тихую, невнятную мелодию, которая служила тихим контрапунктом к шумной симфонии квартала. Он вспомнил, как Бенни давал ему советы, всегда краткие и всегда правдивые.       Теперь эта связь была разорвана, оборвана холодной, неумолимой машиной государства. Бенни ушёл в пустоту, его жизнь оборвалась. А Дин остался, всё ещё в клетке, всё ещё в поисках.       Его охватило глубокое чувство одиночества, более сильное, чем обычно. Мир казался огромным и безразличным, а он был всего лишь песчинкой, плывущей по течению. И всё же в этой необъятности мерцала крошечная, дерзкая искорка. Даже здесь, в этой яме отчаяния и забытых душ, он нашёл её. Настоящего друга. Того, кто увидел его, по-настоящему увидел и проявил доброту без каких-либо ожиданий.       Он посмотрел на стену напротив — глухую, непроницаемую бетонную поверхность. Он не знал, что принесёт ему завтрашний день. Ещё один такой же день или, возможно, новый, непредвиденный поворот событий. Но он знал одно: он не забудет Бенни. Он не забудет его последний дружеский поступок.

_______

      Дни в Блэквуде текли не просто так; они выцарапывались на каждой косточки Дина Винчестера. Каждый рассвет переходил в монохромный полдень, неотличимый от предыдущего, за исключением незаметного сгущения теней в его камере и растущего узла ужаса в груди. Тишина была пыткой. Она усиливала его мысли, превращая догадки в грызущий страх. Никаких новостей от агента Кастиэля не было. Это была центральная, мучительная истина. И вместе с тем самая изощрённая пытка.       Прошли недели с последней встречи в Кастиэлем, с тех пор как агент, со своими странно искренними голубыми глазами и пугающей способностью видеть насквозь защиту Дина, был последней осязаемой связью с внешним миром — с Сэмом. Дин цеплялся за надежду, которую олицетворял Новак: что он что-то делает, что с Сэмом всё в порядке, что есть выход из этого ада. Но агент просто исчез. Ушёл. Мозг Винчестера, обычно представлявший собой хаотичную мешанину полуоформленных планов и саркастических реплик, сейчас превратился в единый пульсирующий вопросительный знак. Почему его здесь нет? А как же Сэм? Помог ли он ему? Вопросы непрестанно звучали в его голове, перемежаясь лишь гнетущей тишиной тюремного блока по ночам и отдалённым гулом невидимых механизмов. Было такое чувство, будто о тебе забыли. Или, что ещё хуже, как будто игра закончилась и он проиграл, даже не узнав окончательный счёт, и теперь обречён на мучительное ожидание.       Он перепробовал всё. Он давил, он кричал, он даже, да поможет ему Бог, умолял бесстрастных охранников, требуя ответов. О Сэме. О Кастиэле. О чём угодно. Его отчаяние было очевидным, оно обнажало его нервы. Он колотил в решётку, кричал до хрипоты, но охранники в Блэквуде не были склонны к разговорам. Они двигались как автоматы, на их лицах застыло выражение скучного безразличия или завуалированного презрения.       Наконец, после того как Винчестеру показалось, что он целую вечность простоял без внимания, крепкий охранник с глазами, похожими на кремневые осколки, буркнул одну пренебрежительную фразу, едва взглянув на него:       — Агент Новак… плохо себя чувствует.       Нездоров. От этого ему не стало легче. Стало только хуже. Намного, намного хуже. Кастиэль, человек, который сохранял почти сверхъестественное спокойствие во время самых агрессивных вспышек вокруг, который редко проявлял хоть какое-то мерцание слабости, был нездоров? Что значит «нездоров»? Это серьёзно? Воображение Дина, обычно его самое мощное оружие против скуки и страха, теперь обернулось против него, рисуя мрачные картины на унылом холсте его камеры. Он вдруг обнаружил, что необъяснимо обеспокоен, странная, нежелательная нить беспокойства переплеталась с его всеобъемлющим страхом за Сэма.       Если бы только Блэквуд принимал посетителей. Если бы только он мог увидеть Сэма. Хоть мельком. Хоть словом. Даже через толстое стекло, даже на пять минут, просто чтобы подтвердить, что он жив, что он цел. По крайней мере, одна проблема была бы решена. Один грызущий страх можно было бы унять. Ему не пришлось бы нести эту сокрушительную тяжесть неизвестности. Он мог бы сосредоточиться на следующем шаге, вместо того чтобы тонуть в мучительной пустоте тишины. Но Блэквуд был крепостью не только из камня и стали, но и из абсолютной изоляции. Место, где люди должны были исчезнуть, лишиться всех связей, превратиться в пустую оболочку.       А потом начались сны. До встречи с Блэквудом Дин не был большим любителем помечтать. Обычно он погружался в глубокий сон без сновидений, чтобы отдохнуть от неустанной рутины жизни в бегах. Но здесь, в этих холодных стенах, они нашли его. Сначала неразборчивые, а затем до тошноты яркие. Это была особая пытка для Блэквуда, психологическая война, которую вели против него сам воздух, которым он дышал, гнетущая тишина и всепроникающее чувство страха, которое ощущалось в каждом камне.       Первым, кто по-настоящему разрушил его душевное равновесие, был Бенни. Бенни, его неожиданный друг в этом чистилище. Во сне Бенни был испуганным, молчаливым человеком, привязанным к электрическому стулу. Воздух во сне был пропитан запахом озона, резким металлическим запахом и чем-то ещё, чем-то зловонным и горелым. Винчестер беспомощно наблюдал за происходящим, его горло саднило от крика, но он не издавал ни звука. Треск электричества, звук, похожий на тысячу крошечных иголок, пронзающих барабанные перепонки, внезапная сильная судорога в теле Бенни, его конечности бесконтрольно дёргаются в кожаных ремнях, а затем наступает тошнотворно-резкий обвал, безжизненная тишина.       Затем последовали смертельные инъекции. Они были более личными, более интимными. Поначалу это снова был Бенни: его кожа становилась восковой, глаза теряли свет, когда прозрачная жидкость попадала в его вены, и он медленно, мучительно погружался в небытие. Иногда это были безликие фигуры, чьи тела корчились в замедленной агонии, пока яд действовал, а их безмолвные крики эхом разносились в пустом пространстве сна. А иногда, что пугало больше всего, это был сам Дин. Он чувствовал холодный, резкий укол, ледяную волну, растекающуюся по руке, постепенное онемение, которое подкрадывалось, лишая его чувствительности, затем дыхания, затем мыслей, затем жизни. Он боролся с этим, вырывался из невидимых оков, но паралич был абсолютным. Он просыпался за несколько мгновений до окончательного угасания, весь в поту, с металлическим привкусом страха и тошноты во рту. Холод оставался, словно ледяные объятия смерти.       Эти казни, видения смерти его друга или его собственной смерти были переплетены с настоящими ужасами: убийствами. В которых его обвиняли. В которых, как он поклялся на своей жизни — на жизни Сэма, — он не принимал участия. Он никогда не был монстром.       В этих снах сцены были фрагментарными, как разбитые стёкла, в которых отражались только мучения. Пронзительный женский крик, внезапно оборвавшийся с отвратительным влажным звуком. Бульканье крови. Отвратительный хруст костей, как будто их разрубали тесаком для мяса. Иногда жертвы были отчётливо видны, их лица искажались в последнем, мучительном выражении ужаса: молодая мать с широко раскрытыми от непонимания глазами; добродушный старик в сдвинутых набок очках; хрупкий ребёнок, маленькое тельце которого было изувечено. Их широко раскрытые от непонимания глаза смотрели на Дина из мира снов, обвиняя, требуя объяснений, которых он не мог дать. Иногда это были просто силуэты, тёмные фигуры на ещё более тёмном фоне, и их страдания были не менее ощутимыми из-за их безымянности. Сны представляли собой галерею гротескных образов, свидетельство чистого, неподдельного зла.       Но каждый раз сны заканчивались кульминацией бесчеловечной жестокости. Не просто смерть, а дикость. От такого уровня злобы у него кровь стыла в жилах, а порочность была ему совершенно чужда. Он видел, как чужие руки рвали, терзали, расчленяли. Он услышал звуки, не свои, а низкое гортанное рычание, в котором слышалось первобытное зло, звук, от которого волосы у него на руках встали дыбом. Он почувствовал холодное отстранённое удовлетворение, от которого у него скрутило живот, ощущение, которое было в корне неправильным, как будто в его душе укоренилось нечто чуждое. Он знал с абсолютной уверенностью, которая противоречила обвинению, что он никогда бы не причинил таких страданий. В нём всегда тлела искра человечности, черта, которую он не переступал. В этих снах он видел мир без границ, адскую пустоту чистого, неподдельного садизма, воплощённого с почти хирургической точностью.       Дин вскакивал, сердце колотилось, как барабан, простыни сбились в кучу, а кожу обдавало призрачным запахом крови и страха. Суровая реальность его камеры, бетонные стены, запертая дверь не приносили утешения. Это была клетка, да, но в то же время и тигель, в котором его рассудок плавился до тех пор, пока не трескался, заставляя его сомневаться в самой сути своего существования.             Винчестер начал бояться сна. Усталость была невыносимой, она тяжким плащом окутывала его тело, затуманивала зрение и заставляла прилагать усилия при каждом движении. Но мысль о том, чтобы закрыть глаза и снова погрузиться в этот кровавый кошмар, была ещё хуже. Он часами лежал, уставившись в потолок, считая трещины в сером бетоне и прислушиваясь к приглушённым звукам тюрьмы: отдалённому лязгу двери, кашлю из соседней камеры, медленным, ритмичным шагам патрулирующего охранника. Всё что угодно, лишь бы не дать демонам сна завладеть собой. Он уже раз десять перечитал одну и ту же страницу потрёпанной книги, слова расплывались перед глазами, разум не мог сосредоточиться, и он цеплялся за бодрствование.       Когда Дин наконец сдался, его ждали новые сны, ещё более яркие и настойчивые. Силуэты стали чётче, лица — резче. Жестокость стала более явной, более детальной, более отвратительно интимной. В одном из снов с женщины медленно сдирали кожу, и её крики были полны не ужаса, а странной, мучительной мольбы о смерти, от которой у Винчестера сжималось сердце. В другом сне был выпотрошен мужчина, а его внутренности были аккуратно разложены на полу. От этого явного, изощрённого садизма у Дина даже во сне сводило желудок. Он просыпался, его тошнило, он чувствовал во рту привкус желчи и был уверен, что всё ещё ощущает липкую кровь на своих руках и металлический привкус на языке.       Он начал сомневаться во всём. В собственных воспоминаниях. В своём здравомыслии. Неужели он действительно делал всё это? Неужели Блэквуд показал ему какую-то потаённую, чудовищную часть его личности, которую он подавлял, тёмное начало, вырвавшееся на свободу из-за гнетущей атмосферы тюрьмы? Нет. Он знал свою душу, израненную и истерзанную. Но это? Это была чистая, неподдельная злоба, артистизм в извращённом исполнении. Это был не Дин Винчестер. Это было что-то другое. Что-то другое было в его голове или в самой этой тюрьме. А Блэквуду словно нравилось наблюдать за тем, как Дин всё понимает. Это звучало как отвратительная правда. Но Винчестер знал, что монстр в его снах — это не он.       Прошло две недели. А может, и три. Дин потерял счёт дням, отсчитывая время по количеству пресных, неудовлетворительных блюд, повторяющимся снам и усиливающейся боли в груди. Его борода росла, грубая и зудящая. Его одежда казалась саваном. Он чувствовал, как сжимается или, возможно, просто угасает в гнетущей серости тюрьмы. Каждый скрип, каждый далёкий крик, каждое приближение шагов по коридору вызывали прилив адреналина, мимолётную надежду, что это за ним, что Кастиэль наконец вернулся. Каждый раз это был просто охранник, патрулирующий, или другой заключённый, которого переводили, и разочарование было физическим ударом.       Затем, однажды во вторник, или в день, который Дин произвольно назвал вторником, шаги остановились у его двери. Другой охранник, старше, с лицом, похожим на потёртую кожу, подошёл к Винчестеру.       — Тебя ждут в комнате для допросов.       Дин замер. Сердце колотилось в груди, как бешеная колибри. Допрос. Это могло означать только… Кастиэль. Абсурдный, предательский всплеск чего-то, сродни облегчению, почти возбуждению, охватил его. Он встал, чувствуя скованность в суставах, которую раньше не замечал, и последовал за охранником. С каждым шагом по тусклым, гулким коридорам в его сознании укреплялась странная, тревожная мысль: он хотел быть там. Он хотел пойти в эту холодную, стерильную комнату. Он думал о том, что вот-вот вновь увидит Кастиэля. Он чувствовал странную, почти отчаянную срочность, словно вот-вот побежит ему навстречу.       Это было чертовски странно и настораживало. Дин Винчестер, человек, который принципиально не доверял авторитетам, который был систематически сломлен этим учреждением, практически скакал навстречу парню, который его туда посадил. Это было чертовски странно. Это было тревожно. Он попытался рационализировать это.       — Это всего лишь изоляция, — говорил он себе. — Любой был бы в отчаянии от нового лица, другого человека, с которым можно поговорить, даже если это был враг.       Винчестер пытался убедить себя, что всё из-за того, через что они прошли вдвоём. Та сырая, уязвимая честность, которую ему пришлось проявить во время поездки, неожиданное сочувствие, которое он иногда замечал в глазах Новака, странная, почти интимная манера, с которой Кастиэль говорил, не просто как агент, а как человек, который, казалось, действительно видел Дина. Да, вот оно. Этот общий опыт, это интенсивное, замкнутое пространство их противостояний, создало странную, неоспоримую связь. Это их сблизило. И это всё. Но пока он шёл по коридору, флуоресцентные лампы гудели над головой, Дин знал, в тихом, проклятом уголке своей души, что он лжёт себе.       Винчестер вошёл в допросную комнату. Она была такой же, как он помнил. Но фигура, сидящая напротив его обычного места, была не совсем такой. Кастиэль был там. Но он выглядел… другим. Исхудавшим. Его плащ, обычно такой безупречный, казался слишком свободным на его фигуре. Его аккуратные тёмные волосы были слегка растрёпаны, несколько прядей спадали на лоб. На его коже была бледность, которой раньше не было, а под глазами — тёмные круги. Взгляд, однако, был таким же пронзительным, как всегда, прикованный к Дину, когда его ввели. Но появилась новая… хрупкость, усталость, которую Винчестер раньше не замечал.       — Агент, — пробормотал Дин, слово казалось чужим на его языке, неохотное признание титула мужчины.       Он сел, заставляя себя принять позу безразличного спокойствия, несмотря на дикое бурление в животе. Воздух искрился их невысказанными историями. Новак кивнул, медленным, обдуманным движением. Его голос, когда он заговорил, был мягче, чем Дин помнил, с лёгкой хрипотцой.       — Дин. — Он не протянул руку, не стал вдаваться в подробности. Просто Дин.       — Ну что, наконец решили почтить нас своим присутствием? — Винчестер не смог удержаться от сарказма, но в нём проскальзывала искренняя тревога, намёк на его прежнее беспокойство. — Охранники сказали, что вы «нездоровы». Что, подхватили блэквудский грипп?       — Что-то… более стойкое. — Призрак улыбки, тонкой и мимолётной, коснулся губ Кастиэля. — Остаточное явление от… нашей поездки. Потребовалось некоторое время, чтобы стабилизироваться. — Он не стал вдаваться в подробности, и Дин не стал настаивать.       — Понятно, — сказал Винчестер, стараясь выглядеть скучающим, но его глаза фиксировали каждое едва заметное дрожание в руке Новака, когда тот поправлял папку на столе, каждое подёргивание дискомфорта, промелькнувшее по его лицу. — Итак, вы вернулись. Значит ли это, что у вас есть что-то для меня? Какие-нибудь реальные новости? Потому что две недели я сидел в этой бетонной гробнице, теряя рассудок из-за Сэма. Вы сказали, что поможете ему. Вы помогли ему?       — Именно поэтому я здесь. — Взгляд Кастиэля усилился. — Это потребовало моего полного внимания, и я сожалею о задержке. Моё состояние… не позволяло мне эффективно общаться или действовать. — Он замолчал, сделав вдох, который показался немного поверхностным. — Сэм… в безопасности. С ним всё хорошо.       Слова поразили Дина как физический удар, внезапный, головокружительный прилив облегчения столь глубокого, что он едва не подкосил его колени. Сэм был в безопасности. Сокрушительный груз на его груди поднялся, сменившись внезапной, подавляющей легкостью. Ему хотелось кричать, ударить кулаком в воздух, просто… дышать.       — А я? — спросил Винчестер, его голос всё ещё немного дрожал от остаточных толчков облегчения. — Что насчёт моего положения? Я продолжаю гнить здесь?       — Дин, — Кастиэль слегка наклонился вперёд, его голубые глаза прямо встретились с глазами Дина. Усталость всё ещё присутствовала, но под ней — знакомый, напряжённый фокус. — Я как раз собирался обсудить твою ситуацию.       Новак выдвинул папку, лежащую рядом с ним, чуть вперёд и начал методично раскладывать бумаги внутри неё, сосредоточившись почти маниакально. Движения Кастиэля были точными, почти неестественными, как будто каждое его действие было тщательно отрепетированной хореографией, призванной скрыть его внутреннюю нестабильность. Каждый шорох бумаги, каждый щелчок ручки, которую он доставал, были исполнены с нарочитой медлительностью и точностью, которые кричали об отчаянном стремлении сохранить контроль.       — Мне нужно было убедиться, что у меня есть вся необходимая документация. — Он постучал по папке длинным бледным пальцем. — Там… есть обновлённая информация.       Винчестер собрался с духом. Вот и всё. Удар молотка. Последний обряд. Кастиэль пододвинул к Дину через стол лист бумаги. Он был белоснежным, официальным на вид, с печатью наверху. Винчестер прищурился, вчитываясь в официальный текст. У него перехватило дыхание.       — Апелляционный суд… Ходатайство… Кастиэль Новак… — пробормотал Дин, читая вслух. Неверие боролось в нём с нарастающим страхом. Затем его взгляд упал на ключевую фразу, выделенную жирным шрифтом и подчёркнутую, которая кричала на него со страницы: — Ходатайство об установлении даты слушания — удовлетворено.       Ниже была выставлена дата. Завтра. Винчестер с трудом сглотнул, чувствуя, как сжимаются мышцы в горле. Завтра? Вот так просто? Больше никакого ожидания, никаких просьб, никаких надежд на чудесное спасение. Всё произошло мгновенно. Последний акт. Его сны, эти пугающе реалистичные кошмары о камере смертников, о холодном ужасе, сковывающем его конечности, вот-вот станут реальностью. Он почти чувствовал, как на него падает одеяло, слышал последний леденящий душу щелчок механизма. Вот так всё и закончится? В стерильной комнате, перед судом людей, которые даже представить себе не могли, как на самом деле сложилась его жизнь.       — Завтра? — прохрипел Дин, его голос был едва слышен как шёпот. Он посмотрел на Кастиэля, в его глазах была отчаянная мольба, о которой он и не подозревал. — Ты… ты серьёзно? Это всё? Я… мне завтра вынесут приговор, Кас? А потом… сделают укол? Об этом здесь говорится?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый от невысказанного страха. Новак наблюдал за ним с непроницаемым выражением лица. Казалось, что его усталые глаза смотрят сквозь Винчестера, а не только на него. Затем, как ни странно, на его лице мелькнуло что-то новое — глубокое, осознанное понимание, которое на мгновение рассеяло туман его болезни. Как будто он действительно услышал бешеное биение сердца Дина и панические мысли, крутившиеся у него в голове.       — Дин, — сказал Кастиэль мягким, почти нежным голосом, — здесь написано, что завтра будет слушание твоего дела. Будут представлены доказательства твоей невиновности.       Винчестер уставился на него. Он моргнул. Один раз. Дважды. Затем он фыркнул и недоверчиво расхохотался, резко и цинично.       — Моя… моя невиновность? — он наклонился вперёд, и на его лице появилась язвительная ухмылка. — Агент Новак, с вами всё в порядке? Потому что на секунду мне показалось, что вы просто пошутили. Очень, очень плохо пошутили, заметьте, но всё же пошутили. Я и не знал, что в тебе это есть, Кас. Ты становишься настоящим комиком. — Он сделал паузу, и сарказм сквозил в каждом его слове. — Итак, какой твой следующий трюк? Ты собираешься достать кролика из этой папки? Или, может быть, ты волшебным образом избавишься от обвинений одним взмахом руки? Ну же, ангел!       Кастиэль даже не вздрогнул от насмешки Дина. Его взгляд оставался ровным и непоколебимым. Если уж на то пошло, глубокие морщины вокруг его глаз, казалось, стали чуть мягче.       — Это не шутка, Дин, — заявил агент ровным, лишённым эмоций голосом, но с неоспоримой убеждённостью в голосе. — Это правда. Доказательства. Твоей невиновности.       Циничная ухмылка Винчестера дрогнула, а затем медленно сползла с его лица. Он вглядывался в глаза Кастиэля, пытаясь уловить хоть что-то, хоть малейший признак лжи. Но ничего не находил. Только глубокую усталость и что-то ещё… спокойную решимость, которая одновременно тревожила и, против его воли, немного успокаивала.       — Какие доказательства? — резко спросил Дин. Отчаянная потребность получить ответы пересилила его недоверие. — О чём ты говоришь? Меня обвиняют в половине нераскрытых преступлений в стране! Вы загнали меня в угол по… ну, по многим пунктам! Что у тебя может быть?       Новак вздохнул — медленно и глубоко, так что, казалось, его грудь слегка опала. Его плечи опустились, и он на мгновение закрыл глаза. По его телу пробежала едва заметная дрожь. Когда он открыл глаза, усталость в его взгляде стала ещё заметнее.       — На данном этапе я не могу вдаваться в подробности, — сказал Кастиэль напряжённым голосом, как будто произнесение этих слов требовало от него огромных усилий. — Здесь задействовано… много факторов. Много процессов. Предстоит ещё много работы. — Он неопределённо махнул рукой в сторону папки, а затем обвёл взглядом комнату. — Мне нужно уладить множество дел до завтрашнего заседания. — Он с видимым усилием поднялся со стула, на мгновение опершись рукой о стол. — Просто… не переживай, Дин. Будь спокоен.       — Не переживай? — усмехнулся Дин, отодвигая свой стул. Внезапный скрип эхом разнёсся по комнате. — Ты только что сказал мне, что завтра я предстану перед судом, после того как я просидел здесь взаперти, думая, что сгнию в тюрьме строгого режима, и вдруг я должен «быть спокоен»? Что это, какая-то изощрённая психологическая пытка? — он смотрел на Кастиэля, и в его груди начала зарождаться отчаянная надежда, хрупкая и пугающая. — Кас, что ты делаешь? Какие могут быть доказательства? И почему ты?       Новак остановился у двери, на мгновение повернувшись к Винчестеру спиной, чтобы собраться с мыслями. Дин наблюдал за тем, как едва заметно поднимаются и опускаются его плечи, как он дышит — очень размеренно и неглубоко. Этот человек был на пределе, и какая-то невидимая битва, которую он вёл, всё ещё бушевала в нём. Затем Кастиэль повернулся, положив руку на дверную ручку. Его взгляд снова встретился со взглядом Дина.       — Сэм будет там, — сказал агент уже тише. Это была простая констатация факта, но в ней заключался глубокий смысл.       Эти слова обрушились на Дина, как физический удар, удивив своей силой. Сэм. Его брат. Одна эта мысль была как спасательный круг, как внезапный прилив тепла в холодной комнате. Сэм. Возможность увидеть его, знать, что он не один в этом… это было больше, чем Дин позволял себе надеяться. В нём зажглась крошечная, дерзкая искра веры.       Рука Новака всё ещё лежала на дверной ручке, его поза оставалась напряжённой от усилия, которое он прилагал, чтобы держать себя в руках, и его усталость была ощутима. Но прежде чем он открыл дверь, произошло нечто удивительное. Нечто, что полностью обезоружило Дина и привело его в полное замешательство.       Улыбка. Это была короткая, мимолётная гримаса, исказившая черты Кастиэля, едва заметное приподнимание уголков его рта. Он был измотан, да, на его лице читалась глубокая усталость, которая, казалось, пронизывала всё его существо. Но в то же время он был бесспорно, однозначно тёплым. В нём была неожиданная мягкость, нежное, успокаивающее сияние, которое, казалось, преодолевало разделявшее их расстояние. Это была улыбка не агента ФБР, выполняющего свою работу, а глубоко сопереживающего человека. Улыбка, полная спокойного, непоколебимого обещания.       Она исчезла так же быстро, как и появилась, сменившись привычным серьёзным выражением лица Новака. Он толкнул дверь и вышел, а дверь за его спиной с тихим стуком закрылась.       Винчестер остался один в комнате для допросов, и жужжание ламп внезапно стало оглушительным. Он застыл на месте, и в его памяти навсегда запечатлелась эта короткая, усталая, невероятно тёплая улыбка. Он провёл рукой по лицу, ощущая грубую щетину. Его сердце, которое ещё несколько мгновений назад бешено колотилось от отчаяния, теперь билось в странном, сбивчивом ритме.       Он, Дин Винчестер, только что смутился от улыбки. Улыбки Кастиэля. Агента Новака, невозмутимого, неуклюжего в общении и явно больного на всю голову агента ФБР, который вдруг пообещал ему спасение.       — Что, чёрт возьми, это было, Кас? — прошептал Дин в пустой комнате, и вопрос повис в спёртом воздухе, не получив ответа.       Его разум помутился. Невиновность? Доказательства? Сэм? И эта улыбка… она была совершенно не в его духе, но казалась такой… настоящей. Она затронула что-то глубоко внутри него, что-то, что, как он думал, давно умерло и было погребено под слоями цинизма и страха.       Крошечное, хрупкое семечко надежды, взлелеянное этим неожиданным теплом, начало прорастать в груди Дина. Он ничего не понимал, ни черта не понимал. Но впервые за несколько недель ужасающие сны о каталках, казалось, отступили, уступив место воспоминанию об усталой, тёплой улыбке и невероятному шёпоту обещания в комнате для допросов.       Какую бы игру ни вёл Кастиэль, какие бы невероятные карты ни держал в руках, Дин внезапно, вопреки здравому смыслу, отчаянно захотел ему поверить. Он должен был. У него не осталось ничего, кроме этой хрупкой, сбивающей с толку надежды. А завтра он всё узнает.