roses in the throat

      Отчаяние не кусало, не жгло. Оно вминалось в ключицы, давило на грудь тяжёлым колом, а затем медленно забиралось под кожу, в кости и кровь, отравляя все мысли и чувства. Оно окружало холодной тяжестью, как ледяные волны Темзы, и тихо шептало, что все попытки изменить судьбу — все равно, что крик о помощи в морской мгле.       Тщетные попытки повернуть время вспять.       Оно пришло не волной, а тихим удушьем — будто лёгкие вдруг забыли, как наполняться воздухом. Мир не потемнел, наоборот: он стал слишком резким: слишком отчётливы были трещины в потолке над кроватью, слишком громким тиканье часов в комнате.       Каждый звук вонзался в виски раскалённой иглой. Руки сжимались в кулаки, но бить было нечего — ни стену, ни судьбу, а только пустоту, которая уже проглотила всё тепло. Здесь, с ней, время вытягивалось в липкую паутину секунд… Каждая — отдельная пытка осознанием:       да, это навсегда.       да, ты сам сделал этот выбор.       Его тянет в бездну, где мысли лишь о тепле человеческого тела.       «А на что ты это тепло променял, м?» — насмешливо щебетало что-то в голове, вызывая у Каэдэхары желание врезаться этой самой головой о стену, лишь бы заглушить голос.       Заткнуть, чтобы не мозолила глаза, не затягивала удавку вокруг шеи все сильнее, зная, что отсутствие кислорода не убьет, а просто принесет неудобства.       …       В аду и впрямь холодно.       И так шумно, что не слышно собственных мыслей, которые стараются собраться в хоть какое-то подобие оправданий, но даже просто держаться в сознании стоит непомерных усилий.       Сто сорок семь, сто сорок восемь…       Когда, блядь, это закончится?       Горло с новой силой сдавило невидимой петлёй. Ей ведь, заразе, даже притрагиваться к нему не надо, чтобы добиться желаемого. Хотелось кричать — но звук застревал где-то под рёбрами, превращаясь в липкий ком предательского молчания. Каждая клеточная память тела цеплялась за одно слово — дыши.       Но каждый глоток воздуха обжигал лёгкие пеплом бессмысленности.       — Прекрати… — сипит он, чувствуя, как это влияние рвет нервы и плавит мозги, а те в ответ пенятся, воняют и горят, словно жир на сковороде.       Сто шестьдесят девять, сто семьдесят…       — Я предупреждала тебя. Неоднократно.       Сто семьдесят пять, сто семьдесят шесть…       В последний раз это длилось всего сто пятнадцать секунд. На повышение пошли, черт возьми.       А есть ли смысл спорить сейчас?       Да, она предупреждала. Десятки раз говорила, что избавится, как только он перестанет быть полезен. За подаренной вечностью стояла высокая цена в виде невидимых оков, лишающих свободы.       Он представлял вечность не так. В мечтах она не была бледной и холодной, не сжирала дни в бессмысленном ожидании, словно змея, плотно окутавшая собственный хвост.       Но реальность не ведала жалости.       Каждая ночь повторяла предыдущую, словно замкнутый круг ада Данте: те же балы, те же жертвы, тот же вкус крови — медный и пресный, как вода в ржавой кружке нищего.       Вечная молодость.       Вечная красота.       Вечная иллюзия наслаждения.       «А не этого ли ты хотел?» — что-то вновь ядовито шептало внутри, заглушая шаги женщины, расслабленно, почти лениво ступающей по богато украшенной спальне, будто вовсе не держит эфемерную фасцию над чужой судьбой.       Казуха не знал, тошнит его больше от собственных мыслей, или все же от неё.       Сто восемьдесят три…       С бледных губ сорвался хриплый выдох, когда когти отпустили рассудок, иглы вышли из-под кожи, а метка на затылке перестла гореть.       Клеймо, которое он не смоет уже никогда.       — Постарайся в следующий раз не допускать таких… оплошностей, — притворно ласково, произнесла женщина, равнодушно глядя, как вампир опирается рукой на стол, пытаясь удержать равновесие. — Мы же не хотим, чтобы ты пожалел о своём решении?       — Я уже пожалел, — его голос звучал непривычно хрипло, слабо, но попыток огрызнуться он все равно не оставил.       От уже знакомого упрямства Розария лишь слегка приподняла бровь, на секунду задумавшись, не стоило ли приложить усилия, дабы сбить нежелательную спесь, горящую в глазах ее «подчиненного».       Лишняя трата сил.       Ладно. В данный момент хватит и этого.       — Не волнует, — парирует она, хотя уголок бордовых губ кривится в холодной усмешке.       Розария небрежно махнула рукой в сторону двери.       — На сегодня свободен.       Это была лучшая фраза, которую он услышал, стоило ему покинуть тот злополучный балкон и направиться в отдалённую часть дворца. Возможность уйти, — пусть даже всего на пару дней, — не видеть ее лицо, не ощущать этой удушающей атмосферы… значило для него больше, чем он хотел признавать.       Особенно, когда стоило двери за ним захлопнуться, все его естество начало в тысячный раз выть, что нужно выбираться из этого дерьма, в которое он себя добровольно загнал несколько месяцев назад, особо не думая о последствиях.       Будь проклят этот юношеский максимализм.       И всего лишь на долю секунды в голове мелькнула одна единственная мысль, которая последние несколько дней то и дело всплывала в сознании.       Глупая.       Безрассудная.       Самоубийственная.       Но Каэдэхара Казуха никогда не был человеком, что боится рискнуть.

***

      Ночь провалилась в окно, как вор, не постучавшись.       Скарамучча не помнил, как добрался до дома. Городские улицы проплывали за окном кареты. Огни фонарей превратились в жёлтые глаза, следившие за ним из переулков.       Детектив запирал за собой дверь с таким усердием, будто закрывал не дом, а последний люк перед потопом. Шаги по лестнице дались тяжело: ноги словно налились свинцом.       Спальня встретила ледяным полумраком и привычным беспорядком — разбросанные бумаги с делами, чашка остывшего кофе у кровати и кобура на столе… пустая. Заранее вытащил заряженный пистолет и положил рядом. Не для защиты, нет.       Для себя. На всякий случай.       Он снял пальто. Не повесил. Бросил на стул в углу — пусть гниёт там вместе с призраками вечерних фраз: «Я бы запомнил»… «Дела»… «Польщен»…       Каждая клетка тела будто помнит тот миг, когда глаза Казухи вспыхнули артериальным алым — и хотя ум кричит что-то про логику, инстинкт шепчет: ты видел то, что скрыто.       И теперь этот образ въелся в сознание — как пятно крови на белизне рубашки, которое нельзя стереть.       Скарамучча рухнул в кресло у камина и уставился на потолок. Каждый вдох царапал горло — будто втягивал пыль из давно забытого склепа. Сердце билось странно. Не ровно, не по долгу — а вскользь, с перебоями: то замирало на секунду, то бросалось вперёд сломя голову.       Как предупреждение.       Как внутренний тремор перед тем, как клыки врежутся в плоть.       Даже если логика пока отказывалась это признать, сердце давно знало правду: он его видел. Не просто лицо во мраке или силуэт на фоне луны — нет.       Он знал.       По игре света в тех алых глазах, по еле уловимому запаху граната и старой крови под дорогой парфюмерией… Каэдэхара Казуха был тем самым призраком, чьи следы он собирал месяцами: трупы без следов насильственной смерти… кроме точечных проколов у ключицы или запястья.       Кожа под перчатками была влажной от пота — или это кровь? Нет, чисто… пока чисто. Но пальцы дрожали так, будто только что держали горло вампира.       Он мог бы.       Он должен был.       В тишине пульсировало одно слово: кровопийца.       Это осознание: ты стоял всего в трёх шагах от дьявола… и ничего не смог сделать.       Руки дрожат не от паники — нет. От ярости такой чистой и древней, существовавшей задолго до самого Скарамуччи и просто ожидавшей этого момента, чтобы очнуться во всей своей силе.       В голове теперь только одна картина: красные глаза Каэдэхары сверкают меж строчками протоколов вскрытий; белая перчатка скользит по горлу очередной жертвы… точно так же легко, как этот взгляд скользнул по его шее пару часов назад.       Перед ним был не очередной аристократ с запахом порока за пазухой…       А сам корень этой гнили, притаившись за лицом ангела, смеётся над его попытками быть праведником в мире, где справедливость давно превращена в маскарадный реквизит.       Ненависть ещё можно контролировать.       Но интерес?       Тот самый хвост Уробороса вернулся прямо ему под ногу.

***

             Лондон проснулся под серой пеленой ноября. Запотевшие окна пропускали лишь тусклый свет, бледными полосами ложившийся на дубовый письменный стол. Улицы дышали промозглой сыростью и углем — город еще не проснулся как следует, только торговцы раскладывали свой товар, да трубочисты карабкались по крышам напротив.       Будто сам город стыдился яркости после вчерашнего безумия.       Детектив сел на кровать, ощущая песок за веками и привкус меди во рту. Одежда всё ещё пахла бальным залом — розы и вино теперь казались ядом. Разбитое зеркало у двери (и когда он только успел?) отражало только осколки его лица: один глаз слишком широко открыт, другой — полуприкрыт за тенью недосыпа. Язык не нашёл приличного названия для катастрофы на голове.       Юноша провел рукой по лицу. Кожа казалась чужой, слишком холодной или слишком живой после той встречи.       Паника? Отсутствовала.       Страх? Даже не думал о том, что пора бы вступить в игру и дать брюнету по голове, которая явно работала на каком-то вечном двигателе, отказываясь взять малейшую передышку.       Ярость? Притупилась, безропотно передав права на власть холодному раздражению и тихой уверенности.       Такой, которая приходит с резким осознанием: да, он знает правду.       Они оба знают.       И кто кому клыки в хрупкую шею вонзит первым, перекрыв кислород — надо ещё подумать. Надо, блядь, поспорить.       Потому что он в эту нить, ведущую к разгадке, вгрызется. Вцепится всем телом. Не отпустит до того момента, пока не перестанет дергаться, испустив последний вздох.       Инстинкт самосохранения достал рупор и попросил не делать глупостей, мол, товарищи, не зря же мы этого индивида живым держим, давайте повременим с необдуманными поступками?       Скарамучча эту просьбу с чертогов разума проигнорировал.       Где-то внизу уже шевелился дом: лязг посуды, шаги по коридору, предвещавшие, что почтальон принёс очередной ворох писем и свежих газет.       Ритм привычной жизни казался чужим… словно он вернулся из другого времени.       Холодная вода в ванной морозными иглами обожгла лицо и руки, но помогла хоть немного прийти в себя. Вернуться в настоящее. Вспомнить о делах.       Движения выходили почти механическими.       Почти.       Если не учитывать, что отточенный до идеала механизм сегодня давал сбой, словно шестерни внезапно стали мешать друг другу выполнять работу, а пружины покрылись ржавчиной.       Галстук шелковой петлей затянулся на шее туже обычного. Да, он проверил шею на следы укусов.       Дважды перезарядил револьвер. Трижды проверил магазин. Четвёртый раз — это уже ебаная паранойя.       Но именно после четвёртого раза дыхание окончательно выровнялось.       Сев за стол в кабинете, его уже поджидали свежие письма и горячий кофе, заботливо оставленный прислугой, хорошо знающей неприязнь юноши тратить время на такую бессмыслицу, как полноценный завтрак. Пальцы сами собой потянулись к кубику сахара, дабы добавить в чашку. Мозг оставил без внимания привычку обычно отказываться от сладкого, вместо этого сосредоточившись на стопке бумаг на серебряном подносе. Конверты пахли типографской краской и чужими руками. Слишком много чужих рук в последнее время.       Дело о пропаже дочери парламентария…       Прошение от миссис Кроссман…       Анонимный донос на бордели Уайтчепела…       Бумаги шелестели скучно, будто пытались закопать вчерашнюю встречу под слоем повседневности. Он намеренно не поднял письмо с графским гербом, где красовался воск цвета запёкшейся крови — пусть полежит до второго кофе. Пусть останется напоследок.       Лучше бы в камине сгорело, обратившись пеплом.       И отправителя туда же.       Снаружи заскрипели колёса кареты — кто-то спешит на службу, может к любовнице или просто проезжает мимо… А он сидит здесь со своей рутиной, будто не видел его вчера. Будто Лондон всё ещё принадлежит только людям. Будто тени у зеркала — просто игра света.       Будто реальность не рассыпается на осколки с каждым тиком настенных часов.       Капли дождя застучали по стеклу ровно тогда, когда одна часть посланий была разорвана на части даже без прочтения, а другая — отправлена в ящик стола. Осталось последнее, открывать которое Скарамучча искренне не хотел, но необходимость докопаться до правды взяла своë.       Лезвие ножа для писем не слишком-то плавным движением разрезало конверт, позволяя бежевому листу выскользнуть наружу. На долю секунды захотелось сжать слегка шероховатую бумагу между пальцев, смять в ничто, бросить в пламя. Чтобы забрало это.       Но пронзительный взгляд уже скользнул по раздражающе аккуратно выведенным чёрными чернилами буквам.       Да, он определенно сожжет письмо к чертовой матери сразу после прочтения.       «Уважаемый господин Скарамучча, добрый вечер… или уже доброй ночи?       Искренне прощу прощения, если отвлекаю Вас от дел. Надеюсь, это письмо застанет Вас в более приподнятом расположении духа, чем наш последний разговор на морозном балконе Букингемского дворца, и что прохладный ночной воздух не оставил у Вас простуды. Вы так пристально им любовались… почти как человек, жаждущий исчезнуть в тумане навсегда. Но я бы предпочёл видеть Вас на свету. Особенно если он исходит от люстр моего маленького заведения на Лестер-стрит. Признаюсь честно: с тех пор как Вы беседовали со мной с таким хмурым видом (будто я предложил украсть корону, Боже упаси), я не могу выбросить из головы блеск в Ваших глазах. Не тот, что от газовых фонарей. А другой… глубже. Тот самый — когда человек чувствует, но делает вид, что игнорирует.       Потому, не сочтите за грубость, но приглашаю Вас провести вечер в более интимной обстановке, чем бальный зал со стенами из сплетен и официантами с чужими секретами под мышкой. Только стеклянный столик, колода без маркировок, бокал хорошего бурбона — или чего-то еще. На Ваш выбор, разумеется.       С искренним уважением и надеждой на скорую встречу, Каэдэхара Казуха.       P.S.: Одежда формальная приветствуется… но если принесёте пистолет скрытым образом — прошу только ради эстетики: пусть он хотя бы гармонирует с Вашим поясным ремнём.»       Вот ведь… наглец.       Сопляк самодовольный, и как только совести хватило?!       Каэдэхара, мать его, Казуха… определенно умел раздражать.       Письмо замерло между пальцами Скарамуччи, будто ловушка — чуть сильнее сожмёшь, и разряд пронзит кожу до кости. Бурбон. Колода карт. Интимная обстановка.       С каждой секундой слова Казухи становились всё четче:       «Вы так пристально любовались…»       «Блеск в Ваших глазах…»       «Только ради эстетики…»       Как будто он уже видел его реакцию ещё до того, как письмо попало в руки детектива. Как будто знал, — да что там знал, был уверен, — что Скарамучча придёт. Игра началась не сейчас… она началась ещё неделю назад, когда красные глаза впервые встретились с его взглядом под кромешной тьмой переулков.       Предложение звучало настолько же заманчиво… как предложение руки и сердца от гильотины. Замечательно.       Бумага смялась в кулаке так резко, что ногти впились в ладонь. В груди разлилось то самое чувство, будто проглотил раскалённый уголь, и теперь он медленно прожигал желудок. Чернила въелись в кожу жгучим ядом, который теперь циркулировал в крови вместе с адреналином.       — Паршивец… — шипит он сквозь зубы. Пустому кабинету, теням на стенах, письму с красным воском… всему этому блестящему цирку приличий и обещаний «интимного вечера». Как будто это какое-то треклятое свидание. Как будто у них может быть что-то общее кроме одной правды: один из них охотник… а другой слишком уверен, что останется хищником до конца игры.              Он знает этот клуб на Лестер-стрит.       Знает его дорогие стены и столы для карточных игр под светом хрустальных люстр. Знает смех девушек с приглушёнными голосами. Знает бутылки с виски цвета янтаря…       Хуже всего? Казуха тоже знает, что детектив это приглашение примет.       Что не сможет отказаться.       Что эта проклятая тяга к разгадке перевесит даже инстинкт самосохранения.